Бордель

Обставленная чёрными зеркальными поверхностями, огромная, тёмная комната, сплошь и поперёк усыпанная небольшими цилиндрами. Свет исходит только от переливающегося сияния внутри этих маленьких колбочек, в остальном кромешная темнота. Тут пахнет… ничем. Зандик чувствует только свой одеколон, слабо исходящий от заношенной рубашки. В остальном - почти полное отсутствие света, запаха, осязания. Будто мир просто замер.  Мужчина останавливается на месте, заостряя внимание на одном экспонате. Внутри цилиндра слабым светом переливалась искусно выполненная копия цветка лилии. Зандик лишь интуитивно понимал, что цветок не мог быть таким крошечным, чтобы уместиться в колбу, но до конца не был уверен. Очертания стебля и аккуратных лепестков от чего-то манили его, заставляя завороженно смотреть, не отрывая взгляда от переливов цвета.  Он бывал в этом месте много раз - исследовательский институт, своим видом больше напоминающий музей. Здесь была и имитация шумного, наполненного светлячками, леса, и искусственный песок, точь в точь напоминающий морской, и просторная экспозиция, наглядно показывающая всю солнечную систему. Но одну комнату Зандик любил больше всего.  Десятки, сотни разных видов растений, животных, микроорганизмов. От маленькой ящерки, до точной копии археи. Мужчина видел это множество раз, но никогда раньше не мог дойти до конца - уставал ходить или торопился по делам, думая, что когда-нибудь потом сможет досмотреть выставку.  В зале пусто. Только темнота, только сотни колб, только одинокий мужчина, завороженно смотрящий на плавно переливающийся свет. Глядя на такую же одинокую лилию, он с удовольствием подмечал про себя, что сегодня дошёл до конца.  Всегда было мало времени. Всегда он куда-то торопился, всегда что-то хотел успеть, достигнуть чего-то, оставить свой вклад. Новая должность, своя семья, дети. Он отчаянно хотел обжиться всем, что есть у обычных людей, чтобы хотя бы на толику чувствовать себя полноценным членом общества. В этой спешке Зандик успел обустроить два дома, из которых один оставил бывшему партнеру, а второй своими руками разнёс в щепки. И даже полезные связи пригодились: продвижение по службе близилось, что вводило в небольшой мандраж. Руки начинали мелко трястись, стоило только подумать о том, что совсем скоро он будет занимать почетное место, близкое к Боссу. Он улыбался, представляя себя загруженного делами, важного и признанного. Но улыбка стиралась, стоило вспомнить об условиях этой сделки.  А ведь ему почти тридцать. Ещё каких-то жалких два года и мужчина официально войдет в тот возраст, когда будет чем-то обязан обществу. И он не против, совсем нет. Дом, семья, стабильная работа - это несбыточные, но такие сладкие мечты. Он давно уже осознал, что ему приятна такая штука, как семейный быт. Зандик отчаянно хотел оставить что-нибудь после себя, эгоистично мечтал отправить в мир человека, с его набором генов. Глупо, наивно и очень, очень эгоистично. Просто хотелось думать, что он будет так жить и после смерти. На что бы он тогда обрёк это маленькое существо?  Это уже неважно.  Думая об условиях сделки, Зандик млел и дрожал. В крупных вылазках он почти не участвовал, предпочитая работать в одиночку или с парой проверенных ребят. От чего-то в подобных коллективах ему всегда доставалась лидирующая роль, что тешило эго, но не давало спать по ночам. С удушающим спокойствием мужчина сам шёл на верную гибель, но всегда возвращался. А вот его подчиненные нет. Наконец, он отводит взгляд от блестящего силуэта лилии, отчаянно не понимая, почему он чувствует дежавю, смотря на неё. Нежная, светлая, манящая.  Мысленно он прощается с этим местом, с удовольствием подмечая, что наконец успел посмотреть всё. Перед смертью не надышишься, а так хотелось. Мерные, созвучные стуку сердца, шаги, отдаются по кафельному полу, резонируя со стенами в пустом пространстве.  Раньше идти на смерть было проще. Раньше, когда он не цеплялся за жизнь, когда люди вокруг вызывали только отторжение и неприязнь, когда он нарочно не строил планы на будущее. Его ничего не держало, вот и всё. Ничего, даже любимый тогда человек. Сейчас же ему было страшно.  Череда случайностей и неаккуратных действий привела его к удивительному исходу - взаимности, которой он так долго добивался. Но стоит ли его карьера, вся его жизнь, поставленная на кон, ласковых, почти невинных прикосновений, будто нечаянно оброненных в ту ночь?  Мужчина вежливо улыбается сотруднику института на выходе, мысленно загадывая вернуться сюда снова. Хочется показать это место маленькой девочке, которую Зандик от чего-то признавал породнившейся сердцу. Быть может, дело в том, что она всегда напоминала его самого в детстве? Или из-за поразительной схожести глаз, встречающейся лишь у единиц? А может, школьные проблемы заставили его так считать? Зандик не знал.  Она никогда не посчитает его равным отцу, но ему бы хотелось думать, что это маленькое создание – его часть. И она запомнит его, обязательно запомнит. На телефон приходит какое-то уведомление с клиники, куда обычно обращается Зандик. Он смахивает сообщение с экрана, не обращая внимание. Наверняка какая-то бесполезная рассылка.  Собственное дело и долг не ждали. Он захлопывает дверцу машины, предполагая, что и эту красавицу осталось недолго лицезреть. Дотторе бы хотел, искренне хотел уйти из бизнеса. Но он бы уже не смог отмыться от такой жизни.  Лаборатория находилась в самой грязной, захламленной части гетто. Дотторе не сунулся бы туда в здравом уме никогда, если бы не задание. Оно обещало так много и вроде требовало так мало. Разбить маленький картель, когда вас несколько опытных наёмников будто было так просто. Он понимал, что это была собственная излишняя самоуверенность, что постоянно оборачивалась ему неприятными последствиями. Гетто жило по своим законам и правилам. Оно было будто отделено от столицы мусорной стеной. Нижние брезгливо относились к таким, как Зандик и его ребята, а обыватели мечтали выбраться. Мужчине тут нравилось. Анархия и практически полная безнаказанность подбивали ничего не бояться и творить, что душе угодно. Всем занималась группировка, даже охраной на улице служили её члены. Сюда никто не ехал, в такси он видел головорезов за рулём, а скорая игнорировала. Смертность огромная. Но в этом было что-то такое, что дарило ощущение: он живёт! Никому не нравилось, когда со своим уставом лезли в их дом. В центре тоже были свои картели, но менее масштабные и опытные. Полиции там много, просторов - мало. Когда один из таких попытался заполучить контроль на нарко-рынке трущоб - верхушка не могла просто так это оставить. Новый препарат Анаксидин, производное от простого вещества в таблетках от головной боли, анаксида, произвел фурор среди торчков всех мастей. Его смешивали с чем-то токсичным и обещали эффекты, ярче ЛСД. Мужчина морщился, видя перед собой зеленоватую мутную жидкость в пробирке. Её принёс один из отряда, кладя на стол. К сожалению, купил, а не украл прямо из лаборатории. Так бы не пришлось ничего делать... Им нужно найти место, откуда Анаксидин попадает на улицы. Зандик раскладывает на столе карту с помеченными на ней лабиринтами остатков цивилизации. Лоне не помогал из принципа, даже в мелочах. О чем бы Зандик его не попросил, он слышал только «всё сам». Это было дело Дотторе и только его ответственность. Пришлось даже выйти на продавца, у которого он раньше закупался сам. У барыги под крышей как раз недавно в шопе был Анаксидин, о чём Зандику нагло сообщило уведомление от виртуального магазина пару дней назад. И зачем он только оставил эти уведомления? На черный день? Тот точно знал, откуда его взять. Но мужчина лишь покачал головой, говоря, что закупает поставки у другого, а сам просто ставит наценку. Выманив информацию крупной суммой, тот всё-таки стал более разговорчивым. Да и Зандик запомнился ему безумными тратами ради наркотиков. Барыга, опасаясь, что его крыша спадёт, дал адрес, где брал сам. Другой поставщик работал тайно и втихую, крышу не имел, постоянно менял место жительства. Сам он брал Анаксидин уже с первых рук, по дешёвке покупая целые сотни маленьких пробирок. Тот отпирался недолго, когда увидел под закатанными рукавами Дотторе символы, что боялись все сторонние барыги гетто.  — Это вам не ко мне. Я не знаю, кто владеет всеми лабораториями. Я знаю лишь одну, где и закупаюсь. — Ну и где же она? — Зандик наставляет на тощего мужчину пистолет, — Расскажешь по-хорошему? — Полегче, мужик, — поднимает руки тот в капитулирующем жесте, — Я могу рассказать, если ваша шайка просто даст мне и дальше спокойно торговать. Я же не пытаюсь отобрать ваш бизнес, моя выручка - монетки малым номиналом. — Договорились. — Это старый заброшенный порт, наверное, знаешь такой. Там раньше жизнь кипела, а сейчас свалка. Вот они и сделали из пары контейнеров себе маленькую лабораторию. — Рисуй, — командует Дотторе, приближаясь и тыкая дулом тому в лоб, — Я уже пошёл на уступки. Вперед, мне нужно знать дорогу. — Ладно-ладно, но из меня херовый художник, учти. Тот передаёт примитивную карту, образно её объясняя. Зандик молча складывает лист, напоминая тому, что, если он обманул - никакой крыши. Отрубят голову на улице и безнаказанно уйдут, оставив тело истекать кровью. В организации такое было нормой. Сейчас эта карта была больше похожа на зарисовки школьника. Мужчина склоняется над ней, пытаясь понять, как вообще сейчас выглядело то место. Фото с сети были датированы аж прошлым столетием, когда там ещё находились массивы суден. А потом грязная река, отходы и выросший на них город. Странно, но на этих фотографиях речка такая синяя-синяя и блестящая. Совсем не похожая на нынешний грязный, смердящий водоканал, покрытый маслянистой плёнкой… Как сложно. Зандик хмурится, потирая глаза. Он уже так привык быть под чьим-то контролем, что будто разучился самостоятельности. Из организации в организацию, даже в личных отношениях его пытались строить по своему порядку. Раздражало. — И что это за порисульки? — раздаётся над ухом и наёмник вздрагивает, резко оборачиваясь, — Сам рисовал? Мужчина перед ним веял расслабленностью и полной уверенностью в себе и своих силах. Дотторе видел его украдкой на разных сборах, в ответ же на него смотрели таким же диким взглядом, которым Зандик любил одаривать окружающих. Они совершенно одни в бедной комнате, из которой дорогим было только оружие на столе и несколько таких же в жестяных коробках. Мужчина вздыхает, выпрямляясь. И Зандик выпрямляется следом, подступая ближе. Иногда просто приходилось восстанавливать иерархию. Человек мог быть сколько угодно лучше, сильнее, выше, но Зандик – главный и подчиняться должны именно ему. Только сейчас он с удивлением замечает, какой тот огромный. Какой там вообще мог быть рост? Два метра? Наверное, Дотторе преувеличивает, но разницу ощущает именно так. Даже как-то неуютно видеть кого-то, на фоне которого Зандик казался подростком. Они все выглядели примерно одинаково, но кто-то всё равно умудрялся отличиться. — Назовись. Он понижает голос, делая его по родительски-строгим. Человек перед ним был явно старше лет на десять, но Зандика подобное слабо смущало. В их сфере возраст ничего не решал. Решали навыки и животная дикость.  — Эмиссар, — "убогое" - подмечает Дотторе, пока не вспоминает собственное погоняло. — Что тут забыл?  — Пришёл посмотреть на командира. Разочарован. — Так, — мужчина без зазрения забирает пистолет со стола, направляя его на подчиненного, — На нервы продолжишь давить, Эмиссар, и пуля окажется у тебя в черепе. Мне несложно заменить одного на другого, желающих получить выплаты достаточно. — Ясно, урод, — добавляет тот на языке, на котором Дотторе не говорил, кажется, уже больше восьми лет.  Родной для его региона и близкий к полному вымиранию. Он не цеплялся за родину, но встретить земляка было… приятным? — Ещё слово и я спущу курок, — Зандик трясёт пистолетом в воздухе, наперед продумывая, куда выстрелить, чтобы не нанести серьёзных ранений.  Человек резко останавливается, недоверчиво поворачиваясь. Они глупо смотрят друг на друга, пока тот не разоряется в сдавленном смехе. — Уяснил, командир. Прошу прощения. Так легко было устанавливать субординацию, но Зандик словно чувствовал себя не на своём месте. Будто его кабинет должен занимать другой человек, старше, лучше, умнее. Это уязвляло. Он не был уверен в себе, но старался как можно чаще показывать свои лучшие стороны.  Мужчина выходит из кабинета, оставляя там пистолет и запирая дверь на ключ. Если хоть один такой пропадёт – с него сдерут кожу и вывесят на улице. Как и за любую провинность, в принципе. Он уходит в пустой дом, словно в последний раз, прощаясь с ним. Телефон вибрирует в кармане черного пальто, заставляя обладателя съежиться. Работа. Не брать нельзя, это его долг.  — Слушаю, — грубо бросает он в трубку.  Весь мир, в котором Зандик дышит и существует, вращается вокруг насилия и смерти. Он никогда не хотел такой судьбы. Мужчина захлопывает дверцу машины, концентрируясь на речи собеседника. Переключает связь на громкую, плавно оттягивая ручник на себя. Что-то в районе лопаток жжет, ноющей болью расходясь по всему телу.  Зандик морщится, но предпочитает игнорировать это. Потом как-нибудь разберется.  — В общем, те новые пушки тебе придётся собрать у ребят и оставить на базе, — раздается в телефоне знакомым голосом, — Распоряжение Босса. Мы не можем финансировать сразу два проекта, так что придётся чем-то жертвовать.  — Подожди, то есть наше оружие уходит охранникам в дрочильню? — возмущенно начинает Зандик, — А не слишком ли много чести? Зачем им такие мощные ресурсы?  — Ничего не знаю, — цокают на том конце провода, — Там хозяин головой поехал, хочет перекроить всю систему безопасности. У них же прошлого папашу прямо там ебнули, так и этот теперь на очке сидит.  — И что? — мужчина выворачивает на встречную полосу, разгоняясь на трассе, — Как это с нами связано? Почему я должен забирать у своих людей ценный ресурс? Ты сам прекрасно знаешь, какое преимущество у нас будет с этим оружием.  — Ты же профессионал, — усмехается Панталоне, — разберешься как-нибудь, — повисает суровое молчание, разбавляемое лишь шумом рева мотора. Зандик сжимает губы в тонкую полоску, стараясь хоть как-то сдержать гнев, — Я лично с ним разговаривал, он хочет закупить всю партию. По моим расчетам, эта сделка принесет нам больше денег, чем ваша вылазка. — Да плевал я на вашу сделку, — злится Зандик. Он крепче сжимает руль, повышая не только тон голоса, но и скорость, — Мы никуда не пойдём без снаряжения. Ты представляешь, сколько людей я потеряю?  — Когда ты успел стать таким мягким? — лениво тянет Панталоне, — Это на тебя так весна влияет? Или тот… Как его там, напомни?  — Хватит, — грубо рявкает мужчина, теряя всякую субординацию, — Не твоё дело. — Ну-ну, не злись. Я просто интересуюсь. Всё-таки после меня ты, скажем прямо, сильно понизил планку. Я думал, ты не из тех, кто теряет голову из-за постельных игр. Молчание. Только гул мотора и ровное дыхание в трубке. — Интересно, Ань, ты всегда был таким жалким? — он не говорил тому это имя так давно, что на обратной стороне звонка слышится удивлённый вздох, — Или это пришло с возрастом? — отвечает холодно, стараясь всячески подавить свое возрастающее раздражение, — Хватит лезть не в свое дело. Не ты рискуешь людьми. Не тебе их хоронить. — Мне плевать сколько людей ты потеряешь, — срывается мужчина, — Да хоть сам убейся, но дело доведи до конца. Я тебе быстро замену найду, о повышении не только ты грезишь, — жестко и холодно, в той же манере отвечает собеседник. А ведь Зандик сам пользовался его фразами, выучив их наизусть, — Выкручивайся, как хочешь. Можете оставить один образец себе, но остальное до вечера должно лежать на базе.  Гудки разрывают пустое пространство, отдаваясь от стен машины. Дотторе громко ругается, в порыве эмоций ударяя рукой по рулю. Безысходность ситуации удручает. Он и до этого был не в восторге от происходящего, а сейчас обстоятельства и вовсе хуже некуда!  Следом за этим Зандик пишет уже менее эмоциональное сообщение, с просьбой отправить копию личного дела этого Эмиссара. Панталоне отвечает почти сразу, как и всегда - эмодзи с закатанными глазами, а следом пару фото с рукописными страничками и вклеенной портретной фотографией.  Дотторе концентрируется на дороге, но не успевает сбавить скорость - полицейская машина скромно выезжает с обочины, приветственно включая сине-красные мигалки. Мужчина тяжело выдыхает, не имея никаких сил ругать себя за новый штраф. Он съезжает с трассы, вспоминая, нет ли в машине ничего запрещенного?… Бессмысленно. Даже если ничего нет, когда им нужно, найдут.  Уже дома он внимательно изучает документы и первой же строчкой личного дела подтверждает, что они действительно земляки. Помимо этого, оно пестрит длинным послужным списком: больше, чем половина страницы исписана синей пастой с простым перечислением всех заслуг. Интересно, как он ещё не умер? Зандик ожидает увидеть хоть какое-то перемещение по карьерной лестнице, но ничего не замечает. Никаких повышений, никаких бонусов - ни-че-го. В самом конце вклеенный стикер с тремя именами и аккуратной подписью «дети». Что ж… Зандик не удивится, если хотя бы один из них будет мертв.  Объяснять ребятам, почему Дотторе, их главнокомандующий, вдруг посреди дня решил собрать с них оружие, которое сам недавно выдавал, было тяжело. Даже зная объяснение, на все вопросы Зандик лишь отнекивался, прося адресовать их лично Панталоне, а для несогласных - лично Боссу. Он просто не смог сказать, что их так глупо и потешно надурили, оставив ни с чем.  — Значит, произошла крайне неприятная ситуация, — стол, за которым они сидят, большой, но недостаточно, чтобы вместить сразу десять человек - четверо стоят, включая Дотторе, — но ничего сделать мы с ней не сможем. Единственное, что нам оставили, — с грохотом он кладёт увесистый металлический ящик посреди стола.  — Только один? — хриплым голосом спрашивает наёмник. Все они были похожи друг на друга, лишь Дотторе слабо отличался за счет цвета волос. Всего-лишь мутация, коих в мире было тысячи. В остальном - почти полная копия. Он плохо коммуницировал с коллегами по работе, но, все же, успел завести знакомства с несколькими хорошими специалистами.  — Верно, — кивает Зандик, опираясь руками на стол, — нужно решить, кто его возьмет, — Мужчина оглядывает всех собравшихся, сталкиваясь с такими же растерянными взглядами, — Смелее.  Это было новое, мощное оружие, только поступившее в продажу для узкого круга лиц. Его нелегально вывезли из горячей точки, какие-то военные смогли переправить только шесть штук. Все дело в том, что это оружие не зависит от физического боеприпаса, а использует источники энергии, такие как сверхпроводники, для создания мощных, высокоточных выстрелов. Энергетические компоненты миниатюризированы, чтобы оборудование оставалось компактным и удобным для использования. Странно, что охранникам в борделе потребовалось эти пушки. Для таких мест используют максимум травматические пистолеты, но никак не сверхновые. Альбедо недавно рассказывал, как ужесточились обстановка на работе, неужели сейчас станет ещё хуже?  — Может быть ты и возьмёшь? — предлагает один из приближенных товарищей. Группа неуверенно и нехотя, но кивает ему. Каждый хочет забрать пушку себе, ибо каждый считает, что справится с этим лучше остальных. Но почему-то всю ответственность вешают на Дотторе. Хотя и неудивительно, командующий - он. — Не могу, — мотает головой Зандик, — Если я возьму, то не смогу координировать ваши движения со стороны. Должен взять кто-то из первой линии, кто будет прикрывать меня.  — А где будешь ты? — раздается знакомый голос.  — На второй линии, посередине группы. Или хотите идти без командования и плана?  Дотторе обводит взглядом присутствующих. Удивительно, но все на месте. Даже этот… Эмиссар? Условия получения позывного Зандику были неизвестны, зато вот значение такого замысловатого слова легко находилось в интернете. Мужчине было приятно иметь что-то родное рядом, даже если это «родное» выражалось в редком, несдержанном переходе на национальный язык и «горбатом» носу. Зандик бы и не заметил раньше сходств, ведь подобные черты легко было переложить на последствия какой-нибудь травмы носа. Но сейчас, присматриваясь, мужчина все больше видел в нём земляка. И всё же, черно-белая фотография из личного дела не передавала всей картины. К тому же, там он явно был помладше.  Вывод напрашивался сам по себе: «Эмиссар» - это не просто человек, это идеал холодного расчета и бескомпромиссности, как выяснил Зандик, перерывая его дела и заслуги. Он следует из каких-то личных, понятных только ему, целей. Дотторе впечатляло это. Они слишком разные. Мужчина с короткими угольными волосами и сединой на висках, выше и намного старше самого Зандика. — Эй, — Зандик подходит к нему, привлекая внимание, — Я во второй паре, но мне нужен кто-то ещё, больше и сильнее, кто возьмёт пушку, — он кивает в подтверждение своим словам, — Пойдёшь? — говорит на родном языке, прекрасно осознавая, что никто их больше не понимает. Он в упор смотрит на Эмиссара, давая тому возможность как согласиться, так и отказаться без позора перед сослуживцами.  — Почему нет? — в той же манере отвечает товарищ. — У тебя вроде семья есть? — такой вот акт милосердия. Если бы Зандик был на его месте, то вряд ли бы захотел прикрывать чей-то зад, а вот засветиться в крупном деле, забрать лавры и радовать детей живым отцом - вполне себе. А вот намеренно идти на смерть, защищая командующего - точно нет.  — Эй, подружки! Вообще-то мы…— оттягивает их один из подчиненных, но не успевает он закончить, как мужчина снова начинает говорить, перебивая его.  — Они справятся, — кивает Эмиссар, — Я возьму пушку.  — Отлично, — Дотторе перебивает ещё не начавшиеся несогласные возгласы, переключая внимание, — Значит мы во второй линии, в первой: Бледный, Прог и… — мужчина перечисляет подчиненных, уже слабо заостряя внимание на необычных кличках.  Позывной - база их мира, без которой, казалось, уже не обойтись. За всё время работы Зандик повстречался не мало странных прозвищ, что его собственная перестала казаться чем-то необычным. Панталоне, Дотторе, Эмиссар, Шевалье… это было редкостью в странной лотерее кличек. А вот пресловутая Багира, Таксист или Длинный - обычное дело. Некоторые сами назначают себя Баронами или Князьями, но, как правило, выскочки оказываются трусоватыми, от чего либо быстро уходят, либо мрут на вылазках.  Клички были у всех, заменяя имена... Да, такая необходимость прятать имя в мире, где никто не мог никому доверять.  Свою он получил рано и, как конкретно, практически не помнил. Из-за разрушительно-частого употребления по юности мозг привык давать ему пустое пятно вместо воспоминаний.  Он лишь смутно помнил, как в юношестве часто сидел, окруженный кучей разных людей старше, и крутил аккуратные косяки из принесенной ими сушенной травы в мешках. Иногда парень браковал какие-то пакеты, говоря выкинуть, а некоторым радовался. Тогда был слишком мал для каких-то серьезных дел, зато неровно зашить кого-то или напихать вещества от боли умел. Правда, в довесок хорошо разбирался в разных сортах дряни: одна могла убрать головную боль, если скурить наполовину, вторая от одного затяга уносила в новый мир, третья была аналогом алкоголя для непьющих.  Кличка «Дотторе» прицепилась сама, как банный лист.  Достаточно романтично это звучало из картавых уст одного сослуживца, прибывшего с другой страны, который пьяно хихикнул это слово однажды, смотря на неуютно сжавшегося от его действий, юношу. И подхватилось... Значений можно было придумать много, а на деле - простое напоминание о дряни, текущей вместо крови по жилам. Неужели всё, чем он мог отметиться - умение отличать южную траву от той, что производилась на севере, да крутить из них косяки с разными эффектами? Глупо, но это так.  Когда он заканчивает рассказывать про порядок построения, возникает тревожное желание повторить план работы. Раньше он никогда не сомневался, идя на дело, никогда не брезговал пожертвовать кем-то. Но сейчас… Он поджимает губы, скомкано объявляя, что сбор окончен. Изменения неуловимо витали в воздухе, заставляя мужчину ещё больше тревожиться.  Зандик стал мягче, от этого никуда не деться. От былой черствости и эгоистичности словно остались крупицы, что мешало работе. Жестоким он бы тоже себя не назвал. Может быть, в юности, когда он и заслужил свою репутацию, но точно не сейчас. Со временем Зандик всё меньше понимал, зачем он убивает и за что когда-то начал воевать. Когда-то это было очевидным: деньги, власть, уважение. Оборванцу из неполной семьи наркоманки было тяжело заслужить доверие, не то, что прожженному маргиналу, коим он определял себя в юности, надеясь понравиться как можно большему количеству чинов. Они не воспринимали его серьезно, что Зандик понял лишь повзрослев. С Анем было легко оставаться черствым. Несмотря на когда-то тесную эмоциональную связь, они оба были одного поля ягодами. Любил ли он его когда-то? Сложный вопрос. Был ли нежен? Ответа нет. И Ань, наверное, думает аналогично. А вот с Альбедо и его дочкой так не получалось. Эти люди меняли его, надолго оставляя на нем свой неизгладимый след. Вот только были эти изменения в лучшую или в худшую сторону - Зандик не знал. Не знал и Дотторе, за маской которого мужчина всю жизнь прятался.  Уже дома, он откидывается на спинку кровати, напряжено листая ленту сервиса доставки. Кухня раскурочена, готовить там невозможно. Завтра ему предстоит пойти в место, где он никогда раньше не бывал, может быть даже потерять людей, за которых брал ответственность. Пальцы дрожат, когда мужчина откладывает пластиковый бокс на тумбочку возле кровати. Сколько тут уже скопилось таких контейнеров? Не сосчитать.  Лаборатория и правда находилась в самой отвратительной части этого места - огромном секторе лабиринта из старых, давно забытых и ржавых контейнеров. Краска с них давно слезла, а запах шёл такой, словно в нескольких давно разлагались трупы. Помимо вони от трупного газа шёл неприятный шлейф. Недавно мужчина принюхался к Анаксидину, пытаясь понять, что вообще они хотели забрать на продажу. Тот пах мерзковато, словно хлоркой, которой заливают воду в бассейнах. И тут им пропахло всё. Запах шёл отовсюду, даже с грязного асфальта. Что-то в углу дёрнулось около открытого контейнера, выдирая напряжённого наёмника из рассуждений. Зандик поморщился. Он стоял немного позади остальной массы людей, всё-таки без командира всё сразу провалится из-за отсутствия сплоченности, так? — Я проверю, — выдаёт он, не особо задумываясь сейчас. Они только в начале лабиринта, ничего не намекало на чужое присутствие. Дотторе покрече хватается за пистолет. Малыш, хоть и старого образца и часто пылился дома - но ни разу не подводил. Он оборачивается, наблюдая, как один из людей наводит курок в сторону контейнера, прикрывая. Зандик тихо открывает скрепучую, сыпящуюся дверь. В нос сразу ударяет аммиак до рези в глазах, из-за чего на тех выступают неприятные слёзы. Трупы, очень много, неадекватное количество тел с разной степенью разложения. Кого-то даже можно было опознать из своих по татуировке, а кто-то вовсе напоминал мешок с костями. Перебитые, истерзанные. Руки, ноги, открытые влагалища. Его будто сейчас стошнит не только от запаха, но и от вида каши из человеческих, разваренных разложением, частей. Сверху на своеобразной горке клубилась стая крыс, расположивших свой дом среди мяса разной степени давности. Мерзость, к горлу подкатывает ком, заставляя отвернуться хоть и к ядовитому, но чуть свежему воздуху и прикрыть рот рукой, чтобы не пасть так перед ребятами.  — Почему замер? Эмиссар подходит ближе, смотря Дотторе из-за плеча, а после так же резко отворачиваясь от запаха, смешно морщась и открывая глаза. Такие как они, работали с живыми и холодными, а не с мертвыми и теплыми от бульканья. А живые не воняют аммиаком и смесью от гнилого мяса. Живые, хоть и убогие, но не несут гниением, сплавлялясь пленкой слабой кожи. — Только крысы и гора тел. Всем держать ухо востро, если не хотите к ним присоединиться. Там кто-то из наших уже оказался. Зандик командует тихо, но шепяще-слышно, так, чтобы каждый услышал. Нужно сохранять аккуратность, не шумя и не привлекая никакого внимания к группе. Вот уж не хотелось всем отрядом закончить, как те бедолаги. Дотторе тем более нельзя, у него есть дела важнее, чем умирать. Он просит всех идти аккуратным строем из одного человека, друг за другом. Так отряд было хоть не сразу, но меньше видно. Впереди контейнеры. Контейнеры, контейнеры, ещё больше контейнеров. Они слоились друг на друга, нарастали, как живой организм и их было настолько много, что казалось, будто они растут к самому небу. Хотелось бы забраться и посмотреть сверху. Лабораторный комплекс, хоть и маленький, не мог оставаться без следа. Варщики - люди интересные, но в темноте ничего не видят. Он должен увидеть сверху хоть какой-то источник света. — Подставь плечо, — он просит Эмиссара, как самого высокого. А что, сильный и самый большой, так пусть и прикрывает! Тот брезгливо хмурится, на лбу выступают морщины, — Я посмотрю с высоты. Или лучше плутать тут до утра? — Понял, — он наклоняется, даже не вздохнув, когда Зандик наступает на спину, руками забираясь выше. Опыт подсказывал, что мужчина прав, цепляясь ногой за дырку в стене контейнера. Было только немного страшно, что непрочная конструкция хрустнет прямо под его весом, создавая ненужный шум. С высоты вид был...  Чарующим. Свалка, словно город, росла сама из себя. Под темным небом блестела чёрная речка, а справа от неё... Свет. Холодный свет от чего-то, чего Дотторе не мог разглядеть с такого расстояния. Но он был сильным, видным. Зандик достаёт из кармана бумажку и маленький фонарик, закрывая его рукой. Если верить нарисованному - всё верно. Впереди перед командой синий контейнер с парой цифр на корпусе. Поворот один - направо. Прямо три пролёта и потом ещё раз направо. Всё-таки не обманули. Мужчина смотрит вниз, чувствуя себя неуютно от высоты. А он и не знал, что её очень боялся, оказывается. Но приходится спускаться на веру, не чувствуя под собой ничего. Железка слабо скрипнула, когда он оперся, чтобы спрыгнуть. — Карта верна, — Зандик потирает красные от давления руки, — Нам нужно два раза направо. С той стороны достаточно сильный свет, чтобы предположить наличие лаборатории. Скорее всего у них генераторы, ибо электричества тут не видно нигде. Ошибиться не могли. И они идут уже более расслабленной шеренгой по три человека. Что-то не так, слишком тихо. Даже в таком месте была своя жизнь, словно намёк для тех, кто посягнёт на неё. Мужчина смотрит себе под ноги. А не слишком ли их мало для такой операции? Он предположил, что внутри человек двадцать пять. Охранники, но больше варщиков. По воспоминаниям в таких местах никогда нет большого количества людей с оружием, ибо он сам когда-то сидел в такой, как черновой работник. Мужчина выдыхает, концентрируясь на дороге перед собой. Вот только что-то заставляет его нахмуриться, а затем в недоумении поднять голову назад, к подчиненному.  — Это что? — он замечает странную обувь ярко голубого цвета, обращаясь на родном языке, — В честь чего такой праздник? А тот только улыбается, наслаждаясь своей шалостью.  — Моя обувь, — просто отвечает Эмиссар, — Что-то не нравится? — Почему такая нелепая? — Как твоя причёска, специально выбирал. Кстати, — в какой-то странной родительской манере он снимает резинку с запястья, давая её Зандику. Очевидно, намекает собрать волосы, только откуда столько внимания? Зандик несколько ежится в непонимании.  И зачем он вообще носит резинку? Неужели для себя? Ха, вряд ли. Зандик лишь отдаленно припоминает, что средним ребёнком была девочка. Ну, вот всё и встало на свои места. Дотторе хмыкает, всё это время разговаривая приглушённым тоном. Ещё учить его будут... Но резинку он забирает, стараясь убрать вьющиеся прядки на затылок и плотно перевязать до состояния гульки. Эмиссар прав, эти волосы безумно мешают в работе, они всегда слабая точка, за которую легко ухватиться и задрать ему голову, подставив к горлу нож. Уже такое происходило, но Зандик упёрто считал, что эстетика важнее, чем маленький шанс потерять голову. Он просто не даст себя схватить, вот и всё. Всё так просто, будто он вовсе не ожидал противников больше и сильнее. — Тихо, наклониться, — наконец командует он, когда они подходят почти вплотную к свету.  Мужчина выглядывает из-за контейнера аккуратно, слегка напрягаясь. Плотное место находилось в глубине трех, кажется, запаянных наспех, кусков железа. Оттуда шёл свет от рабочей яркой лампы, а рядом стоял небольшой грузовой автомобиль с полицейской эмблемой. Опоздали?! Но нет... Полиция никогда не заедет в самою глубину гетто, их быстрее растолкают местные жители. Как глупо даже для прикрытия, люди из центра словно не понимали, что сами стреляют себе в ногу. Вокруг летал неприятный зеленоватый дым, совсем слабый, но на фоне лампы он переливался клубами, уносясь после ветром. Тут достаточно сильный ветер... Зандик обводит взглядом мужчин. Все напряжены и, словно звери, готовы к атаке. Сам он чувствует спокойствие, будто ему запретили вовсе что-то чувствовать. Это к лучшему. Он выцепляет взглядом самого меткого, кого смог запомнить. — Сможешь прикрывать сверху? — Да, вполне, — кратко отвечает тот и сам с лёгкостью залезает наверх, оставаясь на втором ярусе. Места хватит и чтобы скрыться, и чтобы стрелять. Оставалось только надеяться на его меткость. Попасть за фонарь... Хм. Дымовая? Им выделили всего одну. Можно попробовать. — Все, сейчас тихо. Два человека первыми, я во второй группе. Двое по бокам. Не стреляем, пока не дойдем до лампы, я кину дымовую, свет увидите. Как будем на месте - расходимся по бокам от входа, ждём, когда восстановится видимость. И ждём, если никто не выйдет проверить - заходим сами и стреляем на опережение. Нужно оставить пару заложников. Окружающие кивают, а Дотторе забирает дымовуху у одного из них. Сердце пропускает удар, когда он приближается, а время словно замедляется. Нужно попасть прямо под фонарь или перед входом. Ему приходится встать, чтобы кинуть с большей высоты. Аккуратно. Время словно замедляется, он цепляет чеку зубами по привычке и тут же выдирает, чувствуя неприятную боль и осколок зуба во рту. Всегда же получалось! А тут...  Мужчина старается игнорировать, считая до трех. На шестую секунду она сдетонирует. Раз, два, три! Он кидает, а та бесшумно падает на землю около лампы. — Сейчас, — тихо командует, когда дым начинает заполнять пространство. Лишь свет фонаря виден среди клубов смешанных газов. Приходится прикрыть рот, расходясь в разные стороны. Чужие отреагировали быстро: когда они уже оказались по бокам здания - начались обстрелы, словно местные охранники вовсе дремали, не сразу заметив происходящее. Неудивительно, в таком дыме он тоже начинал чувствовать начинающееся головокружение и слабость в мышцах. Выстрелы стихают, он слышит неприятный и громкий разговор находящихся внутри. После и они замолкают, а мужчина случайно напирается на дыру в старой стенке. Маленькая, но... Через неё прекрасно видно местное убранство. Около двадцати варщиков и четырех охранников. Первые с напряжением прижались к стене, ожидая, а охранники покидали помещение. Пуля резко пролетает около носа, а союзник стреляет на поражение. Зандик тут же возвращается к дыре в стене, головой прогоняет двух оставшихся от себя. Он преподносит дуло к отверстию, смотря на сбитых в кучи химиков. Выстрел! Он попадает в одного, заставляя тех резко разойтись. Нужно перестать сидеть ничего не делая, пока его ребята там. Мужчина громко вздыхает, возвращаясь ко входу. На поражение, да... Эмиссар, словно уставший ждать бойни, идёт первым, по-настоящему озаряясь. Новое оружие пугало... Дотторе быстро идёт за чужую спину, прикрываясь на половину им, как живым щитом. Секунды тянутся, как часы. Вот пуля попадает в одного, он громко падает, а кровь заливает стены, вот трое варщиков валятся вниз, расходясь багровыми пятнами по полу. Зандик заходит внутрь, командуя ребятам убить всех, кроме троих. Варщики не сдаются без боя. Кто-то хватает скальпель, резко протыкая одному из мобильников ногу. Дотторе даже приходится пригнуться, подойдя к товарищу и стараясь прикрыть. Резко его хватают со спины. Блять! Конечно, за волосы! Как назло, именно сегодня он не может развернуться и отцепиться от чужой хватки. Мужчина вздрагивает, когда на кожу что-то попадает. Как ему умудрились что-то вылить с такой позой? Он рефлекторно бьёт назад, закрывая глаза, над ухом пуля и слабый взрыв, на лицо попадает что-то тёплое. Чужая кровь. Судя по звуку, выстрелили новым оружием. Неловко… Эмиссар был прав. Чуть не отодрали ему пол скальпа. Лучшее решение сейчас - резко пригнуться и сесть, восстановив зрение и стараясь быть как можно менее заметным. Он это и делает, силой распахивая глаза. Жжётся, как же жжётся. Что за ужас в него плеснули? Прикоснуться даже нельзя, нервные окончания словно сжигаются. Он протискивается под открытые столешницы и выстреливает по ногам оставшимся. Те падают, а после ещё одной пулей их добивают товарищи. Тишина... Полная, поглощающая. Лишь тяжелые вздохи, падающие на жестяной пол, пули. Жжение на коже не проходят. Мужчина аккуратно поднимается, наблюдая, как один из группы держит варщика за шкирку. Тот молчит, но прожигает окружающих недобрым взглядом. Все живы? Зандик осматривает помещение, хватаясь за стол, чтобы удержаться от влияния газа. Да господи! Он прижимает руку к чему-то влажному и тут же ладонь немеет от боли. Что, неужели снова эта гадость? Кожа тут же слезает небольшим белым слоем. Ладно, разберется потом. На множестве столешниц пробирки. Какие-то жутко светились зеленым, другие словно потухшие, третьи вовсе белесые от разведенных таблеток. Странный запах хлорки... Что они добавляли к Анаксиду? — Говори, — Дотторе перестает долго думать, направляя так привычно дуло на чужой лоб. Но варщик молчит так, словно набрал в рот воды. Смотрит долго, но совершенно не боится смерти. Хорошо, Зандик хмыкает, сгребая в кучу сразу все пробирки. Он не понимал, что из этого сожгло кожу на ладони и лице. — Тогда я попробую все, хорошо? Варщик начинает активно мотать головой, но молчит. Как раздражает! Мужчина открывает сколотыми зубами первую, морщась. Какой жгучий запах... Он громко кашляет. Кажется, она. Подносит к чужой голове и без зазрения совести выливает содержимое тому на макушку. Крик, под который Зандик ищет ещё живых по залитому кровью полу. Но их нет. Твою мать, они серьезно убили всех, кроме одного? — Обыщите тут всё. Все документы несите мне. Я займусь этим. Вторая пробирка. Крик, ноль результатов. Третья - тот хрипит, а мужчина видит, как с чужой головы слезают волосы, растворяется кожа и оголяется череп. А что же... Что же с лицом Зандика? Оно горит слабее, но ощутимо. Неужели останется некрасивый шрам? Да, самое время думать об этом.  — Продолжишь играть в молчанку? Тут их много, можем веселиться до утра. — Хватит! — мычит тот, резко дёргаясь, — Что вам вообще нужно? Я обычный варщик. — А для кого вы варите? — тянет Дотторе, ухмыляясь. Вскоре они покидают лабораторию с пачкой разной степени важности бумаг. Все правда закончилось? Зандик складывает руки на груди, сидя в центре таких же уставших, как он сам, мужчин. Все перемазанные и грязные, в неудобной спецовке, купленной за свои деньги. И он такой же. Наверное, как ответственному за всех, Зандику стоило произнести какую-то речь, ободрить ребят, ведь впереди ещё много дел. Но он молчал, его никто не гнал и это сейчас казалось таким неважным. Все живы. Именно все, они полностью без потерь, что было удивительно для такой работы.  В фургоне, набитом людьми, стояло молчание. Тишина впервые за долгие грохоты, шумы выстрелов и чужие, не их, крики. Мужчина аккуратно трогает переносицу, сжимая зубы. Щиплет. Он так и не выяснил, что вылили ему в лицо и какой урон это нанесло. И не мог спросить, пускай и волновался.  Зандик искренне любил свою внешность и такое важное составляющее - лицо, могло быть просто испорчено. Это был бы его маленький крах. Но никто пока не шугался, да и странно, что именно это волнует его больше всего после операции. Было проще отвлекаться на маловажные вещи: первый шрам на своей физиономии, то, как тут душно, личная жизнь.  Думая о последнем, хотелось даже улыбнуться, что он и сделал, но мышцы лица неприятно заныли. Надо будет показаться врачу, ему не нравилось, что кожа и мышцы реагируют подобным образом. Если он пережил это, если выживал практически целый всегда, то почему в следующий раз должно быть иначе? Это просто работа, столь же опасная, как и у каких-нибудь пожарных. Только пожарные никого не убивают. Зандик оглядывает хмурные лица вокруг себя, которых объединял один и тот же дикий пустой взгляд. Не отошедшие от адреналина вовсе бегали глазами по пространству, словно выискивая врагов дальше. Драку разнимать бы не хотелось в случае чего, хотя тут достаточно тех, кому это можно доверить. Таких же практически, как и он. Они уводили глаза от контакта, поджимали губы, а если смотрели Зандику в глаза - недолго. Странно чувствовать себя чужим среди таких же монстров.  Дотторе возвращается к приятным мыслям, смотря под ноги. В последнее время Альбедо неожиданно оттаял. Изредка, что уже было победой, он писал что-то обычное. Зандик звонил, и юноша поднимал трубку, отвечая спокойным тоном. Было приятно просто общаться, было приятно думать, что мужчина что-то значит для второй половины себя.  Вторая половина... Да, забавно, очень поспешные, как обычно, выводы. Его работа была его второй половиной.  Зандик весь состоял из контрастов и выбрал себе такую же сферу. И даже Альбедо в его глазах был контрастной кучей разных цветов с отсутствием промежуточных между ними. Либо плохо, либо хорошо; либо стресс, либо спокойствие. И спокойствие после ужаса, после ощущения близкой смерти - лучшее, что можно представить. Ощущение слабого затишья убаюкивало. Оно подставляло одеяло и защищало сон.  Ему ведь всегда можно отдохнуть, да? Всегда... Командир этой маленькой шайки прикрывает глаза, чуть валясь на железную стенку, погружаясь в воспоминания. Мгновение - и вот он уже совсем в другом мире. Там, где свежо, там, где можно отдохнуть.  С ветки капнуло на голову. Зандик поднимает глаза, видя вываливающуюся из-за тяжелого забора зелёную гущу. Деревья склонились друг над другом, переплетаясь, как на иллюстрациях в учебнике. Мужчина лишь два раза в жизни видел природу, не тронутую человеком. Первый вместе с Лоне под праздничную ночь, тогда было сложно разглядеть тяжелые ели и тоненькие лиственные в темноте. И второй раз сейчас, стоя перед воротами в заповедник. Конечно, всё там было рукотворным: от завезенных деревьев, до маленьких бельчат на ветках.  В их мире практически не осталось леса, не осталось парков и полей. Всё для чего-то было приспособлено, всё пригождалось. Лишь точечно по стране остались раскинуты памятники природы, словно давя на городских, словно обвиняя в нынешней ситуации всех, кто проходил мимо. Мужчина ведёт плечами. Достать билеты в центральный заповедник было дорого. Откопать три билета через Лоне и докинуть ему сверху, чтобы не грустил. Да... Он часто выручал и выручает Зандика. Иногда казалось, что Ань мог сделать, что угодно и достать всё, что попросишь. Даже завидно. Возможно жить было бы легче, если бы и у наёмника было столько возможностей.  Альбедо бы ни за что не принял помощь, как минимум, сейчас. Зандик слабо представляет его радостным с этими билетами, зато представляет радостной его дочку. Прямо видит, как тогда, получив два билетика от любимого учителя, Кли уже дома горделиво кидает их на стол. А отец, естественно любящий дочь, не может отказать ей в такой радости, принимает своеобразный акт примирения. Но всё-таки юноша тогда позвонил, уточнив о причине.  А сейчас Зандик лишь убирает телефон в карман, ожидая их прибытия. С некоторых пор появляться вместе в родном районе было жутко. Мужчина уже достаточно ошивался около дома юноши и достаточно наследил там, чтобы их можно было связать друг с другом. Он не хотел делать Альбедо крайним, не хотел ставить под опасность семью, которая даже никак ему не насолила. И тем более он сам не хотел иметь довесок, ниточку, за которую такие, как Ань, могли дёрнуть, чтобы склонить Зандика к чему-то. За себя никогда не было страшно, смерти он не боялся вообще, страх подобного был ему столь же далёким, сколь далёким являлся для современного человека природный лес.  Но он определенно беспокоился, когда мозг вместо него самого перед дулом пистолета видел выходящего из такси юношу или того хуже, девочку, которую тот аккуратно вёл за руку. Чужая смерть Зандика тоже давно не трогала, просто со временем он перестал видеть проблематику этой темы. Но угроза, исходящая для важных людей, грызла ему мозг, заставляя пытаться скрыть собственную привязанность от мира. Было лишь страшно, а не поздно ли он спохватился?  Маленький ребёнок кидается в ноги, вынуждая выпутаться из рассуждений, которые случались и без того редко, мужчина не хотел убивать себя думами, поэтому намеренно уходил от них в эскапизм и влюблённости, заполняя собственную черную половину чужой. Он садится перед Кли, радуясь маленькой задорной девочке даже больше, чем её родителю, ради которого всё и замышлялось. С улыбкой этого ребёнка жизнь становилась чуть красочнее. Было бы легче, будь у него семья? О боги, Зандик сам себе ведёт головой, поднимаясь.  Внимание переходит на юношу, потерянно оглядывающегося по сторонам. Он скованно стоит на месте, держа руку в районе груди. Неясно по виду, рад ли вообще Альбедо? Зандик смотрит на него молча, а тот наконец отмирает, слабо, но по-доброму улыбнувшись.  В груди что-то встает на место, словно выпавший пазл наконец вернули. Без этого было излишне холодно, пусто и даже несколько печально. Сейчас же хотелось расправить плечи, вдохнув полной грудью. Они бы так и стояли молча, если бы снизу уже в приказной манере не начал канючить ребёнок: — Ну когда мы уже пойдём?! — Кли, явно заинтересованная возможностью увидеть живых бабочек и белок, не могла удержаться на месте, переминаясь с ноги на ногу и похныкивая от нетерпения, — А вдруг они все убегут и мы ничего не увидим? А вдруг...  — Идём, — Зандик слегка наклоняется, хлопая малышку по плечу и перебивая её раньше, чем та начнёт похныкивать. Кли радостно взвизгивает, уцепившись за его куртку.  Заповедник и правда... внушал восхищение. Сейчас в свете солнца было видно каждую трещинку в коре деревьев, а в тишине даже пощебетывали такие редкие сейчас птички. Кли рядом даже замолчала, перестав лепетать о своих детских проблемах. Лишь встала, как вкопанная перед одним из цветков, на котором сидел пухлый шмель. Её глаза выражали смесь восторга и искреннего любопытства. Зандик обернулся, замечая такой же игривый блеск у Альбедо. Эти двое, пускай разделенные годами, сейчас словно были одногодками, рассматривая всё окружающее.  И шмель на цветке, и щебетание сверху, и сладкий запах свежести в воздухе. Наверное, в жизни Альбедо мало радости. Наверное для него подобное так же, как и для Кли, впервые.  Родитель, пускай и был на вид сдержан, но кончики ушей у него краснели от каждой встреченной по пути живности, а спокойная улыбка растянулась в восторженную. На фоне Альбедо Зандику оказался совсем не интересен заповедник. Интересен был наконец смягчившийся, разнеженный солнцем юноша. Словно среди природы цвели и люди. Дотторе не сильно жалеет денег, особенно учитывая, что тратить ему их пока больше не на что. Та сумма, что требовалась матери перестала быть неподъемным камнем, а сам он спокойно выживал на гроши. Погром дома не сильно его волновал, особенно, когда деньги можно было пустить на это.  — Смотри, — Альбедо притих, подходя ближе и доставая телефон. Мужчина задрал голову, пытаясь проследить за взглядом юноши, — Там белка?  Зандик кивнул, хотя ничего не заметил. Молча наблюдал, как Альбедо жестом подозвал дочь и как убрал вспышку на телефоне, лишь на экране которого Зандик смог различить очертания зверька. Тот водил лапками по морде, чистил хвостик. Мужчина опустил взгляд, видя краснеющее от восторга лицо Кли. Мгновение - и зверёк скрылся в чаще веток, вызвав разочарованный вздох.  — Скажи, — снова подал голос Альбедо, когда девочка, увлечённая новой живностью, убежала дальше, —Почему? Я посмотрел, билеты сюда очень дорогие. Зачем, Зандик?  — Вы мне важны, — он пожимает плечами. Ему не нравится объяснять такие простые вещи, ведь Альбедо не маленький и должен понимать его мотивы, — Я хочу проводить с тобой и твоим ребёнком время.  Руки касается что-то мягкое. Зандик бы оробел точно, но впечатлений ему сегодня явно хватает и ещё одно воспринялось более спокойно.  — Спасибо. Благодарит Альбедо, вновь слабо улыбаясь, как раньше. Сердце иллюзорно сжимается, а воспоминания развеиваются. Зандик не успел досмотреть, как он склоняется над юношей, а в ответ получает только презрительный взгляд и разочарованный выдох. И ладно. Мужчина знал, что это напускное. Помнил тепло сухих губ в ту ночь и невольно прикладывал пальцы ко рту всякий раз, когда думал об этом. По металической коробке стучат, заставляя прервать киноленту в своей голове. Пора выходить. Пора разбирать бумаги, пора писать отчеты, пора садиться за руль и ехать к частному доктору, а затем выслушивать ругань Панталоне.  Опять надо жить.  Лоне выводил его на злость, но Зандик всё терпел. Проглатывал грубые слова, лишь хмуро смотря в ответ. Не хватало ещё, чтобы у того разболелась голова или ещё что похуже. Ань всегда мучился от мигреней. Зандик никогда не забывал об этом, просто этот факт стал такими бесполезными в череде новых жизненных событий, да и виделись они до смешного редко.  Через несколько дней отчеты и новый план действий были готовы. Зандик трудился над ними день и ночь, перечитывая все документы, унесенные из лаборатории. Крутил в руках ручку, а потом, увлеченный, не замечал, как её кончик быстро оказывался по-уродливому сгрызенным.  Работа шла быстро, изучение материалов, карты, созвоны. Мужчина сидел в своем маленьком укрытии, продумывая каждый будущий шаг себя и своей команды. В работе он даже успевал забывать про жгучую боль от шрама на лице, но, возвращаясь к обычной жизни, она всё больше и больше надоедала. Зубы он сделал быстро - один поход к стоматологу ему ничего не стоил, как и восстановление сколотого зуба. Подумаешь, мелочь. Ладонь тоже его практически не беспокоила, хоть и болела раза в два чаще, чем лицо. Дрянь, попавшая на его кожу, четких рубцов не оставляла, словно расходясь туманной дымкой. Интересно, каким это красное пятно станет, когда заживёт? А заживет ли вообще?  На улице он прикрывался капюшоном, чтобы не смущать людей своим видом. Зандик пытался относиться к этому проще, правда старался игнорировать, но всякий раз невольно вспоминал об уродстве, когда мышцы сводило даже от банальной мимики.  Дорога к чужому дому была неблизкой, Лоне жил почти что у самого моста - на краю бедности и среднего класса, ведь дальше была только дорога в центр. Хотелось пройтись. Он слишком засиделся в четырех стенах. Хотелось простора, хотелось хотя бы размяться. Во время крупных дел тренировками он себя не нагружал, всё ещё следуя чужому совету не переусердствовать. Да и возраст уже не тот.  Зандик не знает, сколько он прошёл, прежде чем оказаться на скудной площади, расположенной меж дорог и домов. Подобные архитектурные соображения выглядели смешными, словно авторы намеренно издевались над городской суетой или банально хотели занять пространство.  …безопасный государственный мессенджер для миллионов людей по всей стране… Звук из громкоговорителя был до того резкий, что Зандик даже на мгновение остановился в поиске опасности. Но опасности не было: всего-лишь власти из центра активно пропагандировали своё «безопасное» приложение, установив громкоговорители на каждом столбе.  …документы, страховка, медицинская карта, общение и отечественные кино и сериалы. Установите приложение уже сейчас и получите бесплатную подписку на музыку на три месяца…  Роботизированный голос напрягал даже Зандика, заставляя того поёжиться и ускорить шаг. Так громко, что очень скоро захотелось закрыть уши, но мужчина упорно продолжает идти, надеясь сбежать от каждого встречного столба.  …общайтесь удобно и безопасно. И помните, государство заботиться о вас!… Прохожие шли, как ни в чем не бывало - лишь драка на конце улицы остановилась, подняв головы в сторону звука, и старый мужчина, мерзко харкнувший в сторону столба. Зандик сжимает губы в тонкую полоску, желая скорее скрыться из вида.  Город делился на две части зловонной речкой: правая сторона, наполненная различными газами от производств и выхлопами, оседающих в легких, и левая, далёкая от контроля властей из центра, жестокая и небезопасная. Пусть окраина и была обделена всеми новыми технологиями из центра, зато там можно было дышать без респиратора или маски на лице. Окраина почти не подчинялась законам центра, зато имела свои. Почти во всех сферах жизни сидели такие же отморозки, как и Дотторе: в больницах, магазинах, даже до школы добрались. Группировка имела своё влияние практически везде.  Кто сильнее, тот и прав - главный закон улиц.  Голос в рупоре всё не затихал, вызывая скорее злость, чем желание прислушаться. Драка продолжилась, старик пошёл дальше. Вот и Зандик свернул с дороги, прячась в подворотне меж высоких домов. Он редко брал ключи от старой квартиры, словно нарочно не хотел связывать себя с ней. Тем не менее, мужчина не врал, когда упоминал, что оставил всё имущество Лоне. Он оставил и ключи от квартиры, в надежде туда больше не вернуться. А потом, в очередной попытке сойтись, Ань ненавязчиво вложил ключи в его карман, на что Зандик даже поначалу и не обратил внимание. Лишь потом всё понял, швырнув металл в дальний ящик.  А сейчас почему-то взял, подумав, что сам решит, когда и в каком виде он хочет видеть хозяина квартиры. Даже если того не будет дома - прекрасно, просто восхитительно. Он молча оставит документы и свои наработки, надеясь, что мужчина, пришедший с работы домой, хотя бы на долю секунды испугается. Довольная ухмылка озаряет лицо, но быстро спадает, стоит мышцам немного напрячься. Больно. Зандик для проформы стучится в дверь, но, не получив ответа, звенит ключами, по-детски радуясь своей шалости.  Всё пространство заполняла красивая, разливающаяся мелодия. Мужчина слышал подобные десятки раз до этого, но всё равно остановился послушать. Стоит ему немного пройтись, как он с удивлением замечает пианино в гостиной. Надо же… раньше оно стояло в спальне, туда было бы просто так не пробраться. Неужели сам таскал? Ха, да ну! Наверняка и для такой плевой работы вызвал кого-то поспособней - Ань редко марал руки о бытовые вещи, вроде починки чего-то или обычной замены лампочек. Да и Зандик в совместной жизни с ним не напрягался. Интересно, как у Альбедо с подобным?  За инструментом был стеллаж с различными документами. Зандик знал, что это личные дела подчиненных, только всё ещё не понимал, зачем Лоне хранит столько макулатуры? Особенно чёрные папки - умершие люди. Неужели надеется, что те восстанут и информация снова понадобиться? Бред какой.  Стоит ему появиться в поле зрения играющего, как музыка сразу прекращается, а взгляд рассеянно плывет по фигуре в проходе. Зандик прижимает папку к груди, в ожидании смотря на хозяина квартиры, мол, продолжай, чего застыл?  И Лоне хмуриться, но опускает взгляд обратно к клавишам. Музыка возобновляется, но не с того места, где оборвалась, а с новой волны, будто мужчина нарочно начал заново, чтобы не дать Зандику ни шанса вставить слово. Пальцы Аня скользят по клавишам с той же утонченной легкостью, что и всегда: левая рука задавала ритм, глубокий и ровный, а правая плела мелодию, которая вилась вверх, то набирая высоту в каскаде быстрых, серебристых нот, то опускаясь в мягкие, тягучие аккорды. Никаких резких переходов, только плавный поток, где низкие тона вибрировали в воздухе, а высокие взмывали, как птицы. И Зандик поймал себя на том, что задерживает дыхание, слушая, как звуки переливаются друг в друга, создавая нечто живое, пульсирующее, что эхом отзывалось в его груди. Ань сидел за пианино, и даже в этом простом движении рук была та самая красота, которая все еще жгла Зандика изнутри. Статный мужчина с азиатской внешностью, которая всегда казалась ему такой утонченной, почти поэтичной. Его черные волосы, длинные, до лопаток, слегка колыхались в такт движениям, когда он наклонялся вперед, сосредоточившись на игре. Очки в тонкой оправе аккуратно сидели на носу, подчеркивая острые черты лица, и в этом свете, падающем из окна, он выглядел еще красивее, чем в воспоминаниях: с тем самым изяществом, которое когда-то сводило Зандика с ума. От созерцания становилось больно почти что на физическом уровне. Глаза Аня, скрытые за стеклами, были сосредоточены на клавишах, но Дотторе знал этот взгляд: рассеянный, отстраненный, как будто музыка уносила его куда-то далеко, оставляя здесь только оболочку. И все же, в свете падающем из окна, он казался еще привлекательнее. Кожа бледная, руки тонкие, но уверенные. Теперь он точно знал, чем Лоне так очаровал его почти семь лет назад.  Внутри у Зандика шевельнулось что-то сложное - смесь злости и тоски, той, что не уходит даже после двух лет разрыва. Он пришел сюда с намерением швырнуть документы и уйти, оставив лишь укол боли. Но теперь, слушая эту мелодию, что текла так знакомо, как кровь по венам, он чувствовал, как меняет решение. Мужчина тихо выдыхает, сжимая папку сильнее.  Мелодия достигла пика, высокие ноты взмыли вверх, как вздох облегчения, а затем мягко опустились, оставляя за собой тишину.  Вместе с музыкой останавливается и Панталоне, тяжело смотря вниз - на клавиши. Молчит. И Зандик тоже молчит, словно не он заявился сюда, потревожив чужой покой, а наоборот. Он хмурится, перебарывая себя. Слова никак не идут, да и наваждение вдруг резко спадает. Почему он всё ещё думает про Панталоне вот так? Почему смотрит так внимательно, почему вспоминает очертания фигуры без одежды, почему задерживает дыхание? Мужчина делает тяжелый судорожный вдох, молча оставляя папку на столе, а затем разворачивается, удаляясь обратно в сторону прихожей.  Зачем он вообще пришёл? Какой же бред.  — Подожди, — вдруг Панталоне встаёт из-за инструмента, резко подаваясь вперед. Дотторе прикрывает глаза, прекрасно понимая, как можно воспринять его странное поведение. Он знает-знает, он всё знает, — Тебе же понравилось, да? Я ещё сыграю, только оставайся. Побудь со мной немного. От чего-то сердце бьется быстрее, словно хочет отреагировать на давно-забытую нежность. И всё же… сердце не реагирует, но что-то другое - да. Зандик всё ещё стоит к нему спиной, лишь слегка повернув голову по направлению к звуку. Спокойный, мягкий голос, какого мужчина давно не слышал, раздавался по пустой квартиры, эхом отдаваясь от стен.  Он дышит чаще, но не думает об этом всерьез. Это невозможно ни в одной из вселенных. Никогда.  Ни проронив ни слова, мужчина торопливо покидает квартиру, убегая по ступенькам прочь. Останавливается он лишь на первом этаже, вжимаясь в стену так, будто убегал от хищного зверя, а не из прошлой квартиры.  Наверняка Панталоне всё ещё очень одинок, раз просит о подобном. Наверняка всё ещё любит, хоть и прячется за обидой и желчью. В любом случае, это всё давно не его, Зандика, проблема. Он поднимается, наконец отдышавшись, и так же быстро выходит из подъезда.  До новой вылазки ещё, по меньшей мере, неделя. От чего-то ни Лоне, ни Босса не волновала срочность, потому делали они всё излишне медленно. Сначала Ань должен изучить документы, впрочем, Зандик не видел особой необходимости для этого - зачем, если он и так это сделал? Но с расспросами он не лез. Знает, начнется старая песня про контроль и так далее. «Если я всё не проконтролирую, что-нибудь обязательно пойдет не так» или «одна голова хороша, а моя, всё же, лучше» - в шутку отвечал Лоне, когда Зандик спрашивал почему тот так много работает.  Сейчас чужая занятость его уже слабо волновала. Скорее раздражало, что даже его «контрольную» работу на повышение всё равно перепроверяет Панталоне. Посреди этой недели прошло одно весьма неожиданное приглашение, на которые Зандик всегда отвечал отказом. Подчиненные хотят отпраздновать дело, о чем извещают всех в общем чате: и сразу посыпались отказы, по меньшей мере трое не хотят идти. И Зандик хотел бы быть в их числе, но… что-то горит за душой, желая немного социализироваться.  …В таких местах всегда чувствуется свой, особенный запах. Раньше тут пахло древесиной, свежими срезами дубовых листьев, мёдом и хлебом. Сейчас же помещение больше напоминает стерильный кабинет врача: всё сияло холодным блеском синтетических материалов. И воздух здесь соотвествующий: чистый, прогоняемый через фильтры, контролируемый, но лишенный всякой натуральности.  Зандик слышал, что раньше эти постройки были полностью из древесины, собственно, в этом и был смысл всего сооружения.  — А это что?  Дотторе оборачивается, расплывчатым взглядом замечая, как десяток мужчин располагаются в тесном пространстве. Вопрошающий держит в руках непонятный, на первый взгляд, аксессуар, глупо осматривая его со всех сторон.  На вид - просто пучок полимерных волокон. Но в раскалённом воздухе они меняли плотность, подстраиваясь под заданный алгоритм, грубо имитируя упругость настоящих веток. В рукоятке сенсоры, что следят за нагрузкой. А главное - при контакте с кожей такой аксессуар высвобождает заданный аромат. Тот самый, «древесный». Имитация, да. Но работает безупречно. Зандик молча откидывается на тёплую керамическую спинку. Пусть другие объяснят. Сейчас он не собирался включать учителя. Пар сгущается, превращаясь в мелкую взвесь. Голоса приглушаются, уступая место ровному гулу вентиляции. Зандик чувствует, как горячая влажность обволакивает тело, а прохладная поверхность керамического лежака отдает приятной тяжестью в спине. — Так это ж искусственный веник! — кто-то смеется, и звук этот отражается от гладких стен, — Помнишь, у деда в деревне такие были, только из настоящего дуба? Кто-то другой уже берет устройство, пробует на весу. Слышится легкий щелчок - активированы сенсоры. Воздух вдруг наполняется сложным букетом: нота смолы, оттенок сухой коры, едва уловимая горчинка. Имитация старого леса. Почти безупречная. Зандик наблюдает сквозь полуприкрытые веки. Видит, как мужчины по очереди передают устройство, пробуют на себе. Кто-то морщится от неожиданной вибрации, кто-то с наслаждением выдыхает. Их тела, привыкшие к напряжению и строгому контролю, теперь расслаблены, движения становятся плавными, медлительными. Он сам не берет предложенный аксессуар. Предпочитает просто лежать, впитывая тепло и этот искусственный, но на удивление точный запах леса. Позволяет мыслям течь медленно и лениво, не цепляясь ни за одну. Праздник удавшегося дела обходится без его участия, и это его вполне устраивает. Зандик тихо выдыхает, понимая, насколько глупой была эта идея с самого начала. Да, повод впечатляет - на крупной вылазке не умер ни один мобильник. Ну а что дальше? Дальше ещё одна вылазка, затем, может, третья. Скольких тогда они потеряют?  Зандик никогда не отмечал ничего ни в роли подчиненного, ни в роли главного. Ему просто было… неинтересно? Пить и праздновать нравилось лишь когда он был один. Не мог расслабиться в чужой компании, при том опасных людей. Даже в одном отряде доверять нельзя и это вполне логично. Да даже если бы он хотел – эта работа сделала его ужасно нелюдимым. Конечно, такое правили наркотики, вновь возвращая того самого общительного Зандика, что когда-то ходил по земле в окружении социума. Но мужчина стойко выносил свою трезвость к веществам, пускай с каждым днем и чувствовал, как возрастала собственная жажда. Мужчина расплывчато оглядывает комнату, понимая, что над каждым человеком тут стоит таймер, отсчитывающий минуты до смерти. И Зандик знает, что у него заканчивается время. У них у всех оно неминуемо заканчивается. Так что нет, он не собирается сегодня праздновать.  Позже эти мысли стираются, отдаваясь лишь легкой тревогой на кончиках пальцев. Час, другой… Хмель вытесняет их из сознания, давая дорогу более поверхностным рассуждениям.  Эмиссар сидит напротив, за столиком из сланца. Его пальцы, обычно такие точные в движениях, теперь движутся с нарочитой, пьяной аккуратностью. Он возится с дымящимся блюдом, разделывая речной деликатес. Ну, по крайней мере, раньше они были именно речные, а сейчас таких товарищей выращивают искусственно и сразу на убой. Впрочем, как и сотню лет назад, технология не изменилась.  Тонкий панцирь с хрустом поддаётся под лезвием, обнажая нежную белую плоть. Эмиссар методично, почти механически, отделяет съедобное от несъедобного, складывая аккуратные кусочки на краю тарелки. Движения выверены, но взгляд мутный, отрешённый. — Держи, — почему-то сейчас его голос не отдается привычной хрипотцой, присущей почти всем обитателям их мира. Он протягивает Зандику чистый, блестящий кусочек мяса на кончике ножа, — Ешь. Или сдохнешь от голода раньше, чем от пули. Зандик медленно принимает угощение. Пальцы не слушаются, мясо кажется безвкусным, но тёплым. Он жуёт, глядя на Эмиссара, который уже снова погрузился в свой ритуал очистки. В этом пьяном, сосредоточенном действии есть что-то гипнотическое: упорядоченный хаос, попытка контролировать хоть что-то в мире, где контроль давно утрачен. Дотторе оглядывается по сторонам, не замечая людей вокруг. Лишь из парной доносятся разные звуки.  — Скажи, — пьяно тянет Зандик. Он бы не решился на такой разговор, будь они трезвыми, — А ты изменился, когда появились дети? — М? — мужчина напротив оттягивает мутную жидкость из стакана, вопросительно изогнув брови, — Ты так часто об этом говоришь. Как будто это моя единственная характеристика.  — Почти, — кивает Дотторе, — Я читал про тебя. — Так это не слухи? — он заинтересованно поднимает глаза, расплываясь в улыбке, что пьяному сознанию кажется оскалом, — Это правда, что информатор сам пишет досье на каждого?  Дотторе хмурит брови, понимая, что лучше помолчать. Панталоне точно не скажет ему спасибо, если его квартиру сожгут из-за этих личных дел.  — А сам как думаешь? Стал бы он так печься о расходном материале?  — Это ты мне скажи, — хитро улыбается мужчина, снова протягивая Зандику белое мясо на лезвие ножа.  — Помалкивай, если ещё дорожишь языком. Чужое настоящее имя вертится на языке, но Зандик не позволит себе его произнести. Он сильнее хмурит брови, складывает руки на груди, буравя взглядом собеседника. И тот заметно напрягается, словно угрожает одним своим видом. На самом деле, не хочется сейчас проверять кто сильнее. Особенно, пока Эмиссар всё ещё держит нож в руках.  Из парной вываливается кучка разгоряченных наемников, таких же пьяных и от чего-то веселых. Удивительное зрелище. Зандик никогда не видел, чтобы такие люди могли так искренне наслаждаться обществом друг друга: вся жизнь внутри коллектива была наполнена вечной борьбой за место повыше, прямо под Боссом. Это опасные люди, совершенно не скованные моралью. Не стоит верить их минутной искренности. Тот же Эмиссар готов накинуться на него с ножом, а вроде только что по-отцовски причитал о голодном образе жизни своего начальника. — Это… командир… — вдруг начинает самый младший, — А девочки скоро приедут?  Мужчина только смазано кивает, медленно вставая с места.  — Скоро.  Полотенце на бедрах приходится придерживать, чтобы оно не упало самым неловким образом перед подчиненными. Толпа рассасывается, впрочем, осталось их уже не так много: трое ушли ещё в середине, остальные же отдыхали, как могли. Зандик изначально не хотел присутствовать на продолжении мероприятия, не так низко он пал. Он медленно одевается, спиной чувствует чужое присутствие. Поэтому когда Эмиссар наконец начинает говорить, он не удивляется.  — Изменился, но не сильно. Когда я вступил в дело, я уже был с ребенком на плечах, поэтому здраво понимал ситуацию. Ты пока слишком юн.  — Юн? — риторический вопрос срывается сам по себе. Зандик оборачивается назад, удивленным взглядом впиваясь в чужую спину, — Сколько тебе вообще лет?  — Моему первенцу уже двадцать четыре. Вот и пофантазируй.  Зандик тушуется сразу же, поднимая плечи и отворачиваясь назад. Двадцать четыре? Да этот мужик ему в отцы годится. Как же неловко теперь будет им помыкать, даже учитывая особенности этой работы. На их родине четко учили отношению к старшим, прививали понятие уважения и даже некоторого поклонения. Нельзя было обращаться так со старшими, но… они ведь не на родине. И они оба всё понимают.  — Или отойди от дел или прими данность. Кстати, поздравляю.  Пьяному сознания хочется спросить «с чем?», но мужчина сдерживается, быстро понимая, что к чему. Он не хочет раскрывать детали личной жизни: пусть лучше его недоброжелатели будут искать несуществующего новорожденного ребёнка, чем реально-близких людей. Зандик кивает, растерянно водя глазами по комнате. Надо бы уже убраться отсюда поскорее. Общение с себе подобными явно не идёт ему на пользу.