Бордель

Короткие звонки, всего на пару минут. Вопросы о самочувствии, неловкие паузы и слова о прощании следом. Это отличается от обычного разговора лишь тем, что сердце изредка замирает. Они так мало общаются… Это неудивительно, гулким сердцам уже не так мало лет, чтобы посвящать себя друг-другу полностью. Каждый увлечен своим: один работой, а другой… непонятно. Зандик честно не знает, слабо представляя быт этого человека. Очередной звонок, мужчина ходит по дому, приложив нехитрое устройство к уху. Это случается редко: и когда звонят, и когда есть немного времени послушать, найти пять лишних минут в расписании на разговор. Работа, работа, дом. То и дело звонивший может услышать шуршание, звон посуды и прочие посторонние звуки. Изредка мужчина останавливается, почему-то растягивая губы в широкой улыбке. А ведь они уже месяц так созваниваются. Аккуратно, обычно в час его свободного времени после занятий Кли. Альбедо всегда собирался на фоне, а Зандик был либо посреди быта, либо аналогично натягивал вещи на уставшее тело. Звонок ставят на громкую. — Давай я приеду? — мужчина затягивает ремень на брюках, после поспешно подходя к телефону, — У меня есть немного времени перед сменой. — Не надо, — из гаджета слышится тихий снисходительный голос. Даже так Зандик улавливает чужую улыбку, — Лучше возьми отгул на какой-нибудь работе.  — Всего пять минут, Бедо, — с замиранием сердца просит мужчина.  Затяжное молчание и осторожное «ладно» по ту сторону. Дотторе сбрасывает звонок, наперегонки с тенью уходя в коридор.  Оно было странным - взаимное внимание. Было странно встречать в глазах вместо отвращения, тёплую радость: получать звонки, где усталый голос юноши уточнял про самочувствие наемника и планы на день, изредка шутил, а ещё реже мог сказать что-то приятное, от чего прядь волос оттягивалась меж пальцев до боли, а взгляд в зеркале становился щенячьим. Альбедо, недоступный, совершенно неокупающий всех затраченных усилий, нравился. Теперь уже честно и искренне. Мужчина вновь признался себе в наличии симпатии, когда водил пальцами по столешнице, а потом, ловя себя на глупости, врал что у него важное дело и сам инициировал прощание. Неопределённый, конечно. Ему нравилось короткое внимание, глупые мысли, но вместе с этим они были не статусны. Зандик не определился, ждёт он каждого звонка, как праздника или они ему сильно мешают. Они не созванивались около двух суток и он уже затосковал. По голосу, по тишине окружающей квартиры и человеку, которого практически не знал. Альбедо ничего не рассказывал, а Зандик и не стремился лезть тому в душу. День... Вроде совершенно обычный: скудные облака на сером небе, отчёт про ученика, отправленный в базу и прикрепленный к личному делу, которое бережно хранилось на старом компьютере. Скрипучие полы. Странно то, что работы на ночь нет. Даже немного одиноко. Дотторе разъезжает по ночам, ведя эту двойную жизнь уже достаточно давно. Следит за питанием, старается не упускать форму, куролесит с незнакомцами в дни, когда после школы нет задач. Сегодня кутить было странно. Почему-то это теперь ощущалось липко-неправильным, так, будто не должно было быть. Теперь-то он остепенился. Вот, за человеком ухаживает, который ему даже искренне нравится. Теперь он под обязательствами верности, да?  Мужчина хмыкает, пиная компьютерный блок, дабы тот наконец отмер от бесконечной загрузки. Не помогает.  Интересно, а о каких обязательствах идёт речь, если второй человек...  Эмоции и чувства были смешанные и неопределённые. Опыт за плечами, различные ситуации и собственные доводы остужали его ревность и пыл. Ревновать было не к кому, злиться тоже не получалось. Но и задумываться о чужой работе ему хотелось меньше всего. Меньше всего хотелось по ночам между выездами занимать себя рассуждениями и глупыми доводами о том, кто и как трогает юношу, сколько денег он за это получит, как тот сядет на чужие колени и кем при этом является сам Зандик, делая уроки с его дочерью в эти часы. Не олень ли?  Монитор погас, завершив процесс обновления. Рабочий день закончился. Зандик поднимается с места и складывает вещи, замечая, что ещё даже не стемнело. Световой день растянулся или он правда закончил раньше обычного? Пустая школа, пыльные полы, учитель прикладывает карточку к валидатору и выходит. Вне кутежей, пьяных встреч и работы делать ему было особо нечего. Времени на хобби, которым бы он мог заниматься, тоже никогда не было. Да и сил тоже. Его максимум - ленивый просмотр новостей и бессмысленных роликов. Даже занятия спортом были расписаны, вздохи свободы совершались четко по расписанию. А когда рабочая сфера, его мечта и одновременно проклятие, выпадала из дня - Зандик оставался один на один с ощущением, что ему скучно, неинтересно и делать совершенно нечего. Быстрый секс, громкая музыка и алкоголь, стоящий в холодильнике, почему-то не манили. Мужчина падает на кровать, молча смотря в потолок. Раньше всё было так просто и легко! Интересно, сколько ещё можно будет губить здоровье в угоду амбициям? Нужно трепыхаться, как птица в клетке, надеясь, что хоть раз решётка приоткроется и перед ним будет выход в мир. Остается надеятся, что «трепыхания» будут не до конца его короткой жизни. Почему-то общаться не получается, даже с теми, кто был бы полезен. Не получается даже с теми, с кем необходимо. Мужчина не нравился «коллегам», по ощущениям даже им, головорезам и убийцам, он казался каким-то «слишком»: слишком жестоким, слишком холодным, слишком одержимым своей сферой. Друзей, даже лицемерно названных, не было. И даже так не получилось пробраться к верхушке. Несколько лет и всё к черту. Никакой пятилетки за день. Сонные, уже даже сумбурные и несвязные мысли о работе разрывает гудок. «Новое дело» - радостно восклицает подсознание. Альбедо. Зандик с секунду смотрит на контакт без аватарки прежде, чем поднять трубку. — Ты занят? — странным голосом раздается по ту сторону.  — Сегодня нет, — тон сквозит улыбкой. Альбедо, точно! Вот и его развлечение на остаток дня, — Есть предложения? — Сможешь забрать меня? — и тихое, судорожное дыхание. Вздохи короткие, тяжёлые и вместе с этим поверхностные, словно человек по ту сторону пытается не задохнуться. — Откуда? — не понимая возможной серьезности, все так же буднично спрашивает мужчина.  Он лишь задумывается, что до этого Альбедо ни разу не просил его забрать, а все встречи были либо строго запланированными, либо происходили по инициативе Зандика. Всё решалось с глазу на глаз, а важные дела... Между ними их не было. Только странные отношения, от которых в животе что-то замирало от ожидания.   — С работы. Прости.  И гудки. Неожиданно громкие на фоне тихого голоса. Будто Альбедо, уязвленный чем-то сбросил трубку посередине ссоры. Прочие звонки оставались без ответа.  Что-то случилось.  Это про себя уже думает мужчина, обуваясь обратно. Сегодня без выходных, так? Дотторе впопыхах залетает в машину. Вуалью за ним идёт тень, а эксцентричный вид подчеркивается нервным взглядом и впадинами под глазами. Заработался, да? По рукам бьёт любимая дрожь адреналина, немеют пальцы. Зандик любит азарт, любит собственный страх, переживания - питается ими, затухая без ярких эмоций. Но ненавидит, когда это происходит не по его инициативе. Это он должен быть своей проблемой, а не кто-нибудь ещё. Сколько раз он лично выводил такого собранного Аня чисто ради того, чтобы они поссорились? Ань был скучен ему своей однообразностью. Дома собран, на работе идеален. Было более чем приятно смотреть, как он выходит из себя и пытается подавить.  — Бред, — отмахивается от мыслей Зандик, не желая сейчас думать про прошлое. Ну что, а теперь ему весело, когда проблемный не он, а другой человек? Блять, нихуя не весело. Он выезжает, пока не понимая случившегося. Избили, изнасиловали? В голове обрывисто проскакивают воспоминания, замазанные, но не стёртые алкоголем и наркотиками: мама. Девушка, которая слишком рано родила. Девушка, которую он маленький встречал избитой на пороге, пьяной, страшной от своего состояния. Которая в детской фантазии рисовалась то жертвой, то монстром. Он мог её отмывать, мог помогать обрабатывать рваные раны. Брезгливости не было, было лишь тихое презрение от крови на полу, которую приходилось вытирать. И презрение за привычный набор вещей, которые всегда были в его доме детства. Мазь, спирт, бинты. Всего пять минут ожидания и десять с лишним названий, вызубренных наизусть. Он готов ко всему. Но почему тогда так скребёт внутри? Пакетик в машине, сердце гулко отдаётся в груди, а Зандик давится эмоциями, стараясь запихнуть их глубже. Не проживает, а так, пинает их в дальний угол сознания, поднимая пыль. «Я на месте. Мне зайти?» Отправляется в общий чат. А в ответ молчание. Абонент пропал из сети ещё утром.  Зандик ждёт ещё с минуту, боясь, что бесценное время течёт сквозь пальцы, пока он смотрит из машины на неприметный переулок. Тихий, ведущий к самому настоящему борделю. Что он сделает, если там происходит нечто ужасное, что он сделает с одним пистолетом против нескольких людей, определенно вооруженных? К сожалению, ничего. Попытается поговорить? Бред, в лучшем случае выдворят, а о худшем думать не хочется. Просто посмотрит ситуацию. Просто постарается быть незаметным или хотя бы естественным, а если что-то случится - придумает находу. Его ведь не подведёт удача? Тихо закрывает машину, идёт с минуту до места. Вдох-выдох. У двери ни вывески, ни опознавательных знаков. Лишь высокий мужчина в непримечательной одежде, словно случайно стоящий прямо в этом закоулке. Дотторе цокает, лишь секундно перебрасываясь с человеком взглядами, подходит, оценивая возможного оппонента. Выше на голову. Охранников всегда берут для статуса, а не для дела, но бороться с ним бессмысленно.  — Закрыто, — чеканят уставше, зятяжно, словно отмахиваются от надоедливого насекомого. Уголок губ слегка дрожит, Зандик тихо выдыхает, поднимая глаза. — За должником. Светлый, низкий. Босс распорядился забрать. — Босс чего? — насмешливо идёт в ответ, на что Дотторе задирает рукав.  К нему присматриваются долго, словно оценивают не только правильность набитых символов на коже, но и сами габариты: похож ли на члена банды, видели ли раньше. Придурок пропускает, а Зандик лишь чувствует, как от напряжения на затылке дыбятся волосы.  — Быстрее, — лишь кидают ему вслед. Охранники никогда не лезут в дела группировки. Не лезут и рядовые посетители, игнорируют, предпочитая не замечать. Пустой бордель ощущается странно. Тихо, стойки пусты, яркий свет не горит. Словно заброшен и никому не нужен, словно тут уже побывала рука порядка, сметя всё на своём пути. Лишь запах странный, перегар. В углу вход в коридор, а там - с десяток комнат известного назначения. В темноте только двери померцивают зелёным - открыты все. Каждая комната одинакова: кровать посередине, тумбы, окно с решёткой, обязательно закрытое и завешанное тяжёлой шторой. Первая, вторая. Зандик снова недовольно издает тихий звук, распахивая дверь за дверью. Третью он даже сначала пропускает, желая осмотреть остальные, но задерживается, замечая отличия. Из под подкладки куртки достаётся пистолет. — Поторапливайся, — звучит резкий голос со стороны выхода.  Да блять! Ещё это на него давить будет, словно накручивая нервы на кулак. В углу что-то юркает, а мужчина заходит в комнату. Перевернуто... практически всё? Постель смята, в слабом свете лишь видны коричневые разводы. На подушках, на постели, на полу. В углу разбитые бутылки, на тумбе шприцы, уже опустошенные. Какая мерзость. Нет, он не боится крови, просто не любит, когда так грязно. Дотторе поворачивает голову. Альбедо, стоящий возле открытого окна, молчит, лишь странно смиряя Зандика взглядом. Мужчина в ту же секунду срывается к нему, на что юноша рефлекторно пытается увернуться. Окурок из чужих рук падает на пол. Разница во внимании и реакции чётко ощутима: Зандик уже закрывает ему рот рукой, пытаясь не дать сказать лишнего, вывернув его ложь против него же. — Быстро отсюда идём, чтоб от тебя ни звука. Он не знает, что больше даёт эффекта, прибавляя блеска в чужих глазах: собственный серьезный тон, тяжёлая рука на рту или пистолет, зажатый свободной рукой, на который так переживающе смотрит юноша.  Боится что ли? Ну и бред, знает ведь, что тот его не обидит. Только если для вида... Альбедо выталкивают из комнаты, буквально выпинывают в момент, когда по коридору уже слышатся тяжёлые шаги. Зандик чувствует, как кровь кипит в жилах, вздрагивая следом за топотом тяжёлых ног охранника. Блять, блять, блять, да почему Альбедо такой медленный?  Мужчина выходит вслед за юношей, тут же цепляя его за локоть рукой. Не так, как мог бы сделать это раньше, лишь легко щипнуть, чтоб обратить на себя внимание. Скорее заключает в тиски, не давая ему вырываться, а тот на зло пытается. Угашенный? Дотторе тянет его сильнее, на что Альбедо тяжело дышит, пытаясь ускорить шаг. Зандик не поднимает голову на охранника, сохраняет несколько раздражённо-остраненное выражение лица. Он пытается выглядеть естественно.  Улица, машина. Чужой недовольный взгляд впивается в затылок, напоминая, что ложь нужно держать до конца.  — Слушай, я подумал, не надо, — звучит с тяжестью, словно говорить очень сложно. Альбедо кашляет, уворачиваясь от прикосновений, — Отпусти, я сам.  Зандик ничего не отвечает, а на слова, что в этой ситуации кажутся ему сущей подставой, просто открывает дверь, толкая обессиленное тело в машину под перебой собственного сердца.  Страшно раскрыться, страшно заиметь проблем, из которых он не выпутается. Уже уверен, что где-то позади улыбается мерзкий человек, готовый доставить ему кучу неприятностей. Что сейчас где-то из-за угла обязательно выскочит местный «Папа», его собственный Босс и всё накроется медным тазом. Проворачивать прямо под носом всех какую-то херню, лишь бы забрать собственного недо-любовника - вот, что страшно. И последствия от этого могут лечь бременем на плечи Дотторе. Бременем, которое нести он пока не хочет.  Щелчок двери, Зандик запирает машину, окидывая отрешённого Альбедо взглядом. Тот поджимает под себя ноги, уводит взгляд под растрёпанные волосы, лишь изредка испуганно поглядывает в ответ. Дотторе отъезжает, быстро прокручивая в голове то, что успел подметить: неловкую, хромающую походку, частый кашель, смятую одежду. Он не видел крови, но чувствовал от него запах спирта и чего-то неприятного. Посмотрел в заднее - Альбедо ёжится на сидении, ища позу удобнее.  А Зандик ёжится, пытаясь не вспоминать мать. Пытаясь отделаться от вкуса адреналина, кровавого запаха в той комнате, от мокрых волос Альбедо, вода с которых капала на одежду. Сделает ещё раз и забудет, как обычно. Всё по чёткому сценарию: проверит глаза, маркер на наркотики, даст таблетки, отмоет от грязи и чужих выделений, перевяжет открытые и мазь на закрытые повреждения. В кровать, воду рядом. И ждать. — Останови машину. Не надо меня везти, — тихо раздаётся с заднего сиденья. — Да помолчи, нас чуть не раскрыли из-за тебя, — раздраженно тянет мужчина, подрезая рядом едущую машину, — Попросил же не мешать, — общается, как с коллегой, который запорол всё задание. — Я не понимаю, — в отражении видно, как юноша машет головой из стороны в сторону, удивленно смотря в сторону водительского. Злит, Альбедо его сейчас безумно злит. Сам попросил приехать - он приехал. Приехал, блять, со всем нужным, рискнул, хотя мог получить и быть выкинутым. И попросил одно - молчать и не мешать. Юноша не смог сделать и это. А сейчас, когда говорить было в самый раз, тот неожиданно сник: вопросы о самочувствии игнорировал, то смотрел в пустоту в ответ на взгляд Зандика, то снова прижимался к сидению. — Ты меня пугаешь, — выдаёт ещё, когда мужчина буквально выволакивает его наружу. А он молчит в ответ, пытаясь подавить желание съязвить. Нравится же страдать и рисковать, нравится чувствовать злость, вариться в переживаниях, так чего сейчас так неприятно смотреть на чужие опустошенные глаза? Неприятно трясти Альбедо за плечи, пытаться рассмотреть зрачки, вспоминая о шприцах на тумбе.  Юноша сопротивляется, предпринимает попытку вывернуться из рук. Дотторе вздыхает и не находит выхода лучше, кроме как погрузить неблагодарное создание на себя. Может рыпаться сил не останется? Возьмёт тело измором и дело с концом. Дверь в машину он закрывает уже ногой. Сложно. Сложно идти, когда тебя куда-то пинают и пытаются закричать на всю округу так, словно он его не спасает, а убивает.  — Да перестань уже, я помогаю, — шипит Зандик, пытаясь вывернуться и закрыть чужой рот снова. Да, он точно угашенный! — Сука, помолчи, — челюсть норовит вылезти из ладони, но та лежит крепко, наверное, даже приносит боль юноше. Дотторе не думает об этом сейчас.  Мужчина не видит своё поведение со стороны, не понимает чужого страха. И главное - не знает, почему он появляется, когда Дотторе делает всё, в его понимании, чтобы помочь. Когда ему не пойми чем вытаскивали пули, он меньше рыпался, чем этот. Тяжёлая дверь подъезда поддаётся, ключи чуть не выпадают из рук вместе с маленьким пакетом. Да блять! — Отпусти меня, — когда рука спадает со рта, Альбедо неаккуратно дёргается, говорит явно из последних сил уже хриплым, сдавленным голосом. Мужчина будто не слышит, совершенно не обращает на него внимание, — Перестань, Зандик, — юноша дёргается ещё раз, снова и снова.  Действия эти такие отчаянные, что даже раздражает. Слишком отчаянные для рядовой ситуации. После очередной просьбы отпустить, так и хочется просто выронить Альбедо из рук, чтобы тот почувствовал, как сильно Дотторе упрощает ему задачу. Доползти - вот единственное, на что Альбедо способен без помощи. И вместо благодарности, хотя бы вместо немого принятия, тот относиться к нему так, словно Зандик делает хуже! А он ведь помогает! Он лучше знает, что нужно делать в такой ситуации, он уверен. Юноша в неадекватном состоянии, слушать его нет смысла. Он несет полный бред, никак не отражающий реальное положение дел.  Чужая рука летит куда-то в висок, заставляя крепче прижать тело к себе. Ну сколько можно? Откуда в нём столько энергии? Сам Дотторе останавливается на третьей лестничной клетке, чтобы перевести дух. Раздражение уже не получается скрывать, мужчина хмурится, серьезно смотрит на Альбедо, замечая, как тот ёжится под этим взглядом. Будто старается сжаться, спрятаться, поджать ноги ближе к себе и убрать взгляд. Что ему не нравится на этот раз? Как смотрит? Да может не надо руками махать, тогда и смотреть будут по-доброму. Дотторе уже не следит за тем, причиняет ли ему боль.  Тело в руках дрожит, но больше не двигается. Испугался? Сам виноват! Нечего кусать руку, с которой кормят.  На запястье болтается небольшой пакет из аптеки, при каждом неаккуратном движении создавая ещё больше шума.  Зандик крепче перехватывает соскальзывающего юношу, громко дышит, хмурится, как можно сильнее сжимает чужое тело, показывая этим своё недовольство. Нервы на пределе, а с каждым новым шагом раздражение только возрастает. Мужчина искренне не понимает почему Альбедо вообще сопротивляется. Он же делает всё! Так почему тот не может просто успокоиться? Взять и отпустить ситуацию, как отпускал себя сам Дотторе в руки неуклюжих, но желающих помочь, товарищей, что штопали его дешёвой иглой и спиртом. А этот?  Неужели это так сложно? Взять себя в руки? Он не понимает. Не понимал мать, не понимает и Альбедо сейчас. Ему было больно? Зандик устранил источник боли, упрощая передвижение - без особого труда взял того на руки. Теперь-то что не так? Больно от того, что схватили в тиски? Не надо было рыпаться. Причина и следствие, всё. Чувство моральной правоты легко покупается на аргументы. — Ты можешь быть тише? — недовольное шипение срывается с губ. Чужие судорожные вздохи эхом отдаются от бетонных стен подъезда, чередуясь с еле-слышными всхлипами. Это не было громко, Альбедо не кричал и больше не пытался выпутаться. Скорее боялся лишний раз шелохнуться, обратить на себя чужое внимание. Просто Зандик постепенно входил во вкус, давил сильнее, даже не пытаясь войти в положение. Ведь сложно сдерживаться, когда тебя так незаслуженно осуждают. Дотторе чувствует себя правым. Он вообще не обязан был приезжать, не то что таскаться с тушей по этажам! Он игнорирует просьбы отпустить, неаккуратные действия, что поставят на нём синяк. Эмоционально отстраняется, не видя в этом проблемы. Если Альбедо на эмоциях, значит должен быть кто-то конструктивный, так? Кто-то, кто сможет думать за них обоих. Зандик вынужденно становится этим человеком, не понимая, от чего он чувствует раздражение, а не то самое сочувствие? Лишь не сжимает так сильно, как до этого. Переборщил? Возможно, но заслуженно. Неужели случилось то, чего он так старательно избегал? Зандик так и не обдумал своё отношение к чужой работе, так и не принял для себя универсальное решение. И мысли, не успевшие сформироваться в единое мнение, наглядно выражались в его действиях сейчас. Он зол. Но не на юношу - на свою покладистость, привычку терпеть и ревновать. Будто ему нравится быть «послушным мальчиком», отпуская своего партнёра кутить, пока сам сидит дома в скуке, ожидая звонка. Будто Альбедо сам это выбрал. Когда родной порог наконец замаячил где-то перед глазами, а мучение, длинной в пять этажей, плавно подходило к концу, в нём словно открылось второе дыхание.  Он прекрасно понимает, с чем имеет дело. Обстановка в той комнате говорит всё за себя, а состояние Альбедо кричит громче любых слов. Но этого мало. Зандик даже искренне сочувствует ему, правда. Только выражает это по-своему. Что тут плохого?  Он никогда не был хорошим помощником, хоть и был отзывчивым по своей природе. В незначительных вещах он был хорош: ярко выражал сострадание, ухаживал, охотно шёл на контакт, выполняя любые просьбы. Но кажется в этом была неестественность, кажется, настоящее лицо открывается в таких ситуациях, да? Дотторе был беспристрастен, мало обращал внимание на свои и чужие эмоции, желая лишь скорее решить проблему. Как только чужие проблемы обретали градус серьезности, он сразу терялся, испытывая скорее раздражение, нежели сочувствие. Свои проблемы он решал сам, так почему другие не могут? Ведут себя, словно дети. Но даже им спуску он не давал, особенных нет. Что-то ёкает, когда он вспоминает, что, вообще-то, Альбедо таскался с его пьяной тушей даже когда их ничего толком не связывало. Сердце замирает, отдаваясь острой болью в некогда израненных конечностях: ещё совсем незнакомый юноша трясся над кровоточащим телом, вынужденный проверять наличие дыхания у, тогда ещё, странного и опасного Зандика. А ведь он был аккуратен, старался не навредить из-за бушующих эмоций. Неприятные ощущения расходятся по всему телу, слабо заменяя собой нарастающую злость. Ему стыдно за те моменты, когда он не смог помочь себе сам, когда он…  Мужчина машет головой из стороны в сторону, словно сбрасывая лишние воспоминания. Только хмурится сильнее, поджимает губы, одновременно пытаясь открыть входную дверь и удержать напряженное тело на руках. Получается откровенно плохо, но получается!  Альбедо он ставит на пол прямо в уличной обуви, пока не занимая себя тем, чтобы разуть его и раздеть. Зажигает весь верхний свет, с силой отбрасывает надоевший пакет в сторону, запирает дверь, пряча ключи куда подальше. Руки не слушаются, видно устав от долгого напряжения. Сам по себе юноша не тяжелый, Зандик понял это ещё в новогоднюю ночь. Но вот брыкающийся, старающийся всячески избежать прикосновений, переодически оставляющий ссадины и синяки, Альбедо был тем ещё испытанием. Как дикое животное и только. У Дотторе наконец появляется секунда, чтобы выдохнуть и рассмотреть нежданного гостя: стоять у него получается откровенно плохо - резко оказавшийся на своих двоих, юноша приваливается к стене, ища в ней опору; то ли от страха, то ли от яркого света, Альбедо закрывает лицо ладонями, прячется в вороте куртки, едва ли не перекрывая себе кислород.  До слуха то и дело долетает чужое судорожное дыхание. Снова начинает раздражать. Зачем настолько драматизировать? Альбедо ведёт себя так, словно это он тащил тело на пятый этаж, а не смирно лежал на руках всё время. А он даже с этим не справился - просто смиренно лежать! Почему просто нельзя вести себя нормально? Зандик выдыхает, предпринимая первые попытки вывести юношу на диалог. — Альбедо? — зовет, наивно полагая, что тот поведется на доверительный тон и резко сменившееся настроение, — Я хочу помочь, поговори со мной.  Молчание. Тело перед ним трясётся, предпринимая отчаянные попытки устоять на ногах. Не верит. Зандик недостаточно естественно играет? Альбедо ведет себя странно, мужчина никогда не видел его таким. Первая мысль - он под чем-то. Это самый вероятный исход: Дотторе прекрасно знает, что за люди пользуются услугами эскорта; ещё он знает, что моделям легче пережить это под психотропными, что, конечно, обосновано. Альбедо играет с таблетками - растворяет в напитке и уводит гостя отсыпаться в привате. Разумная схема, не докопаешься. Но в этой игре… неужели Альбедо никогда не пытался поменяться местами с клиентом? Даже в первое время? Легче отключиться и не помнить, что с тобой делали, чем вызывать клиенту скорую из-за передоза. Молчание не делает лучше, Зандик подтверждает догадки ещё и логическими рассуждениями. Стоит проверить хотя бы зрачки… — Открой глаза, открой, — говорит чётко, разделяя каждое слово, дабы тому было легче воспринимать. Сначала слабо, а потом с ощутимым нажимом, убирает ладони от лица, держит их где-то внизу, крепкой хваткой сжимая оба запястья. Пальцами одной руки он раскрывает его глаз, не давая жмуриться. Неаккуратно, местами грубо, он выводит Альбедо на свет, — На лампочку, — командует, не терпя отказов. А затем наблюдает, как податливо сужается чистый зрачок, — Тебе ничего не давали? Порошок, таблетки, может, курил что-то? — опять молчание в ответ, которое мужчина терпеливо игнорирует, — Тебе нужно умыться. Идём. Про себя подмечает, что тестер в пакете. Потом проверит точно. Стоит попытаться взять его за руку, как Альбедо дергается, пытаясь уйти в сторону. Юноша даже не смотрит на него, избегая любого контакта. Только прижимает свободную ладонь к груди, только молчит, поджимает губы, плохо скрывая подходящую истерику. Дотторе хмурится, старается подавить агрессию, вместо этого несколько неаккуратно сжимая чужую ладонь.  — Я сказал: в ванную, — по отдельности проговаривает каждое слово, чувствуя нарастающую неприязнь.  — Мне больно, — так тихо, едва слышно. Зандик внимательно смотрит на него: юноша снова жмурится, после чего по щекам тонкими струйками стекают прозрачные капли. Он тянет руку на себя, но всё безуспешно, — Пожалуйста… — Тебе нужно привести себя в порядок, — ему приходится делать над собой усилие, говорить спокойно, пускай с губ и сходят слова, похожие на шипение, — В ванной примешь таблетки, плохо не будет, — Зандик снова тянет чужую руку на себя, встречаясь уже с откровенным сопротивлением - юноша стопорится, оборачиваясь на дверь.  Терпение на исходе.  Дотторе резко тянет его за руку, прямо в уличной обуви ведёт по чистому полу, не обращая внимание на нарастающие всхлипы и какие-то тихие, едва различимые просьбы.  В ванной комнате закрывается дверь. Одним движением мужчина снимает с себя всю верхнюю одежду, бросая её куда-то в сторону, а через секунду тянется уже к Альбедо. Тот резко отстраняется, звонко ударяясь головой о кафельную стенку.  Дотторе нетерпеливо цокает, видя, как юноша делает себе ещё хуже. Ну сколько можно упираться? Прошло столько времени, а Альбедо все ещё ведет себя неадекватно. Зандик пытается помочь, но вместо благодарности получает скулёж и препирания, как от маленького ребёнка. — Перестань, — уже громче возмущается мужчина, быстро теряя самообладание, — возьми себя в руки. Стоит потянуться к чужой куртке, как юноша с новой силой начинает отмахиваться от рук, даже умудряется оцарапать. Не больно, но неприятно. — Да что ты делаешь? — слух режет испуганное, неприятно-громкое восклицание, — Прекрати! Не трогай меня, не надо, — Альбедо зажимается, отворачивается, всячески не даёт Зандику и шанса схватиться за одежду, — Я виноват, я знаю, только не трогай меня!  — Да я же, блять, помочь пытаюсь! — вторит ему мужчина, окончательно теряя всякое самообладание.  Руки трясутся, застёжка на куртке не хочет поддаваться. От того, что он большую часть времени удерживал юношу или от нервов? Альбедо дергается, от чего движения становятся совсем неаккуратными.  Наконец замок поддаётся. Мужчина громко ругается, уже не старается сдерживаться, срывая верхнюю одежду сразу же, как только появляется возможность. Что-то трещит. Купит новое, плевать. Дотторе затихает, стоит легкой куртке остаться у него в руках. Немая сцена. Он переводит взгляд с куртки на юношу и обратно. Альбедо впервые стоит перед ним полуобнаженным, пристыженно зажимается, игнорируя чужой суровый взгляд. Теперь Зандик может видеть всё, что тот так отчаянно прятал: следы от удушья на шее, только наливающиеся синяки на щуплой фигуре, которую Альбедо всегда тщательно скрывал, порезы неизвестного происхождения, отпечатки от укусов, местами засохшая кровь.  Юноша снова замолкает. Зандик широко раскрывает глаза, потеряв всякое оправдание своим действиям. Альбедо поднимает заплаканные глаза к чужому лицу и смотрит так напористо, что сразу становится не по себе. К мокрым щекам неаккуратно липнут светлые волосы, от чего юноша выглядит беззащитным и даже диким. Красный нос и веки, слипшиеся ресницы, надрывы в уголках губ - Дотторе видит всё, что старательно игнорировал в желании быстрее решить проблему.  Зандик бы мог разразиться тирадой о человеческой жестокости, но не ему о таком говорить. Он не играет роль умного взрослого и не пытается встать в учительскую позицию, отправив нерадивого ребенка в угол. Ему не мерзко, не противно от отобранной сейчас мнимой чистоты и непорочности чужого образа, просто... Лицо от чего-то меняется, словно потянулось вниз. Ох, Господи. Эскорт состоит из этого. Выбирая человека в эскорте - ты знаешь, на что идёшь. Лишь человек этот не должен отвечать за твои глупые ожидания и надежды. И на что он вообще злился? На то, что Альбедо после такого просился домой? Или на то, что эмоции сдержать не смог? Что испугался жестокости? Звенящая пустота. Он смотрит на Альбедо, а юноша прожигает в нём дыру круглыми, требующими что-то, глазами. И мужчина не выдерживает, резко теряет все свои силы, съеживается, пристыженно отворачиваясь, как нашкодивший ребёнок. Он поправляет волосы, молча отходит.  Вспылил. И вспылил на кого и когда? Блять. Зандик не учится на ошибках, из раза в раз оправдывая их помощью. Каждый раз он думал, что знает лучше, и с людьми это никогда не оправдывалось. Так было с матерью, так происходит и сейчас с Альбедо. Он опускает голову вниз, отчаянно сжимает ладони в кулаки, пытаясь, хотя бы, не сделать ещё хуже.  — Извини, — Зандик жмурится, — Я сейчас принесу тебе таблетки и всё нужное.  Какого же урода родила та женщина?  Мужчина забирает свои вещи, поспешно выставляя их в коридор. Там же цепляет пакет и ставит его на стиральную машину.  — Одежду тоже сейчас принесу. Зови, если нужна будет помощь, — тон смягчается, как и все его действия. Даже замедляются, слабеют. Вот только теперь повисшая тишина сопровождается пустым, совершенно безжизненным взглядом собеседника, направленным куда-то в пол. Мужчина поджимает губы, ждет пару секунд, быстро понимая, что ответа не будет, — Я волнуюсь, — и снова без реакции. Зандик заходит снова, но в этот раз находит юношу уже сидящим на полу. Тонкая, некогда светлая, словно сияющая в его глазах, фигура опирается на стену, поджимает ноги ближе к себе, прячет лицо в коленях. Обычно приятные, мягкие и пушистые волосы теперь спутаны до безобразия, мужчина не представляет насколько больно будет разбираться с этим. Юноша почти не двигается - только периодически вздрагивает, после чего становятся слышны рваные вздохи и кашель. Фигура больше не смотрит на него и, наверное, так даже лучше. Зандик не вынес бы ещё одного прожигающего взгляда, не вынес бы ещё одного удара колючего чувства вины. Лучше быть избитым юношей, чем совестью. Он оставляет одежду, желая поскорее удалиться.  Тут бесполезно что-то делать, Дотторе знает. Нужно было жалеть и гладить тогда, в самом начале, а не сейчас, когда юноша уже боится его. Зандик выходит за дверь, тратя ещё немного времени на то, чтобы вслушаться в происходящее за ней. Те же неразборчивые всхлипы, судорожные вздохи, короткое молчание, а затем щелчок в замочной скважине. Закрылся… Мужчина недоуменно оборачивается, понимая, что сейчас даже не сможет зайти туда, если что-то случится.  Чужая истерика усиливается, что только подстегивает неоднозначные чувства внутри. Зандик плохо осознает происходящее. Мысли путаются, он не понимает что им движет. Нужна вода, наверное, это поможет. Как в бреду, мужчина идёт на кухню, хочет успокоиться, хотя бы притупить эти эмоции.  От Альбедо его отделяет одна ебаная дверь. Всего одна. Выбить несложно, сложно объясниться потом после всего. Крошечный замок и тонкая фанера. Альбедо там, в душной маленькой комнате, разобранный по частям, разбитый и сломанный. А Зандик здесь, не может даже ничего сделать. Попытался уже… стало хуже. Он не знал - единственное оправдание.  Кружка стремительно ударяется о кафельный пол, разлетаясь на мелкие осколки. Слишком громко. Как он мог не знать? Идиот. Столько разной жести видел, а тут вдруг не знал? И что, даже не догадывался? По его состоянию, по слезам, по просьбам не трогать?  Зандик переворачивает и без того скудную кухню, быстро входя в кураж. Ему не было бы так мерзко, если бы он поступил так с любым другим человеком. Дотторе тянет за прозрачную скатерть на столе, быстро понимая, что ему этого мало. Новая вспышка агрессии, да такая яркая, что мужчина мало осознает себя в моменте. Вслед за разбросанными вещами идёт стул, летящий прямо в стену. Ему все равно на содранную штукатурку, все равно на поломанную мебель.  Там за дверью человек, с которым он обошелся до ужаса неправильно. Зандик вспоминает все тихие просьбы, вспоминает «ты меня пугаешь». Тошно от себя.  От стула с хрустом сбивается ножка. Он хочет разломать что-то ещё. Дальше посуда. Из шкафчика достается одна за другой стеклянные чашки и кружки. Осколки разлетаются по всему полу, больно царапая его. Уже не руками, а оторванной ножкой, словно битой, он продолжает разрушать всё вокруг.  Он ненавидит это чувство. Ненавидит отказ от прежних привычек, ненавидит связывать себя с кем-то всерьез. Но ему так нравилось чувствовать себя нужным и принятым. Нравилось быть выбранным тем самым недоступным, эмоционально отстранённым человеком. Это как достижение, его личный трофей. Он заслужил чувствовать себя принятым. Дотторе легко отвлекался на однодневок, на проституток, случайных знакомых, чтобы удовлетворить свою потребность быть нужным. И ему хватало. Правда хватало.  Зачем нужен был весь этот спектакль? С ухаживаниями, с широкими жестами? Зачем полез туда, где явно не вывезет? Что-то капает с рук, такое мокрое и неприятное. Дотторе отвлекается, замечая, как вдоль запястья стекают две аккуратные струйки крови. На секунду боль отрезвляет, в голове возникает разумный вопрос: что он делает? Ломает квартиру из-за другого человека? Он хмурится, снова чувствуя подступающую агрессию. Сознательность притупляется. Это всё не то. Нет-нет-нет, ему же так нравилась эта незамысловатая игра. Недоступная шлюха, что может быть смешней? Альбедо… такой непоколебимый. Ему дается всё легко, так? Сколько ещё таких же наивных бегают за ним, как собачки на задних лапах?  Зандик не замечает, как посуда заканчивается, а «бита» в его руках переходит к полкам. Он ломает все на своём пути, хрипит, мечется из стороны в сторону, как дикий зверь. От отвращения впору лезть на стену. Одна за другой с полки летят вещи, оружие, горшок с засохшим цветком. Он добивает это уже на полу, больше не обращает внимание на собственную кровь на ладонях, на оцарапанные осколками ноги. Продолжает, пока взглядом не цепляется за отцифрованную галлограму.  Мама. Хочется ударить себя. Осознание больно бьет в грудь, заставляя его согнуться пополам. Опять не получилось себя контролировать, опять он сорвался, опять всё испортил. У него был шанс в этот раз сделать всё правильно, был шанс на будущее с другим человеком.  Почему он так плохо поступал с ней?  Поломанная ножка от стула падает на пол. Зандик замирает. Почему позволил себе сорваться на Альбедо?  Все руки в царапинах и мелких синяках. Он внимательно осматривает свои пальцы, вслушиваясь в тишину квартиры. Ни криков, ни всхлипов. Пустота. Дотторе открывает окно, высовываясь туда же. Дышать нечем. Только сердце колотится так быстро: тук-тук, тук-тук.  Кровь шумит в ушах, он успокаивается далеко не сразу. В мыслях пусто-пусто, словно не было ничего. Выпустил эмоции, но какой ценой?  В звенящей тишине щелчок поворачивающегося замка слышится предельно чётко. Только успокоившийся пульс снова ускоряется, мужчина, кажется, напуган. Зандик подрывается, в одно мгновение преодолевая расстояние от кухни, до злосчастной двери. Что он скажет сейчас? Что сделает? Самое главное, как не навредить юноше сильнее?  Внезапно Зандик понимает, что Альбедо никогда не был таким сильным и сдержанным, как он про него думал. Сейчас, стоя перед мужчиной в его футболке, он выглядел таким маленьким - серая ткань сбивалась в своеобразные складки, но в целом выглядела на нем, как кусок простыни. Из-за широкого горла этой незамысловатой вещицы было видно всё: багровые отметины на шее, яркие следы от удушья, свежие, будто только нанесенные, царапины. Красный след на челюсти сильнее сбивает с толку. Ему было так больно? Но почему не сказал? Говорил. Хлесткой пощечиной ударяет осознание - Альбедо говорил.   Только сейчас Зандик понял, что это не дается ему легко: воспитание дочери, работа и клиенты, опрятный вид, внешняя непоколебимость. Сейчас, когда Альбедо сжимает ладони, когда потирает дрожащими пальцами красные глаза, когда поправляет торчащие мокрые волосы, внезапно потерявшие свою мягкость и пушистость, когда приваливается к стене, видимо не вынося боли в ногах. Сейчас он совсем не выглядит сильным.  Внезапно Зандик чувствует себя таким виноватым. За себя, за свое поведение, за те грязные мысли о нём. Он чувствует себя полным идиотом. При одном взгляде на Альбедо становится так стыдно! Ему очень стыдно! Хочется броситься в ноги и умолять простить его, вот только за что? Ему кажется, что избегая этой маленькой детали, он избегал саму суть этого человека: юноше никогда не было легко, он просто неплохо справлялся. Или делал вид, что справляется. Альбедо смотрит нерешительно, но так же пусто, без блеска. Робко кусает губы, не имея никакой воли начать разговор. И под этим взглядом голубых глаз становится очень плохо, так горько и обидно. Мгновение останавливается, словно Зандик не может пошевелиться. Он понимал природу любого насилия, понимал, что в их мире, кто сильнее, тот и прав. Часто он применял то самое насилие, часто его применяли и к нему - это нормально в его жизни, бить и быть избитым. Ужасно редко мужчина сталкивался с тем, что не может дать отпор. Каким-то чудом он остался жив, так ещё и за годы не заработал инвалидность. В работе понятно, а с близкими людьми?  Что он чувствовал подростком, когда мать срывалась на него? Неужели не мог дать отпор слабой женщине под дозой?  А что чувствовал, когда очередная ссора с Лоне заканчивалась чужим всплеском агрессии? Правда ничего не мог сделать или только оправдывался? Дотторе выдыхает, хмурится, будто решает задачку в голове. Он мог проявлять насилие в ответ на насилие с близкими, но не делал этого. Не потому что был слабее, совсем нет. Будучи высоким мужчиной в солидной форме, он часто забывал, как это - быть слабее. Зандик всегда мог перечить, всегда мог физически дать отпор человеку, его никогда это не беспокоило всерьёз. Он знал, что может убить. Он не может представить, чтобы его принудили делать что-то силой. Не с помощью манипуляций или игре на чувствах, хитростью, как делал Лоне, а именно силой.  Альбедо, такой встревоженный, поджимает под себя босые пальцы ног, явно чувствуя себя неуютно. И сейчас, смотря на юношу в таком виде, Дотторе понимает, что при желании может просто задушить его. Ему никто не воспротивится, никто не даст серьезный отпор. Он может сделать это голыми руками, не нуждаясь в особой подготовке. Просто сомкнуть руки на шее и всё. Мужчина мог сделать это в первый день их знакомства, мог и после, когда они оставались вдвоём. Дотторе мог сделать что угодно, просто потому что он больше и сильнее. От этой мысли становится не по себе. Зандик делал так раньше - ломал трахею кому-то по работе. Он слишком хорошо может представить тепло чужой кожи, как в последний раз бьются жилки под пальцами, как с губ слетает хрип или неразборчивые просьбы, как мокнут чужие глаза, какой обреченный, полный страха, взгляд он может получить. И представлять на этом месте полюбившиеся голубые глаза совсем не хочется.  Нет, не так.  От одной только мысли об этом хочется ударить себя. И ему неприятно от осознания в каком мире живёт этот юноша. В мире, где каждый прохожий, каждый случайный клиент может навредить, только если у него будет такое настроение. Абсолютно ничего больше не остановит человека, достаточно только желания. И ему так стыдно за себя: за сильного и опытного наемника, который решил, что имеет право применять силу с близкими.  Он не задумывался об этом, но сейчас неожиданно понял, почему Альбедо избегал его всё время. Юноша всегда чувствовал себя некомфортно, оставаясь с Зандиком вдвоём, страшился прикосновений, предпочитал не привлекать к себе внимания, вёл себя тихо и неприметно. Дотторе наоборот искал встреч, не прятал волосы яркого цвета, на людях делал вид уверенного и даже надменного человека. Разница очевидна.  Зандик не хочет делать ему больно, совсем нет. Сердце начинает щипать от одной только мысли об этом. Мужчина бы никогда не причинил боль своему близкому, никогда не сделал бы это из личной прихоти. Но сегодня почему-то сделал. Это произошло так просто и естественно, словно всегда было с ним. Одна эта мысль пугает.  А как же остальные? Есть много людей, которые могут просто захотеть причинить вред. Люди, в целом похожие на Зандика, с единственным отличием в желании сделать этому юноше плохо. И Альбедо никак не сможет воспротивиться чужому желанию. По крайней мере, именно так думает Зандик.  — Зандик, — хриплый голос тихо зовет его, в молчании квартиры ощущаясь не шепотом, а криком.  Мужчина выставляет руки перед собой, под непонимающий взгляд он опускается на колени. А Альбедо прижимается к стене так, будто может слиться с ней сейчас. Наверняка ему тоже стыдно. Зандик почти уверен, что они испытывают одну эмоция на двоих.  — Пожалуйста, — голос тихий, такой виноватый, будто он сделал что-то непоправимое, будто он своими руками сломал этого юношу. Ему правда так кажется, — Пожалуйста, прости меня. Альбедо явно напуган и удивлён.  — Зандик, нет, — не просьба, а команда. Он цепляется за его руки, пытается спровоцировать мужчину подняться, — вставай, — юноша быстро и поверхностно дышит, непослушными пальцами пытаясь отстранить Дотторе от себя. Голос, вслед за конечностями, дрожит и надламывается, скатываясь в шепот, — Не надо… меня… трогать.  Зандик прижимается к чужому животу, встречаясь со слабым сопротивлением. Обнимает, по обыденному прижимая юношу к себе. Альбедо замирает в одном положении, сжимает и разжимает ладони, явно не понимая как себя вести. Поднимает голову вверх, словно стараясь вылезти из кольца рук. Пальцами упирается в чужую голову, тянет её назад, пытаясь уйти от прикосновений. — Отпусти меня. Ничего не выходит, мужчина стоит на своём. Только сопротивление длится недолго. Юноша замирает в одном положении, не убирая рук с его головы. То и дело он срывается на прерывистые вздохи, но больше не говорит. Так стыдно и так больно. В груди загорается огонь, когда мужчина думает, что там, где он целовал и гладил, кто-то бил и царапал.