Бордель

Он не знал, как оценивать свою работу. С одной стороны ему казалось, что она выполнена ужасно, с другой – результат получен, все довольны. Спорить с этим было бессмысленно.  Он думает об этом, проходя вдоль знакомого коридора. Зандик был тут совсем недавно, но, по ощущениям, прошла целая вечность. Обеденный стол, как обычно, увален документами. Зандик бы в жизни не смог их все перечитать, а ведь Лоне их зачем-то складирует. Мужчина проходит вдоль бумаг, пытаясь представить, что когда-то ему самому придется работать с таким количеством макулатуры. И ведь не докопаешься: работа тех, кто выше по иерархии заключалась в очень даже безопасном руководстве, не то, что рядовые наёмники, умирающие пачками на заданиях. Когда-то Лоне уже предлагал бросить это дело, но Дотторе отказал, не представляя жизнь без этого дела. Он вырос в этом, был так воспитан и ничего не хотел менять. Разумеется, вряд ли мать знает, чем конкретно он занимается. Да даже если бы знала, скорее всего, просто пропустила мимо глаз. —Были где-то здесь, — Ань устало потирает глаза под очками, опираясь на захламлённый стол, — Я посмотрю в комнате, минутку. Панатлоне уходит вдоль по коридору, оставляя Зандика один на один с горой мусора. Скучающий взгляд скользит по раскиданным бумажкам, вмиг загораясь, стоит увидеть знакомое лицо. Черно-белая фотография, какую обычно используют для документов, светлые волосы, потерянный взгляд. Из коридора слышатся шаги, так что мужчина спешит спрятать небольшую фотографию в карман. Позже разберётся с этим. — Держи, — уставший мужчина протягивает ему папку, которую Зандик сам недавно относил ему, — Я немного доработал, выделил то, что ты не учёл. В целом, неплохо, — беглым взглядом Дотторе проходится по страничкам, действительно находя там пометки разных цветов. А после кивает ему, протягивая руку для рукопожатия, — Что врач сказал по поводу ожога? — как-то вскользь уточняет Лоне, — Будет шрам? Зандик лишь тяжело вздыхает, поджимая губы. Об этом думать хотелось в последнюю очередь. — Не знаю, кожу нормально так прожгло. Вряд ли оно пройдет бесследно, — Панталоне на это только задумчиво кивает, неловко оставаясь рядом, — Ну, я пойду? — говорит так, словно спрашивает. Но оставаться тут и вправду больше не хотелось. — Иди, — мужчина тяжело вздыхает, кивая, — У меня ещё много работы.                Уже в машине Дотторе достаёт из кармана маленькую фотокарточку, гадая, зачем информатору вдруг понадобились работники других их организаций. Думать, что это связано напрямую с Зандиком – глупо. Но и отрицать это значило бы быть полным дураком. Что-то происходит прямо у него под носом, а он и понятия не имеет в какую сторону думать. Мужчина тяжело вздыхает, убирая фотографию под чехол телефона. Там никто не увидит, да и бумага не помнётся. Как оказалось, главный центр разработки находился в той же области, только севернее. Там, среди кучи мусора, расположился внушительный ангар, раньше служивший маленьким цехом переработки отходов. Проезд был даже для машин, давая возможность вывозить Анаксидин в промышленных масштабах. Плюс для бизнеса. Минус, если его захотят прибрать к рукам или вовсе уничтожить, ведь машина у отряда уже была. Тот же маленький фургочник. Куча набитых в него мужчин, половина из которых, согнувшись, стояла. Или сидели на полу, подпрыгивая от кочек. Лишь у лидера было более-менее спокойное место, позволяя даже застегнуть ремень. Всё из-за старого ноутбука на коленях и микрофона у губ. Просто никому не хотелось провала операции из-за разбитой в дороге техники.  Микрофон и маленький наушник, заходящий в ушную раковину. Не сильно безопасно, зато эффективно. Связь быстрая, услышат сразу, стоит ему хоть раз пискнуть в динамик. На мониторе ноутбука маленькая карта местности, а на каждом подчиненном по датчику. Жаль те не были столь высокоточными, как наушники. Точками они показывали лишь примерное местоположение ребят, иногда с задержкой. Так же было бы хорошо получить информацию о внутреннем убранстве ангара, но Зандик нашёл лишь статичные фотографии пожарных вывесок, на которых схематично изображались все выходы и входы. Он не мог быть уверен, что там ничего не изменилось за столько лет, но и доверять больше было нечему. Пришлось своими слабыми способностями редактировать фотографию, подгоняя её под карту так, чтобы видеть все перемещения. Большего он сделать не мог, ведь не знал, по сути, ничего: ни внутреннего убранства, ни количество человек в здании, никакой полезной информации. Сейчас он видел десять маленьких точек, двигающихся вверх по дороге. Всё верно, все на месте и работали исправно. По факту, это было единственное оборудование, отданное Зандику, помимо пистолета, что он взял сам. — Так, группа, — наконец он подаёт голос, переходя на командный тон, — Кто-то должен со мной остаться в фургоне. Замечательно, что вы все готовы ринуться в бой, но за ноутбуком я не смогу следить, кто ко мне ворвется.  Он обводит взглядом окружающих, снова сталкиваясь с чужой немотой. Как рыбы, набравшие в рот воды. Да что за дети…  — Ты останешься, — Дотторе берет ответственность на себя, указывая пальцем на одного из присутствующих. Самый младший, а значит, неопытный. Тот резко двигает плечами, хмурясь так, словно его оскорбили, — Это не просьба, а приказ. Остальные, — мужчина чуть смягчается, — Всё так же, как и обсуждали. Ангар большой, дел там достаточно, а будет всего восемь человек. Всем держаться двумя группами, не допускать рассоединения ни в коем случае, но и рядом не толпитесь. Группа с Эмиссаром идут с задней стороны, вам нужно вступить первыми, поэтому будете ждать сигнала. Вторая группа наступает первой. Одному из каждой группы выделено по гранате. Использовать в крайнем случае, нам нужно сохранить ангар в достойном состоянии. Если кто-то видит что-то подозрительное, слишком много врагов или какие-то неизвестные устройства – стучите по микрофону и говорите мне. Я скоординирую, — он выдыхает от долгой речи, смотря на коллег. Что за глупые взгляды? — Всем всё ясно?!  Те молчат и слабо кивают, а мужчина снова утыкается в горящий экран. Ему…Тревожно. Это понимание вызывает в нём лишь отвращение. Казалось, это чувство было давно закопано его первыми коллегами и первым в жизни убийством. Юноша тогда долго истерил, начав употреблять ещё больше, чем до этого, но ему даже нравилось. Ему большую часть жизни нравилась эта работа за тот адреналиновый оргазм, что она давала. Сейчас бьющий кортизол по надпочечникам ему совсем, совсем не нравился, заставляя сердце очень громко биться. Почему так сложно? Мужчина смотрит на Эмиссара, а тот легко улыбается, склоняя голову. Ну, хоть кому-то весело в тесной обстановке с кучей головорезов.  Он был прав, нужно либо смириться, либо уходить и жить мирно. Дотторе не знал, что из этого ему нравилось больше. Хотелось просто усидеть на двух стульях и не упасть. Зандик хмурится, усилием воли заставляя пальцы не трястись. Как же это всё не вовремя… Машина резко останавливается, заставляя громко выругаться на водителя. Ну куда так лихачить! Зандик возвращает глаза к монитору. Идти ребятам относительно недолго. Он специально выбрал незаметное, но близкое место. На улице середина ночи, темнота. Водитель с погонялом Мирный тут же вырубает двигатель, что ощущается в фургоне пропавшей тряской под ногами. Зандик глубоко вздыхает, когда ребята один за другим покидают машину. Все, кроме одного бедняги, которого он поставил охранять. За дверьми фургона – темнота, сравнимая с бездной. Излишне темная ночь играла и за них, и против них одновременно. Наемникам придётся идти буквально наощупь, полагаясь лишь на голос командира в ушах. — Проверка связи, всем по очереди подтвердить слышимость. Он слушает голос каждого, не желая как-то это сублимировать и думать о своей ответственности за их жизни. Они взрослые люди и, если не смогут выпутаться – это полностью их вина. Командир направляет, но не руководит всем на свете.  — Направо до упора, внимательно прислушивайтесь, — говорит, отстегиваясь от кресла. Не хочется лишать себя свободы передвижения в таких условиях.  Точки идут вслед одной из карт, сфотографированной им на свой же телефон, когда Дотторе готовился ко операции. Любые средства хороши, даже если они кустарные. Всё пока без помарок. Наушник молчит, около дверей в фургон стоит поставленная Зандиком, немного бесполезная охраняя. — Дошли, — раздаётся голос в ухе.  — Теперь налево и резко сверните снова направо, когда увидите свет ангара.  Он вздыхает, временно вырубая связь, дабы тяжелое дыхание не слышали остальные. Странно было сидеть в безопасном фургончике, пока восемь человек шли по, наверняка, ужасно зловонной, свалке. — Дотторе, — шепчет знакомый ему голос Эмиссара, — Тут никого нет, ты уверен, что это нужное место? — родной язык, чтобы не ронять его авторитет? Мило, очень мило. — Да, это точно оно. Свет есть? — ему утвердительно отвечают, — Тогда вдоль мусорных куч, там можно протиснуться, если ничего не изменилось за несколько лет. Обойдите ангар двумя группами, потом вторая вдоль стенок ангара к центральному входу.  На мониторе красные точечки начинают двигаться. Какие-то плавно, другие – резкими скачками. Зандик напряженно следит, свободной рукой обхватывая ручку пистолета. Это… достаточно скучная работа, не так ли? Без передвижения, без особых мыслей. Только с тревожностью и полной сосредоточенностью на экране.  Он включает чужие микрофоны сам, слегка приглушая их. Слышит лишь тяжелые вздохи, долгое молчание и… Выстрел. Один из первых. Мужчина тут же кидается к карте, видя четыре точки у переднего входа.  Крики неприятно давят ему в уши. Одни – тяжелые и яростные, другие тихие и возмущенные.  — Их тут дохера, Дотторе, — то ли от стресса, то ли от желания говорить так, чтобы не услышал никто, Эмиссар цедит слова, — Что прикажешь? Группу надо отвести.  — Там есть лестница на второй этаж, это просто пол около дверей без центра. Найдите и забирайтесь выше. Даже если там кто-то есть – любой ценой. Нужно завоевать верхнюю позицию. Оттуда я разрешаю применить гранату. Ничего подозрительного нет? — Я не знаю, думаешь, я успеваю тут замечать?  Выстрел, ещё один, тот отключается, явно занятый делом. Точки на мониторе плывут перед глазами, он видит две остановившиеся на месте. Чтоб его! Осталось шестеро!  — Вторая группа в бок, отходите, скоро будет взрыв, если первая доберется до второго этажа! — он слабо контролирует голос, срываясь на крик, дабы те услышали его в звоне пуль. Дверь с неприятным скрежетом раскрывается, слегка пугая командира. Морозный ночной воздух освежает, а лицо товарища, а не врага, несколько успокаивает. — Может, я пойду к ним? — наконец подает голос охрана.  Дотторе резко возражает взгляд к монитору, продолжая контролировать ситуацию.  — Иди, — резко отзывается он, слыша скорые шаги, отдаляющиеся от фургона, — Твою мать…  Он забывает обо всем на свете, даже об открытой двери машины. Ему. Нужно. Следить. Кортизол бьет ключом, адреналин подскакивает. Скучная работа, да, ещё как. Будучи впервые на роли Панталоне, теперь он полностью понимает, почему тот, возвращаясь домой с работы, был столь злым и молчаливым после.  Открытая дверь машины – допущенная ошибка. Ноутбук летит в другую сторону от сильной отдачи.  Зандик не замечает боли от попавшей в ногу, пули. Пока не начинает чувствовать. Он слетает с сиденья, поворачивая голову и хватая пистолет. Бить на опережение! Он не может взять и позволить себе умереть, когда его люди рискуют там жизнью. Раздаётся тяжелый взрыв, шатая машину и вынуждая стрелка в дверях закрыть уши. Что-то хрустит в ноге, Дотторе успевает выстрелить, попадая тому в грудь. Удар. Он упал на пол фургона, сильно приложившись. Человек упал следом. Встать, срочно нужно встать и взять ноутбук. Мужчина цепляет обратно слетевший микрофон и поднимается. Хруст, ещё один при шаге. Нога просто перестает его держать, от чего он снова падает на пол. Блядство!  Мозг не успевает воспринять сигнал от глаз, подмечающих нечто твердое и белое, выглядывающее из штанины. Это нечто обрамлено кровью и порванным кусочков штанов, не давая присмотреться. Да и некогда. Мужчина сжимает пистолет, на руках и здоровой ноге подползая к краю фургона. На улице перед ним лежит булькающее создание, лишь отдаленно напоминающее человека в остервенелых от подступающей боли, глазах. Выстрел за выстрелом, выстрел за выстрелом, пока чужая голова не расколется.  Недалеко от чужака виднеется и знакомое лицо, которое мужчина только что послал помочь в здании.  Приходится, сдавливая крик, опереться о дверь и встать на здоровую конечность. Закрыть на замок. О боги, почему он не сделал этого раньше?! Дурак, что готов подставить всех из-за своей невнимательности!  Он кое-как приходит в себя, пытаясь воспользоваться моментом. Дотторе не вытащит пулю в ноге, поэтому принимает решение просто перевязать рану, не играя сейчас в доктора, как, по-обычному, он попытался бы сделать. Зандик опирается о спинку одного из кресел, расставленных по бокам, цепляет упавший, благо не разбившийся, ноутбук, ставя рядом. Звука нет, никто не подключается после взрыва, но он видит перемещение уже семи точек. Выжили, замечательно. Он поворачивается к ноге, наконец тихо завывая от боли и подкатывая штанину.  Это случилось. Мужчина в шоке распахивает глаза.  Обычная пуля не способна сделать такое. Момент, который происходит всегда и со всеми, но казалось, только не с ним. Такое не могло произойти с ним, не должно было, особенно сейчас. Зандик с трудом помнил, когда впервые получил пулю. Было ли это в юности или во взрослом возрасте, может вовсе в самом детстве? Это забылось так же, как и первое употребление, как и первый партнёр. И он всегда мог улизнуть от смерти, от кровопотери, отделаться болью и испугом, шрамом, который легко прятал под одеждой.  Если подумать, ему слишком везло. Всегда. Даже сейчас, когда единственный остался в защищённом фургоне. И все равно получил по собственной глупости.  Надо думать о себе. Без координатора они не получат сигнала к отступлению и вовсе не выберутся, если что-то случится. Мужчина с трудом держится, когда смотрит на рану. Ему это не зашить и не вправить. Как больно, как не завыть прямо тут белугой от этого?! Запах крови такой сильный. Она пропитала сиденья, руки оставшегося здесь человека, его одежду, текла на пол, оставляя лужи.  В районе голени наконец подают сигнал первые импульсы. Ему больно. Надо перевязать, надо сделать с этим ужасом хоть что-то. Он смотрит с секунду, а проходит будто несколько лет промедлений. Приходится быстро рвать собственную водолазку зубами, как умея, перевязывать сгиб с коленкой, останавливая обильное кровотечение, от которого уже плыло в голове и леденели щеки. Но то не останавливалась. Из раны, что раньше казалась маленькой, торчал белый обрубок с острыми концами. Зандик бы не хотел смотреть туда. Ему не то, чтобы нравилось видеть чужие внутренности, а собственные тем более не хотелось. Приходится потратить ещё драгоценные секунды.  — Доложите обстановку, — хрипит, пытаясь держать ровный тон. Он открывает одно из сидений, громко вскрикивая, когда случайно переносит вес на голень. Как больно, больно, больно! Он никогда не попадал в подобные ситуации, а сейчас хватался за единственную аптечку, что им выделили. Издевательство! — Мы наверху, на первом этаже большинство мертвы, зачищаем оставшихся. У вас как? — он слышит знакомый голос, что сейчас его до одури успокаивало, — Из ангара выбежал человек. Он попал к вам?  — Да, — тихо выдыхает Зандик, — попал, — это всё, что он отвечает перед тем, как отключить связь. В аптечке совсем простой набор: какие-то тряпки, что, видимо, должны были выполнять роль бинтов, спирт, иголка и нитки. И ничего из этого сейчас вообще не поможет в ситуации! Ладно, ладно. Он понимает, всё понимает. Пока мыслит ясно, да?  Ещё один укус в водолазку. Он запихивает в рот кусок ткани, надеясь, что он спасет, не дав зубам окончательно превратиться в крошку. В трясущихся руках спирт, дыхание быстрое и резкое, словно воздух совершенно не задерживается в лёгких. На рану льется жидкость, вызывая тяжелый, больше похожий на рычание, крик. Его будто жгли изнутри, в глазах звезды: он то ничего не видит, то приходит в реальность. Грудь в истерике вздымается, сердце бьется о рёбра так быстро, буквально грозится выпрыгнуть из тела. Каждой клеткой он чувствует жгучую боль, каждую клетку сковывает пронизывающим током. Ещё и ещё немного спирта, ещё стон. Мужчина мог зашить сам себе рану, достать пулю, но вправить кость он был не в силах. Мечта быть врачом в детстве так и не осуществилась, о чем сейчас можно лишь жалеть. Остаток спирта отправляется на большой моток бинта. Зрение застилают слезы, когда он пихает этот моток в рану. Зандик убирает пустой бутылек, не рискнув из него отпить. Спирт даже для него слишком, а пьяный координатор... Он не может быть столь безответственным. Уже достаточно просидел без связи.  Утихомирив собственные чувства от боли и вытерев глаза, на колени вновь лёг ноутбук. Срываясь с шипений и тихих стонов, мужчина прошептал в микрофон у губ, просматривая точки:  — Берите всё, что можете унести. От Анаксидина, до бумаг и документов. Проверьте все комнаты, а потом сразу возвращайтесь.  Дотторе убирает микрофон от губ, откидываясь на спинку кресла. Время растягивается, взгляд постепенно мажется и перестаёт концентрироваться. Он не знает, сколько ждал, так же как и не знает, сколько крови успел потерять. Единственное, что он может видеть - чёрная, непроглядная темень того закоулка, где оставили машину. Сейчас даже умирать не страшно.  Зандик с ужасом осознает, что впервые оказался таким беззащитным. Чужое дыхание в наушниках и их краткие разговоры сливаются в одну какофонию, мешая мыслям просачиваться в искалеченный разум. Если его решат прикончить прямо сейчас - это будет самый подходящий момент.  Временами мужчина перестаёт слышать хоть что-либо - в такие моменты сознание отключается, а боль притупляется, окуная его в сладкое беспамятство. Но когда он просыпается, вспышки боли вновь застилают глаза неясной пеленой, заставляя морщиться и выть, как обессиленный щенок. Зандик не понимал течение времени, ведь даже собственное дыхание казалось продлением страданий - бесконечного цикла из беспамятства и мучительного созерцания собственной ничтожности. Он мог оценивать ситуацию только по тряпке, которой перевязал ногу: сначала она была едва ли мокрая, но к моменту, как у фургона слышатся первые шаги, её пора было уже выжимать. Одна нога, резь и боль, открытые двери. Поредевшая группа находят его бледным, изо всех сил борющимся с угасающим сознанием. Одна штанина так и осталась закатана, а под ней – смещённая на непозволительное расстояние кость с багровой тряпкой в открытой ране. Мужчина кратко улыбается и тут же откидывается на кресло, заканчивая свою борьбу. Оставалось надеяться, что закончилась она ненадолго. Сознание возвращалось обрывками, как будто кто-то лениво переключал каналы старого телевизора. Сперва - белый потолок, матовый и безликий. Потом - химический запах антисептика, въевшийся в саму подушку. И наконец - тихий, мерный гул, в котором слились голоса из коридора и биение его собственной крови в висках. Он лежал, пригвожденный к койке странной, ватной тяжестью. Наркоз еще не отпустил до конца: тело было чужим, непослушным макетом. Он попробовал пошевелить пальцами ног, и где-то далеко, на другом конце света, они шевельнулись. Облегченный вздох застрял в горле. Значит, не отнялись. Эта мысль стала первым якорем в плывущем мире. Вторым стала память. Он резко дергается, но все бесполезно: движения его слабые, медленные, он едва ли может найти силы поднять руки от койки.  Зандик помнит. Помнит, как своей глупостью забрал жизни соратников, так ещё и чуть не угробил свою. Он помнит удушающую боль и слишком много крови на полу гудящего фургона. Помнит, как дожидался команду, изо всех сил стараясь держаться в сознании. А потом? Потом сладкая нега, где нет места боли или переживаниям.  Лучше было умереть с остальными, чем понимать это.  Мужчина пытается свесить ногу с постели, затем вторую, но что-то не дает. Что-то не так. Он не видит кончики пальцев, но может ими пошевелить, правда… совсем не чувствует. Это всё наркоз - успокаивает он себя. Все равно ощущения не из приятных. Нужно поднять голову и хотя бы посмотреть… все дается так тяжело: мысли, чувства, ощущения. Ему больше не больно и это главное. Кто именно привел его в больницу, он не знал, но был безумно благодарен этому человеку. Когда получается оторвать голову от подушки, мужчина пытается осмотреть раненную конечность, сбрасывая с себя тонкое покрывало. Новая версия Аппарата Илизарова протыкала кожу, спицами держа его кости на месте.  Тело само по себе задрожало от такого зрелища, глаза забегали, неверящие в происходящее. Это не может быть его тело. Он смотрел на ужасную рану, уже зашитую, но все ещё страшную, смотрел на этот жуткий аппарат, проходящий сквозь кожу.  Дотторе попадал в больницу сотни раз, но никогда с такой ситуацией. Зандик всё больше сомневается, что вообще сможет когда-нибудь снова ходить. Нет, нет, он мотает головой. Это не может быть правдой, он думал, что ожидал такой исход – стать инвалидом, но, оказалось, это было не так.  Никто не будет готов. Никогда. Он не ожидал, просто не верил. Мужчина привык к своему везению настолько, что не следил за волосами, подставив себя и получив ужасный шрам. Не проследил за дверьми, уверенный, что до фургона никому нет дела.  Его же просто выкинут из этого бизнеса, как использованный мусор. И в школу он вряд ли просто так вернется после такого. Что ему делать? Повышение так вскружило голову, что он совсем не продумал план отступления при несчастном исходе. А Альбедо? Он же не примет его таким, точно не примет. Зандик долгое время не был ему нужен красивым и здоровым, так с чего сейчас убогий калека вдруг станет любим? Лицо уже испорчено ещё не зажившим, будущим шрамом на переносице. Он уходил и к щеке, ему сильно прожгло кожу. Он мог смыть раньше, но пустил на самотек. Глупое повышение может стоить ему всей жизни. Стоить работы, своей самооценки, стоить любимого человека. Всё, к чему он шел так долго просто возьмет и рухнет из-за его самоуверенности. Эмиссар был прав. Таким, как он, просто не место в этой сфере. Зандик, поникший, медленно опускает ватную голову обратно на постель. Полное убожество – вот, кем он был и являлся. По его вине умерли двое опытных наемников. По его вине все это случилось. Так хотел выслужатся, что теперь валялся в больнице. Через некоторое время приходит кто-то из персонала больницы, ставя около кровати костыли. Сначала это злит: хочется выкинуть эти бесполезные вещи, разбить, разворовать на куски. Ему это не нужно! Он нормальный! Вот только стоит ему пошевелить, как тело сразу сковывает неожиданным приступом боли. Снова его пробивает на слезы, снова он закрывает глаза которые только и может, что вытирать рукавом больничной рубашки снова и снова. Это ломает надежду. Ломает вообще всё. — Вы не голодны? — спрашивает милая медсестра, а он отрицательно кивает головой.  А больничка-то довольно дорогая, раз он может попросить еду в любой удобный момент. Интересно, какой счёт ему выставят? Да и сколько тут валяться? Он не знал, чем отличался новый аппарат от старого. Вдруг он сможет быстро поставить Зандика на ноги? Часов тут нет. Своего телефона мужчина тоже не видит. Да и, в целом, никаких личных вещей. Мужчина не знает сколько ещё проходит времени, когда в палату заходит врач.  — Сколько мне нужно тут лежать? — сразу обращается он к доктору. — Около недели. Эта новая версия очень помогает при таких тяжелых случаях. — А-а.. — немного неловко такое спрашивать. Зандик чувствует себя отчаянным, когда неуверенно открывает рот, в попытке выдавить из себя мучавший вопрос, — Я смогу ходить? — где-то внутри ещё теплится глупая надежда. Но ответ на вопрос он не хочет слышать.  — Не могу сказать точно. Несмотря на эффективность, этот аппарат бывает очень нестабильным. У Вас одинаковые шансы как остаться инвалидом, так и восстановиться настолько, что понадобятся только костыли или трость. Момент осознания озаряет его не громкой молнией, но яркой вспышкой, ослепляющей рассудок. Он смотрит на врача с широко раскрытыми глазами и даже открывает рот, чтобы задать отчаянный вопрос, но осекается. Момент понимания настигает его так ярко, что становится больно почти что на физическом уровне.  Только костыли или трость… И ни слова про то, что он останется таким, каким был раньше. Что-то ломается внутри, разбивается, падая вниз. А Зандик может лишь слышать, как осколки ударяются о самое дно его достоинства. Врач что-то говорит, но мужчина его уже не слушает. Он замирает, в ужасе наблюдая, как тот покидает палату.  Костыли или трость, костыли или трость – слова крутились в голове, убивая его надежду. Та осталась изнасилована и выброшена на помойку. Будущее, перспективы, работа. Всё, за чем он так гнался разрушилось в мгновение ока.  Тому человеку стоило целиться лучше. Что угодно было бы лучше, чем это.  Зандик закрывает лицо руками, впервые срываясь на такие громкие всхлипы. Он не может успокоиться, продолжая и продолжая в отчаянии рыдать. Для него все кончено.  Время в этом месте тянется отвратительно-долго. День, другой. Мужчина просто не замечал, как ночь и утро сменяют друг друга. Еду ему перестали носить очень быстро, говоря, что с этим аппаратом можно и нужно ходить. Вот только вставать на костыли было унизительным, поэтому Зандик пропускал приемы пищи. После этого еду снова стали носить в палату. Телефон ему не отдавали, точнее, он даже не спрашивал об этом. Доза обезболивающих была такая сильная, что он едва ли мог моргать. Плюс был в том, что боль он чувствовал очень редко, что не могло не радовать.  — Вы чувствуете себя подавленным в последнее время?  Медсестра или, в общем-то, какой-то врач неизвестной специализации, не поднимает глаз от планшета, все время что-то просматривая там.   Зандик смотрит на неё настороженно, не понимая, зачем незнакомый человек задает такие личные вопросы. Он молчит, буравя специалиста взглядом. Не нравится ему это.  Женщина поднимает голову, распрямляясь, хмуро смотрит на пациента. И только тогда Зандик замечает на груди бейджик: «клинический психолог».  Вмиг что-то щелкает внутри. Он никогда не доверял мозгоправам - эти шарлатаны только дерут деньги. Все знают, что нет терапии лучше запоя и двух девиц, с которыми можно не вылезать из под одеяла. — Зачем мне психолог? — голос грубый, недоверчивый, — Мне не нужны ваши услуги.  — Это стандартная практика работы с пациентами с подобными повреждениями. Я задам несколько вопросов и больше вас не потревожу. Постарайтесь отвечать правдиво, — мужчина все ещё молчит, по-детски хмурясь. Психолог поднимает брови вверх, тяжело выдыхая, — Если вы будете молчать, мне придётся прийти снова. — А разве психолог в частной клинике может так говорить? — усмехается Зандик.  Женщина на это только широко, но вымученно улыбается, снова возвращая взгляд к планшету.  — Так… Чувствуете ли Вы себя подавленным?  — Я лежу здесь, не имея возможности пошевелиться. Да, кажется, это приносит свои неудобства.  — Как у Вас со сном и аппетитом? — Много сплю, нормально ем. Я почти не трачу энергию, мне незачем есть столько, сколько сюда приносят, — вздыхает мужчина.  Психолог продолжает что-то печатать, что держит в постоянном напряжении. Не хочется осечься и сказать лишнего. Хочется молчать.  — Какая информация от врачей для Вас сейчас самая важная? — Когда я снова смогу ходить, разумеется.  — Ясно. Как Вам объяснили врачи ваше текущее состояние и что представляет собой лечение? — Разве Вы не знаете? — мужчина хмурится в непонимании. Что это за врач такой?  — Это формальность. И, тем не менее, можете ли Вы кратко пояснить это для меня?  — Врачи не знают, смогу ли я ходить: малоберцовая и большеберцовая кость сломаны, сухожилия и мышцы повреждены, где-то больше, где-то меньше. Этот аппарат помогает срастить кость быстрее или что-то вроде того, — на одном дыхании выпаливает Зандик. Он делает это автоматически, не задумываясь, ведь все мысли и без того крутились только вокруг этого.  — Что на данный момент самое трудное для Вас в этой ситуации?  — Кроме очевидного, мне не отдали мой телефон. Здесь нечем заняться, лежа на постели. Не знаете, как скоро мне его принесут?  — Нет, к сожалению, — отрицательно кивает женщина, — Вам нельзя напрягать зрение сейчас.  — Почему?  — У Вас легкое сотрясение. В таких случаях мы ограничиваем физические и умственные нагрузки, а так же поддерживаем покой пациента, — она ненадолго отрывает взгляд от экрана, поддерживая зрительный контакт, — О чем Вы чаще всего думаете, когда остаетесь наедине со своими мыслями? Зандик молчит, утыкаюсь взглядом в стену напротив. Она такая светлая, прямо выбелена, без единого изъяна. Его тело раньше было похоже на эту стену: чистое, без шрамов и переломов, порезов, этих бесконечных синяков. Но он не скучает по времени, когда этого не было. Лишь иногда, вспоминая о маме.  — О ноге, — с тяжелым вздохом говорит Зандик, — О работе, о близких.  — Что Вы думаете о Вашей работе?  — Боюсь, что меня уволят, если я не смогу ходить. Моя работа очень важна для меня.  — Ваша работа сопряжена с физической активностью?  — Верно, — кивает мужчина, — Без ноги я буду бесполезен.  — Могу ли я узнать, кем Вы работаете?  Зандик мнется, отворачиваясь в сторону. Врать не хотелось, но другого выхода не было.  — Тренер в зале, — про учителя говорить не хотелось, врать про полицию или пожарных - тоже. Слишком много чести такому отродью, как он.  — А что по поводу Ваших близких? Кто вас навещает, кто поддерживает? Кому Вы можете позвонить, чтобы просто поговорить? Чем дальше идёт диалог, тем глубже становятся вопросы. Зандику это не нравится. Ему лезут в душу, а толку то? — Мой… работодатель навещал меня. В остальном, я не хочу связываться с другими людьми.  Панталоне действительно пришел один раз. Зандик помнит это смутно, поэтому и говорит неуверенно. В самый первый день его почему-то пустили в палату. Мужчина уже тогда был под конской дозой, так что, он едва ли запомнил диалог. Лишь в общих чертах: Ань говорил про безответственность, обмолвился про деньги и эта больницу, Зандик так и не понял получит он хоть что-то за вылазку или вся его зарплата пойдёт на лечение в этом месте. Он тогда быстро ушел, поняв, что разговор бессмысленный. Каким же напуганным и взволнованным был в тот день Ань. И как странно было осознавать, что его совсем не трогает чужое волнение за свою шкуру.  — Ваш работодатель близок Вам?  — Мы были… хорошими друзьями раньше, — он не знает, как говорить об этом без заминок и пауз, — Сейчас всё сложно.  — Тогда о ком Вы думаете, когда один?  — У меня есть… Я не уверен, но… — все время запинается, обрывает себя, не зная, как лучше выразиться. Зандик испытывает что-то вроде отчаяния. Он совсем не привык говорить о личном, — Это обязательно? — женщина вновь смотрит на него, щуря глаза. Кажется, лучше начать говорить, — У меня есть кое-кто, о ком я переживаю, да.  — Это Ваша семья?  — Нет, но в перспективе, наверное.  — Вы говорите про свою девушку? — Зандик мнется, поджимает губы, собираясь с ответом. Легче будет снова соврать, — Или это мужчина?  Он не знает, что должен говорить. Он боится, что это и есть то самое «лишнее», о чем лучше не распространяться. Стресс, постоянные переживания и боль изрядно поели мозг, от чего он не может просто соврать, как обычно. Надо просто взять себя в руки.  — Наш разговор останется конфиденциален. Мне лишь нужно понять, как построить Вашу терапия. Я нейтрально отношусь к любым ориентациям, так что, не бойтесь высказываться.  — Мою терапию? — уточняет Зандик, — Вы же сказали, что больше не придете? — он несколько раздражен и даже, скорее, напуган такой перспективой.  — Я так думала, пока мы не начали диалог, — женщина кивает, будто в подтверждение своим словам, — Сейчас изменила решение. Вы, скорее, нуждаетесь в этом.  — Сколько это будет стоить?  — Ваше пребывание тут, как и мои услуги оплачены.  Нельзя делать это без согласия. От принуждения все равно не будет толку. Но, с другой стороны, это хоть как-то развлечет его в одинаковых буднях.  — Это стандартная форма лечения, туда входит и оказание психологической помощи. Вы отказываетесь со мной работать?  — Нет, я думаю, — он снова тяжело выдыхает, смыкая губы.  — Хотите закончить на сегодня?   — Да, пожалуйста, — женщина встаёт с места, прижимая к груди свой планшет и несколько бумаг с записями, — Спасибо.  — Я приду завтра. До свидания, Зандик.  За женщиной закрывается полупрозрачная дверь больничной палаты, а Зандик так и остается сидеть в недоумении, потупив взгляд в стену. Он всю жизнь отрицал свои проблемы, всю жизнь убегал от них в беспорядочные половые связи, алкоголь, работу и адреналин от неё. А сейчас у него не осталось ничего, кроме четырех стен, практически полного обездвижевания и бесконечных мыслей в голове.  В этот же день, после ужина, в палату приносят его телефон. Остается только гадать повлиял ли на это разговор с той женщиной или просто вышел положенный срок? В ту ночь Зандик листал входящие сообщения, надеясь увидеть одно конкретное имя, но диалог был пуст. Впрочем, другого ожидать и не следовало. Палец тогда долго висел над иконкой контакта. Там была какая-то нелепая фотография, которую Зандик сделал, кажется, когда они праздновали конец года. Альбедо тогда был подвыпивший и, почему-то, разрешил сделать снимок. Мужчина иногда фотографировал его, как, в свое время, снимал и Аня. Но обычно это были фото со спины, пока юноша не видит, какие-то общие кадры, например, из заповедника. И только одна фотография была с лицом. Он там ещё улыбался. Он там ещё был рад присутствию Зандика в его жизни.  Хотелось набрать его, хотя бы поговорить пару минут. Рассказать о ситуации, эгоистично заставить юношу попереживать, может, даже кинуться в больницу на правах посетителя, посидеть с ним лишние пару часов. Тогда-то, наверное, холодное сердце растает и всё снова будет, как раньше. Эти мысли ненадолго отвлекали его, даже веселили в какой-то мере. Но все равно ощущались несбыточными. Как раньше уже не будет и не могло быть. Зандик выключает телефон, откладывая его на тумбочку.  На следующий день психолог приходит в это же время. Спрашивает о самочувствии, о результатах анализов, но почти не дает никакой сторонней оценки. Мужчина ещё никогда не общался с такими специалистами, неужели это нормально? Задать такой вопрос кажется глупым, впрочем, наверное, он действительно просто дурак.  — Вчера мы остановились на Ваших близких людях. Скажите, у Вас есть семья?  — Только мама, — кивает Зандик, поджимая губы, — Но она инвалид и находится полностью на моем содержании. К тому же, за ней ухаживают в подобной клинике. Странно оказаться на её месте, — он даже позволяет себе усмехнуться.  — Уход за больной матерью - сильный поступок, — констатирует женщина, выдыхая, — Вчера Вам вернули телефон. Вы уже общались с ней?  — Нет-нет, — отрицательно качает головой Зандик, — Ей нельзя переживать. У неё проблемы с сердцем.  — А что насчёт Вашего отца?  — Я его не знаю. Я сомневаюсь, что мать тоже знает, кто мой отец.  — Вот как, — женщина что-то печатает в планшете, что снова настораживает, но уже не так сильно, — Значит, Вы единственный мужчина в семье? Дяди, дедушка, братья?  — Я один, — улыбается Зандик, — Мама сирота, так что…  — Это должно быть, очень сложно. Это Ваш единственный близкий человек?  Зандик тихо выдыхает, понимая, что этот разговор неизбежен. Он недолго думает, стараясь правильно сформулировать мысли в голове, но, помедлив, бросает это дело.  — Нет, — выдавливает из себя натянутую улыбку, пересекаясь взглядом со специалистом, — Есть ещё один человек, который мне симпатизирует.  — Он знает о Вашей симпатии?  — Очень даже хорошо.  — Как думаете, — её тон меняется до совсем тактичного, даже нежного. Это вызывает смешанные впечатления, — Это взаимное чувство? — Сложный вопрос, — перед глазами то и дело скачут воспоминания, их разговоры, разные события. Альбедо, должно быть, ненавидит его за всё, что он сделал. В том числе и за то, что Зандик даже не удосужился сделать: хотя бы морально помочь ему. А затем предпоследняя встреча: ладонь, прижимающаяся к сердцу, ласковые поглаживания, и поцелуй, такой аккуратный, тайный, словно случайный, — Думаю, да.   — Это не может не радовать, — она улыбается, кажется, вкладывая в этот раз намного больше эмпатии, чем в прошлый визит, — Вы не в отношениях?  — Нет, сейчас нет. Мы прервали их.  — Вы хотите поговорить об этом?  — Это нужно?  — В рамках терапии, да. Если Вы не хотите, то нет. Сейчас мне, как Вашему врачу, важно выяснить, почему Вы не связались с близкими людьми для оглашения такой важной новости.  — Я предполагаю, — начинает Зандик, — это просто неприятная ситуация. Матери станет хуже, если она будет переживать обо мне, а… — хочется назвать имя, но мужчина осекается, — мой партнёр… — говорит это осторожно, боясь этих слов, — Вероятно, я просто не хочу говорить ему об этом. Мы не восстановили тот уровень отношений, в котором я бы позволил переживать за себя.  — Вот как, — от стен больничных покоев то и дело раздается клацание длинных ногтей по экрану планшета. Звук неприятный, но, если не зацикливаться на нем, можно пережить, — Почему Вы прекратили отношения?  Зандик делает глубокий вдох, пытаясь снова проанализировать произошедшее. Все время его штормило от роли правого к роли виноватого, но сейчас ему нужно было рассудить объективно. Это дается… тяжело.  — Я поступил плохо. Во всех смыслах.  — Я бы не рекомендовала занимать позицию виноватого, часто это ошибочное суждение. Давайте попробуем разобраться в ситуации?  — Это не та ситуация, в которой виноваты оба. Я правда совершил грубую ошибку. Меня попросили о помощи, но мои эмоции пошли наперекор. Я не слушал то, о чем меня просили, делал больно намеренно, оправдывая это помощью. Мне… жаль. Из-за меня всё сломалось.  — Вы сказали, что Вас попросили о помощи. Что именно от Вас хотели? Какая была конечная цель той помощи? Зандик молчит пару секунд, обдумывая, как рассказать об этом так, чтобы не говорить слишком много.  — Я не смогу рассказать полный контекст этой ситуации, — упирая взгляд в больничное покрывало, говорит он, — Тот человек попросил меня забрать его с работы, где ему стало плохо. У него нет машины и, я предполагаю, я был единственным вариантом в тот момент. Я должен был отвезти его домой и всё, больше от меня ничего не требовалось. Но почему-то я решил, что сам должен заниматься его реабилитацией.  — Что в тот момент заставляло Вас думать, что Ваш способ, даже через боль, был правильным? Вы действовали из какого-то принципа, страха или опыта?  — Все вместе, я думаю. Адреналин, страх, что у меня будут проблемы из-за этой вылазки, беспокойство за него. В детстве мне приходилось аналогично ухаживать за своей матерью. Думаю, больше всего я руководствовался опытом.  — Работа Вашего партнера чем-то напоминает работу Вашей матери? — Зандик кивает, не понимая как выразиться здесь иначе. Он отчаянно старается построить картинку нормального, хочет казаться таким. Как минимум, чтобы не огрести проблем, — Как Вы сами себя чувствовали в процессе этих действий? Вам тоже было тяжело? — Мне кажется, моя главная ошибка, это то, что я слишком много думал о себе и о том, как это всё причиняет мне дискомфорт. Я делал что-то из побуждений помочь другому, при этом не слушая его просьб. Мне было тяжело, мне было тошно, мне, скорее, не хотелось этим заниматься, но я чувствовал обязанность.  — Вы словно вернулись в детство, когда ухаживали за матерью? — то ли вопрос, то ли утверждение, что, как думается Зандику, сразу летит в непонятные записи врача.  — Да, наверное.  — Эта роль "спасателя", усвоенная в детстве, как вы думаете, чем она была для Вас полезна тогда? Что она Вам давала?  — Жизнь, — усмехается мужчина, — Она ничерта не делала. Вряд ли бы я сидел здесь, если бы не брал за всё ответственность, — Зандик слабо контролирует то, что говорит: впервые он испытывает такую яркую эмоцию за всё время пребывания в этой больничке, — Я в любом случае обязан был что-то делать: если не я, то кто? Семьи нет, родственников тоже. Только наркоманка и бесконечные отчимы, — он выдыхает, понимая, что повысил голос. Неудобно как-то, — Извините.  — Ваши эмоции полностью нормальны. Ни один ребёнок не заслуживал брать ответственность за родителя в раннем возрасте. Вы остались без поддержки. А сейчас, во взрослой жизни, как эта роль Вам помогает и как мешает? — Вряд ли она мне как-то помогает, — усмехается Зандик, — Можем пойти дальше? — Разумеется, — женщина что-то чиркает на листке бумаги, что с такого расстояния и не видно, —  Лежание здесь - полная противоположность той роли, когда Вы все контролировали и спасали. Что для Вас значит эта вынужденная "пауза"? — Мне не кажется, что сейчас я всё контролирую. На работе всю жизнь меня использовали, но сейчас, когда появилась возможность к повышению, я вдруг очутился тут, — он заводится сильнее, начиная экспрессивно махать руками в воздухе. Кажется, никто ещё не пытался разобраться в нём так, как эта женщина, — Мой прошлый партнер контролировал даже мою одежду, что говорить об остальном. Я ушел от этого человека, потому что ненавижу, когда мне перекрывают кислород. Но сейчас я совсем не чувствую, что контролирую свою жизнь: я могу оказывать матери только паллиативную помощь, не могу ничего сделать с… крайне удручающим положением симпатизирующего мне человека, я даже ходить не могу. А что я тогда вообще могу?  Зандик резко замолкает, хмурится, упирая пустой взгляд в потолок. Как неприятно. Как эта женщина заставила его говорить? Неужели его так легко разговорить дешёвой похвалой? Или ему просто нужно было выговориться? Зандик не знает за что винить себя больше, да и надо ли вообще. Психолог продолжает что-то говорить, задавать какие-то вопросы, но мужчина их уже не слушает. Ему не нравится то, в какие неприятные чувства его погружает вся эта терапия. Ощущения такие, словно он заново всё это переживает, видит те же мерзкие картинки перед глазами, обдумывает те же тяжёлые мысли.  Её пространственные разговоры, какие-то предположения и дешёвая поддержка начинают раздражать. Она неприятно шуршит на фоне, как забытое радио, сбивая с мыслей и отвлекая от действительно важных, как думает Зандик, рассуждений.  — Я хочу закончить, — необдуманно говорит он, лишь бы прекратить этот монолог.  — Хорошо, — врач сразу встаёт с места, забирая свои принадлежности, — Продолжим наш разговор завтра.  — Нет, — говорит чётко, даже несколько грубо, словно по выученному сценарию хочет отвадить от себя человека, — Как я и говорил, я не нуждаюсь в Вашей помощи. Спасибо.  — Мы едва ли наметили план лечения и, с точки зрения специалиста, моя помощь Вам необходима. — Спасибо, — более настойчиво повторяет он.  — Я могу Вам помочь, — так же настойчиво и чётко отвечает женщина.  — Вряд ли, — усмехается Зандик, — Большое спасибо. До свидания.  Он снова остается один в небольшой палате. Рука тянется к телефону, хочется, как обычно, позвонить знакомому абоненту, наговорить глупостей, а затем, наверное, извиняться за них. Хочется высказать матери, как он устал, как ненавидит её за всё, как она мешает жизни и сейчас, как горбатиться под начальником ради неё. Но это будет бесполезно. Как минимум, потому что ненависть для него - это чувство приходящее и уходящее. Нет ничего постоянного в их отношениях. Да и не только в них: самооценка скачет абсолютно так же, как и симпатии к чужим людям. Спасибо, блять.  Он одергивает руку, в последний момент роняя телефон на постель.  Не хочется устраивать цирк. Да и не должен взрослый лоб жаловаться мамочке на любую трудность в жизни. Мерзость. От самого себя тошнит. Зандик хмурится, поджимая губы. Это всё только подстрекает его растущую злость. И та женщина, психолог, она же совсем не виновата, что он сказал лишнего. Так всегда. Сначала делает, затем думает.  Вот бы и в жизни было так же легко ориентироваться, как в работе. Пару дней поизучать планы, подготовиться к операции «сосуществования в обществе», контролировать каждое свое действие. Было бы так легко, если бы кто-то дал ему инструкцию о том, как жить и как себя вести. Тогда никто другой не страдал бы от его жизненных решений, да и он наверняка тоже не испытывал бы больше моральных терзаний.  Может, удариться в религию? Стоять на коленях, читать молитвы или делать намаз, или чем там ещё можно заниматься? Зандик никогда не интересовался этим всерьез. Верующие… как двухкопеечные истории могут выместить страх смерти? Кажется, Альбедо когда-то рассуждал о чем-то подобном, это его слова.  Мысли успокаиваются, постепенно возвращаясь на привычный лад. Зандик снова спокойно дышит, снова расслабляет все мускулы на лице. Становится легче, когда он вспоминает их болтовню. Альбедо много говорит о том, что любит, это не может не забавлять. Что-то даже запоминается. Сначала Зандик воспринимал его как экзотическую зверушку с необычным типом мышления, слушал, пытался уловить все, о чем он говорит. Но, единственный нюанс, без понимания его слова звучат, как бред, не больше, а для понимания нужно знать слишком много всего. Поэтому Зандик просто слушала, анализируя слова лишь фоном. Ему нравилось, что Альбедо мозговитый. Единственное, жалко было встретить такую голову в таком паршивом месте.  Зандик всегда любил умных. Ничего не дает такое чувство исключительности, чем любовь толкового человека. Да и сам он дураком никогда не был, иначе не проделал бы такой сложный путь от простого маргинала, спящего с людьми только ради ночлега, до вполне состоявшегося мужчины с целями и планами. Всё было лучше, чем продолжать жить от дозы до дозы. Бывших наркоманов не бывает, это всем известно. И когда здесь, в больнице, Зандик почувствовал знакомые приятные ощущения от обезболивающего, сразу смекнул, что к чему. Ему нравилось, но он боялся. Боялся зависимости, боялся впасть в эту яму и больше не выкарабкаться. Хотелось ширнуться прямо сейчас, хотелось почувствовать расползающееся по венам удовольствие и прилив сил. Хотелось хоть как-то пережить произошедшее.  Альбедо всегда восхищал его внутренним стержнем. Казалось, словно он всё переживет, что бы с ним не происходило. Хоть и воли к жизни в нём не было, или, по крайней мере, Зандик её не замечал, юноша почему-то продолжал идти вперёд. На его месте Зандик бы сдал ребенка в какое-нибудь государственное учреждение и давно бы уехал без разбирательств. На его фоне мужчина всегда чувствовал себя таким бесхарактерным: его решения менялись от настроения, а люди, которых он ненавидел, могли за ночь стать лучшими в его жизни и наоборот.  Существование Кли вызывало столько же вопросов, как и всё прошлое юноши. Он знал только общие факты, не больше. Странно, что за такое количество времени они не продвинулись дальше пустой болтовни. Хотя, Альбедо многое знал о Зандике: увлечений у него не было, о работе говорить не хотелось, и единственное, что оставалось - говорить о жизни. О прошлом, о переживаниях, о семье и жизни на Родине. Тему отношений он старался избегать, как и рассуждений о будущем. Про Панталоне рассказывать не хотелось, а будущее было туманным: неизвестно было выживет он на очередной вылазке или нет. Альбедо же не рассказывал ничего. Ни про семью, ни про прошлые отношения, ни про работу, ни про будущее. Лишь время от времени болтал о тяжести сбора всех необходимых документах для переезда, да заручался поддержкой, если вдруг решит продавать мебель: просил помочь отвезти что-то или донести тяжелое. Мужчина почти ничего не знал о человеке, о котором вздыхал последние несколько месяцев. Говорит ли это о чем-то?  На следующий день, как обычно, в палату заходит врач с папкой-планшетом в руках.  — Добрый день, как Ваше самочувствие сегодня?  — Как обычно, — удрученно тянет Зандик, — Пришли дать мне ещё кеторола? — он даже выдавливает из себя улыбку, пытаясь не переступать черту язвительности.  Врачи не виноваты в том, что ему больно. Они не виноваты в том, что передвигаться он теперь может только на костылях.  — А Вам требуется? — с такой же формальной улыбкой отвечает врач.  — Не помешало бы.  — Примем надлежащие меры, — кивает мужчина, — Я с новостями.  — Хорошие? — Для Вас, да. Завтра утром выписываетесь домой. Весь курс лечения займет примерно полтора месяца, периодически Вам нужно будет проходить осмотр в нашей клинике. В это время Вам нужно вести активный образ жизни: гулять, выполнять домашние дела. Но давать ноге слишком сильную нагрузку нельзя - купите костыли.  — Отлично!  Зандик улыбается, расходится в благодарностях к врачу, вгоняя молодого человека в краску. Мужчина кивает, очень скоро закрывая за собой дверь больничной палаты.  Это очень хорошие новости! Очень! Единственное, он не сможет сразу приступить к работе, а значит, не сразу дождется повышения. Плевать. Главное, что он едет домой! Больше не придётся сутками смотреть в белую стену, анализируя свою жизнь. Даже если он не сразу ускачет праздновать повышение, он все равно сможет заняться бумажной работой, как это делает Панталоне. Он столько лет угробил на эту работу, а получаться начало только в последний год.  Примерно через час, когда радостные мысли поутихли, в голову наконец начали приходить привычные тяжелые мысли: что он теперь будет делать с машиной, не захотят ли избавиться от бесполезного подчиненного, что слишком много знает, как Альбедо воспримет его изменения?  Почему-то от последнего становилось неприятно почти что на физическом уровне. Не хотелось, чтобы Альбедо мог видеть его таким… беспомощным. Со шрамом на лице, с непонятной конструкцией, кольцами обвивающей ногу.  Вряд ли они увидятся в ближайшие полтора месяца.  Первое, что омрачило прекрасное утро следующего дня - лестница на пятый этаж. Мужчина стоял у самого начала, глупо смотря наверх меж пролетами. Как он вообще должен это сделать на костылях, на которых едва умеет ходить, так ещё и не опираться на поврежденную ногу.  Оказывается, по сравнению с этим, нести беспокойного юношу было очень даже легко. Но ничего не сравниться с той радостью, когда он, облокотившись на дверь, трясущимися руками вставил ключ в замочную скважину и наконец попал домой. Пыльный, разбитый, но всё лучше выбеленных больничных стен.