Бордель

Фейерверк где-то вдалеке приятно стрелял по небу. В лесополосе, вдали от света и города, было очень тихо и темно. Зандик не привык к такой темноте, в которой вынужден пользоваться фонариком лишь чтобы увидеть что-то в паре метров от себя. Лес такой удивительный, тут не пахнет газом, не пахнет дымом от фабрик. Пахнет… сыростью, смесью дерева и мокрой земли. Странное сочетание, которое он в последний раз слышал лишь на такой далекой сейчас родине.    Дома в таких местах он не бывал. Да и во многих побывать он не успел. Всегда был чем-то занят. Занят, занят, занят. Бегал, как белка в колесе, а сам ощущал такую беспомощность. Маме нужно было всегда помогать, ей было плохо, она слабая женщина. Он - единственный сын, это просто обязанность того мира, в котором юноша вырос. Только вот денег там совсем не хватало, платили жалкий минимум за самую мерзкую работу, ему не хватало даже на лекарства. Молодого и перспективного просто выкидывали из иерархии, перекрывая доступ к развитию и кислороду.    Белка в колесе не могла остановиться ни на секунду своей жизни, продолжая бежать.   Нужно было перейти куда-то, где ему не открутят голову за побег. Выпорхнуть из медной клетки в серебряную. Это могло грозить потерей крыльев на пути, а такой исход пугал, Зандик не мог оставить мать одну без средств. Да и сам боялся смерти, ещё не успев ничего нажить. Юноша чувствовал себя жалким мигрантом, коим и являлся. В чужой стране страшновато: язык путался в куче терминов и слов, мозг работал знакомыми шаблонами, умирая от нужды перестраиваться.   Перебраться в это место было хорошей идеей. Организация та же, но командование другое, оплата, как он слышал – выше, пускай и дела ещё грязнее. Как минимум это звучало хорошей идеей. Молодому разуму много не было нужно, чтобы подорваться с места. И правда. Зандик молча опирался о ствол дерева, прижимая к себе лопату, пока поставленный к нему в курирование скидывал труп в вырытую яму. Свет фар слегка облегчал им видимость, но и делал заметнеесреди полной темноты. Сейчас на редкость теплая зима. Что-то там говорили по телевизору по глобальное потепление, но Дотторе не слушал. Он ничего не слушал, чувствуя себя полностью опустошенным от нужды начинать жизнь сначала. Столько стараний и всё зря. Иногда ему казалось, что он бежал в пустоту.   Молодой человек переводит взгляд на пока слабо знакомую фигуру. Высокий мужчина, с очками и черными волосами. Он держался ровно и статно, пускай и не занимал какого-то высокого места в организации. Приглядывал за теми, к кому пока не было никакого доверия, да и, кажется, рыл на них информацию. Это чувствовалось. Тот смотрит на Зандика вопросительно, а потом кивает на лопату. Точно… Забыл уже, зачем тут сидит, столь красив оказался фейерверк в честь начала нового года.    Приходится подняться и оторваться от мыслей, закапывая какого-то должника. Дотторе не разбирался, сейчас ему ни в чем не хотелось разбираться. Нужно было показать себя покладисто и хорошо? Он покажет. Не впервые бегать по мелким делам и не впервые чувствовать себя ниже по статусу. Платили пока всё равно так же, как и дома. Он вылетел из родительского гнезда слишком поздно по собственным представлениям, а когда мать начала тяжело болеть, перейдя в инвалидность – почувствовал огромную ответственность перед этой женщиной. Да всегда чувствовал, особенно когда она творила что-то, о чем вообще не задумывалась. Свыкся с мыслями, что он – её опора, её мужчина и ответственный. Огромное количество отчимов никогда не справлялись с этой ролью, делая матери больно. Вот Зандик и взвалил на плечи свою роль, даже не задумываясь, насколько это походило на моральный инцест между ними. Были вещи куда хуже, но вспоминать о них – терзать остатки души лишний раз, да заставлять небьющееся сердце разбиваться.   Он оправдывал себя тем, что в его культуре нельзя бросать старших на произвол. Хотя на деле сам боялся уйти от хаоса опеки, что давала эта женщина, то призывая его, то отвергая.   Дотторе заканчивает и убирает лопату, вытирая слабый пот со лба. Смотрит, как куратор садится около того же дерева, закуривая.    — Мы не поедем? — уточняем молодой человек, садясь рядом на мерзлую землю.    — А тебе есть, куда ехать и с кем праздновать?    Вопрос без ответа. Все, практически все деньги шли матери. Начинать было сложно, очень. Он еле держался от того, чтоб не вылететь из маленькой комнатки в общежитии. С едой туго, знакомых нет, друзей и не было вообще никогда. Он разучился дружить после этой работы. Раньше был главным социальным львенком школы, потом надломился и закрылся, предпочитая нести груз своих грехов в полном одиночестве. Нечего лезть людям в пустоту, где должна быть душа.   Над головой снова треск, заставляющий посмотреть наверх. Салют отсюда было хорошо видно, как и слабые белые точки в темноте. Это звезды? Как удивительно они выглядят, молодой человек впервые смотрит на такое и очень вдохновляется. Только такие моменты как-то радовали. Люди вроде как загадывают желания на звезды… или на падающие звезды? Интересно, как эти молчаливые точки падают? Как бы это не было, вряд ли он бы стал что-то загадывать. Пока желаний, кроме выживания, не было.   Его часто и сильно ломало, такие же точки были в глазах каждое утро. Денег на дозу не водилось вовсе, хотелось все кинуть и покупать только это, забить на мать, на всё. Как и раньше работать за наркотики, лишь бы иметь силы существовать. Сложно жить в вечной ломке. Ему на все было все равно, когда он задыхался, боясь смерти. Тело крутило, кости словно ломались и срастались прямо внутри за минуты, органы скручивались в узел, разрывались.    Это была лишь иллюзия боли. Ему не больно, нет-нет. Просто… временные трудности.   Это то отступало, то ломало его по ночам, скручивая каждую мышцу в теле и заставляя закрывать рот рукой, лишь бы не кричать. Как он ненавидел наркотики. Самый близкий человек в его жизни предал юношу, подсадив на эту дрянь с обещаниями о безвредном удовольствии. Мать поплатилась за это раком желудка, вызванным употреблением. А чем поплатится он? На утро, не спав, Дотторе снова поднимался, идя пешком на какие-то очередные сборы. Он мог устроиться учителем как вариант, но хотел разобраться сначала с более понятной себе сферой и только потом думать о стороннем заработке.   Куратор, как он потом выяснил, Панталоне, был на каждых сборах. Он их и собирал, он выдавал поручения, он контролировал выполнение. Собранный, вечно аккуратный, всё у него было по полочкам с остервенелым перфекционизмом. На фоне сумбурного Зандика такой человек светился ярче солнца, как алмаз в окружении угля. Было стыдно и завистливо от его поведения. Даже от внешнего благополучия Дотторепробивала уязвленная дрожь. Будто он ещё недостаточно хорош сам, раз тут есть кто-то лучше. Но так и было, он недостаточно хорош. Зандик пока слабо разбирался в местных нравах, да и говорил с акцентом. Человек велик, потому что может приспособиться к любой ситуации. И Дотторе приспособился… пытался приспособиться.   Он выходил на задания всегда, стоило телефону провибрировать сообщением. Тут же, без промедлений, не задумываясь. Риски не важны, пока каждый день ты рискуешь сдохнуть от голода. Зандик делал всё, что должен и даже больше, когда просил какие-то дополнительные поручения. Денег всё так же не хватало, пускай и шли они уже полегче. Просто издевательство! Без связей он не мог так быстро пробиться, как хотел. Даже благосклонность чью-то получить было бы уже хорошим решением, но он не мог. Просто не был заточен под человеческое общение и вылетал из каждого коллектива. Это давило, это тянуло.    Хотелось забыться. Хотелось ни о чем не думать, хотелось закинуться, чтобы всё ушло. В измененном сознании спадают ограничения, ты можешь подружиться со всем земным шаром. Это был легкий побег от проблем. Мир давил, а он чувствовал себя маленьким мальчиком. Будто нет никакой стабильности, нет его опыта и двадцати одного года. Лежа снова в этой комнатке, молодой человек гнил в одиночестве и ненависти к себе, ожидая очередного заказа. Почему его просто не может кто-то взять и спасти? Ему надоело думать и крутиться самому. Да, Дотторе был безумно независимый с детства, но, когда сталкивался с тем, что не может ни на что повлиять – независимость рушилась, разбиваясь на маленькие осколочки. Инфантильно хотелось получать блага ни за что.   «Покиньте помещение.»    Он вносил плату, но общежитие планировали расформировать. Такие же сообщения приходили и маргинальным соседям. Кто-то ругался, кто-то бил бутылки, какая-то женщина в коридоре рыдала. А Дотторе просто смотрел на экран телефона, не зная, как реагировать. Губы дрожали, когда он зашел в приложение банка и видел двухзначную сумму. Он ненавидел бедность, она была такой страшной, такой сковывающей. Это заставляло перестать чувствовать себя человеком, хоть кем-то. Комплекс неполноценности, коим его поили через материнское молоко, закручивался на шее удавкой.   Не было знакомых. Опять он попадает в эту ситуацию. Не к кому идти. На улице Зандик не жил даже подростком, находя, у кого переночевать. Сейчас такие похождения казались уже невозможными. Вещей практически не было, он не взял ничего с родины, чтобы не терзать себе душу. А теперь жалел, что в ломбард даже занести нечего, дабы как-то протянуть ещё пару дней.    Телефон скоро разрядится, зарядить негде. Юношажалко сидит на лавочке, прокручивая список контактов. Его сквозь тонкие штаны жгла холодом железяка лавочки. Нет, ну не попросится же он жить к головорезам? Это всегда было плохим решением, всегда. У всех всё лучше, у всех, кроме него. Как же злило! Все идеальны, только у него не получается пересобрать себя в нового человека. Теплая зима, но холодная весна. Ветер неприятно бьет по щекам, а от низкой температуры батарея садится быстрее. Устройство старое…    И нет. Он никому не написал. Не смог перебороть себя. Такая жалкая просьба не в его стиле. Зандик сумел зарядить мобильник в торговом центре, когда случайно нашел розетку в коридоре. Там и перетерпел практически до закрытия. Ночью было ещё холоднее. Очередные сборы. Вдруг перепадет или сможет занять у кого-то? Совсем немного, чтобы дожить до выходных… Потом вернет, хотя и не знает, с каких вообще средств сможет вернуть. Или занять у Панталоне, а потом просто отрабатывать эти деньги на более сложных миссиях? А что он будет делать без оплаты?    Собственное бедственное положение злило. Это был замкнутый круг из беспомощности. Давило так сильно, что под весом ломались кости ключиц и плеч. Тяжелый груз наклонял к земле и не давал бежать, как и раньше, в бессмысленную пустоту. Может, он и не бежал к ней, а пытался скрыться от неё?    Помещение, где все собирались, теплое. Это радовало, его сильно продуло на улице. Тут так ветрено, совсем не как дома. Почему Зандик заболел сразу же, как оказался на улице? Издевательство от организма, что болел раз в два года, а сейчас словно сошел с ума. Дотторе скучает по дому, если честно. Ему уже кажется плохой идеей всё это. Собственный жаркий нрав был его худшим врагом в жизни, заставлял совершать много… странных поступков.   Куратор спокойно проговаривает задачи. Всё такой же собранный, уверенный и идеальный. Юноша смотрит на него уже с полноценной завистью. Наверное, у него-то в жизни точно всё хорошо. Достойная оплата, порядок в мыслях. Зандик поднимает руку на каждое предложение о работе, но Панталоне тут же его мягко осаждает, прося подумать о других и не быть столь эгоистичным. Да какого черта? Это ему сейчас нужны деньги, дабы не сдохнуть от голода на улице! Юношазлится, опуская взгляд в пол и больше никого не слушая вообще. Щеки краснеют, кажется, поднимается температура. Как плохо… Может, лекарства выкрасть? Тут же всё равно нет полиции. Или дойти до центра и там с кем-то подраться, чтобы хотя бы за решеткой покормили и вылечили. В обезьяннике тепло. Он сидел там на родине и это было лучше, чем на улице или у пьяной матери.   — Что с тобой?    Зандик вздрагивает, поднимая взгляд и потерянно осматривая пространство. Никого нет, все уже давно, кажется, ушли. Один Дотторе стоит у стены и буравит взглядом пол. Он выпрямляется, смотря в чужие глаза. Вернее, в оправу очков. Как он вообще удержался в этом бизнесе с проблемным зрением? Удивительно.Мужчина заинтересованно поднимает брови, поправляет оправу. В каждом движении какая-то необъяснимая грация, отточенная муштра. В темных глазах со странным блеском лишь толика заинтересованности, словно Панталоне смотрел на необычную зверушку и пытался её понять.    На вопрос Зандик молчит и ничего не отвечает, ёжится под взглядом, считывая его, как опасный сигнал.    — Что это было сегодня? — мужчина склоняет голову, волосы падают ему на глаза, прикрывая ту непонятную Зандику искру, — С чего такая деятельность?    Зачем болтать с подчиненным об этом? Молодому человеку не нравилось, когда ему лезли в душу. У Зандика не было опыта близкого общения в осознанном возрасте и принцип выстраивания отношений он не понимал. Простые дежурные фразы, да какой-то флирт. Но просто общаться и что-то объяснять в своём поведении не хотелось. Он продолжает молчать, ожидая чего угодно. Может, убьют, ударят или выкинут сейчас? Дотторе уже не думает, что его положение будет хуже. Губы поджимаются, он хмурится.    Куратор пожимает плечами, кивая на дверь. Юноша вздыхает, уходя. Пронесло. Недобрый интерес в чужих глазах не стал последней картиной в жизни загнанного в угол зверя.   Всегда зашоренный, всегда напряженный и не чувствующий уверенности. Раньше он был болтлив и радостен, друзей по школе водилось очень много, практически все его знали. А потом мама принесла какой-то красный порошок домой и рассыпала на столе. Зандик уже устал останавливать её. Слишком много посуды было так перебито, что вставало семье в монетку. Проще было не замечать. Тогда он просто взял швабру, начав убираться, ибо никто, кроме него, этого не сделает. Еду тоже не приготовит, вещи не постирает. Эта женщина была безответственной дрянью, но он её искренне любил и старался быть хорошим сыном.   — Сынок, отдохни, — мать машет рукой, предлагая сесть с ней, — Ты слишком заработался.    Не слушаться её – себе дороже, как бы не хотелось отказать. Получать новые подзатрещины не хотелось. Редкие секунды её нежности казались каплей пресной воды в пустыне, вынуждая покорно опустить к её коленям голову и надеяться на ласку, а не на удар презрения. Он уже хорошо тогда выучил, что слишком близкий контакт равен боли. Лучше играться и держать на расстоянии вытянутой руки.   Ему было пятнадцать, когда всё это произошло. Он послушно сел рядом, уткунв взгляд в телевизор, лишь бы не смотреть, как женщина наклоняется к столу. Ощущение неправильности собственной жизни было убито ещё в день, когда эта дрянь вернулась бухая и в крови от очередного своего любовника, вынуждая нести её в ванную и помогать отмыться. Тогда уже и стало ясно, что ничего нормального его более не ждет. Только большее дно.   Женщина поворачивает сына, а тот с отвращением смотрит в, ставшие чужими, глаза. Зрачки расширены, а щеки красные. В детстве он боялся чужих глаз своей матери, воспринимая её незнакомой женщиной. В пятнадцать уже понимал, чем это вызвано и страх отступил, заменившись принятием. Она старалась быть ему подругой, а не мамой. Этим снимала с себя всякую ответственность и кидала ему на плечи, как тонкое дешевое пальто, что ей слишком большое. Только ему оно было ещё больше.   Юноша вздыхает, его бледное лицо ничего не выражает, кроме усталости от её выходок. Он переводит глаза на стол, смотря на рваную дорожку красного порошка. Тогда ему казалось, что это может помочь. Помочь не чувствовать.   — Хочешь? Он практически безвреден, можно не волноваться. Просто потом голова покружится, можешь остаться дома, взяв выходной. Обещаю, — опьяненная женщина уже не следила за словами, похлопывая его по плечу.    К черту. Подросток наклоняется, вдыхая порошок. Почему-то к его глазам подкатывали слезы. Это были последние слезы в его жизни, как он тогда, да и сейчас, считал и считает. И всё. Тогда всё пошло не так. Когда первая в жизни доза вскружила мозг эйфорией, когда колени затряслись от удовольствия, а все проблемы стали такими незначительными. Всё в мире он может – казалось в ту счастливую секунду. Разломанные эмоции встали на место, комната забавно кружилась, а мысли уносились в яркую, мягкую опушку наркотического экстаза. Мир казался понятным покрывалом, сшитым из кусочков его жизни. А собственная мать – наконец была в глазах мамой.    Мамой, а не его ответственностью.   А потом привычка. Хотелось ещё и ещё. Ради этого он пошел в разбой, это казалось легким способом подработки для школьника. Пропали друзья, пропало умение общаться, зато появились деньги и дурь. Всё не имело значения пока он мог нюхать. Пока комната кружилась, музыка в чьей-то квартире вопила, а мир был его покрывалом. Пока он был человеком, а не инструментом в руках банды. Обычный веселый юноша, который за спиной прячет первый истерзанный труп и первый допрос с пристрастием, что провел должнику.   Стало интересно, что ещё в этой жизни он может испытать? Пошли опиаты, за ними – трава. Зандикпогряз в наркотиках. Спал под ними с красавицами в чьих-то домах, просыпался, используя стимуляторы ради учебы. И лишь иногда вылезал, чтобы вздохнуть кислорода над гладью глубокого болота, в котором тонул. Уже тогда он попытался бросить, запретив себе даже пытаться принимать, когда мама заболела. Было не до кайфа, юноша кинулся помогать, но дело банды затухло, когда он учился в колледже. На вышку знаний не хватило из-за жижи вместо мозгов от Красного Льда, зато хватило на бюджет в педагогическом. По профессии, он, естественно, не работал. Так, для черного дня отучился. А потом черный день наступил, и он переехал. Мама при смерти.    Эта мысль вытаскивает его из воспоминаний о прошлом, разрывая мутную пленку перед глазами. Зандик снова бродит по торговому центру. Голод стал ощутимее, но позволить себе воровать здесь не мог. Камеры. Зато тепло. Нужны лекарства, пока он не погиб от обостряющейся простуды, что может перейти в пневмонию. Знобило каждую секунду, а потом жгло жаром. Тело, липкое от пота – продувалось ещё сильнее, замыкая порочный круг болезни.   Он скинул ещё один труп в могилу, поёжившись и чуть не упав следом от головокружения. Куратор подхватил его за шкирку, грубо поставив обратно на ноги и с подозрением осматривая. Ничего не сказал. В его глазах лишь был тот же, но уже строгий, блеск. Лицо, обычно холодное – слегка искривила хмурость. Зандиктогда не обратил внимания, он ни на что в том состоянии не мог его обратить.   Пустая комната. Юноша поднимается с пола, на котором сидел, слушая подробности заказа, на который вызвался. Какая-то бурда из действий, кличек, значение которых он не понимает из-за языкового барьера. Что ему там нужно делать вообще? Он всё прослушал…    — Держи, это от меня, — Панталоне протягивает две трехзначные купюры, когда Дотторе поднимается, — Так, за личную симпатию к новеньким.    Зандик хотел отказаться, воспротивиться. Щеки покраснели то ли от жара, то ли от возмущения. Он не настолько жалкий, чтобы принимать подачки, подобно дворовой псине. Да, он спит в переулках, ест краденное, постоянно кашляет. Юноша с брезгливостью смотрел в чужое лицо. Всё такой же идеальный, чистый и, честно говоря, очень красивый для этой сферы. Выше юноши совсем чуть-чуть. И добрый, чтоб его. Дотторе фыркает, забирая деньги.    — Спасибо, — кажется, первое слово, что слетает с губ, — Но мне не с чего вернуть долг.    — А это не в долг? — удивляется мужчина, складывая руки на груди, — Подарок.    Дотторе не уточняет, за какие вообще заслуги, учитывая, что он постоянно лажает из-за болезни. То пистолет уронит, то чуть не упадет в яму вместе с трупом, то врежется в кого-то лбом, как баран. Ему… Странно, что слабо знакомый человек просто подарил деньги и пожал плечами, оставив его в одиночестве. Зандик бы сам никогда так не поступил. Может, в этом его проблема? Сопереживать он умел слабо, да и свои эмоции тоже не разбирал. Что-то в механизме было сломано с самого детства, но он отчаянно скрывал, следуя установкам общества, в котором рос. Понимал их головой, обманывал окружающих. Делал вид, что он тоже живой и тоже умеет чувствовать.   «Мам, я сильно заболел. Ты справишься?»    Юноша вздыхает, пока женщина печатает. А потом она резко останавливается. Приходит уведомление о том, что мать скинула денег с милой подписью в виде трех сердечек. Дотторе сразу чувствует, как его жжет виной. Стыд, неприятный укол, злость за притворную заботу. Да хрен она бы ему помогла если бы не тосковала без своей подушки для нытья! И Зандик тут же осекается, туша возгорание возмущения. Она всё-таки… Мать не должна помогать взрослому сыну. Так плохо…    «Справлюсь, я уже купила лекарства. Это с пенсии по инвалидности. Лечись!»    Юноша хмыкает, закрывая мессенджер. Надо бы ей позвонить, как оплатит связь. Странно, что та оплачивалась отдельно от интернета, но ладно. В каждой религии свои приколы, так и в каждой стране что-то странное есть. Зандик снова в торговом центре. Сидит в одном из пожарных выходов. Единственное место, где можно спокойно поесть и согреться. Бутылка воды, хлеб в руках. Почему-то в животе сильно резало, пускай голодным он не был. Вот же… на врачей денег нет. С купюрами от Панталоне и пенсией можно оплатить лекарства и еду на недели две. Это важнее, чем комната. Хотя на улице становится всё холоднее и ветренее, а кашель – серьезнее. Страшно подцепить какую-нибудь гнойную ангину или пневмонию. Даже дышать очень больно.   Опять работа. Жалкая сумма, ему всё хуже. Он начинает отключаться прямо посреди заданий, падая на землю. Берет одиночные, чтобы этого никто не видел. Избить должника, вытащить шлюху за неуплату долга, убить предателя или торговца наркотиками. У одного такого он находит три пакетика, но просто прячет в карман. Если примет сейчас – погибнет на улице. Какое жалкое положение, он пытается завести хоть какого-то знакомого, но кашляет так часто и надрывно, что его избегают. Знобит, снова потерял сознание. Зандику впервые так страшно умирать.    Он кайфовал от адреналина не меньше, чем от наркотиков и стимуляторов. Ничего не боялся, был холоден. Алмаз от мира разбоя, его опасались даже коллеги из-за жестокости. Сейчас юноша был тенью самого себя. Такого невозможно уважать и тем более, бояться. Слабое звено всегда умирает первым, слабым звеном сейчас был он.    Колесо остановилось. Бежать бессмысленно.   Опять пустая комната сборов. Он снова теряет сознание, ударяясь о стол лбом и получая синяк. Просыпается, видя знакомое лицо. Убьет и выкинет? Плевать…уже плевать. Сдохнет от голода? Страшно и мучительно, но он заслужил, раз не справился. Слабому нет места в их мире, и он считает это справедливым. Таблетки не помогают, пока юноша мерзнет на улице ночью – ему не вылечиться. Деньги тратились. Может, открыть кредитку? Отмыться и пойти в местную школу, пытаясь заработать на комнату в социальном общежитии. У него отвратительная кредитная история. Бесполезно.   — Дотторе, — его имя повторяют уже в четвертый раз. Панталоне сильно хмурится, его уголки губ опускаются, а губы смыкаются, — Поднимайся.    Тот подает руку, Зандик встаёт в некоторой неосознанности. Какая температура? Может, сорок? В глазах мушки и стены давят, его снова шатает.Единственный якорь в реальность и сознание – чужая ладонь. Он бы никогда не стал держать начальника так долго, но без него сейчас снова бы упал от слабости. Как унизительно.   О боги, когда это кончится? Он пожалел, что приехал сюда, этот город его не принял и выкинул, пережевал, как безвкусную химозную жвачку. Хочется расплакаться от боли во всем теле и своего глупого положения. Он был молод и инфантилен, но такое – слишком ужасное испытание даже для молодого организма. Кашлять недавно он начал уже кровью. Не хочется умирать, хочется домой.    — Какого хрена происходит? — цедит куратор, — Тебе помощь нужна?    Каждое его слово бьет дубиной по голове, пробирается сквозь жар. Тон железный, практически армейский, требующий четкого ответа. Юноша молчит, говорить очень больно. Снова молчит и не принимает помощи. Он мотает головой, но опять шатается от такого движения, вынуждая держать его за плечо. Жалкий. Жалкий, жалкий, жалкий. Он не мужчина, а лишь глупая пародия.    — Да, — наконец говорит Дотторе, тут же срываясь на кашель и глупо смотря на кровавый сгусток в руке, — Нужна.    Панталоне вздыхает, складывая руки на груди и смиряя его осуждающим, едким взглядом, под которым Зандик резко весь напрягается. Не надо… не хочется лежать в безымянной яме. Ему страшно и сил скрывать уже нет. Очень страшно, ибо в чужом, пускай и красивом лице – может скрываться дьявол. И скорее всего, скрывается. Ничего в этой жизни не бывает просто так, ничего не может достаться за красивые глазки. Не в этой сфере. Молодой человек просто опускает взгляд, не желая больше смотреть на того, перед кем сейчас так уязвим. Справится ли мать без него?   — Ты кашляешь кровью, у тебя высокая температура, — чеканит в укор, — и ребята видели тебя на улице ночью, — вздыхает он, — Я бы помог. Хочешь? — Дотторе слабо кивает на это, — Тогда попроси меня.    Какой-то глупый урок на будущее, который юноша потом будет вспоминать, заливаясь краской от стыда. Он не благодарен, он стоит в слабом недоумении. За какие заслуги? Что он должен будет отдать ему, чтобы отплатить? У Зандика нихрена нет, кроме миловидной морды, которая бесполезна, как материальный актив. Он тяжело вздыхает, чувствуя себя полностью униженным. Отчаяние.    — Пожалуйста, — снова кашляет, отводя голову, дабы того не заразить, — Помоги мне, я сдохну на улице.    Лоне кивает на выход, доставая из кармана на груди платок и протягивая ему. Юноша забирает, не зная, что ждёт его дальше. Что случится? Отвезет в какое-то гадкое место и бросит, чтобы преподать урок и вытащить слабое звено из команды? Сдаст в мерзкий бордель? Плохо, ужасно плохо. Он теряется в догадках, сидя в чужой машине. Панталоне дергает за рычажок, отвечающий за обогрев, и раздраженно бьет по торпедо, недовольно шипя что-то про старую развалюху. Зандик не слушает, облокотивший о стекло. Тут же становится тепло, он закрывает глаза, засыпая. Хотя сном это не было, скорее температурным бредом с обрывками скомканных образов, чувством беспомощности и отвращения.   Просыпается юноша от того, что его тормошат за плечо. Он взглатывает, жмурясь от боли и выходит. Что там…что там… Спальный район? Зандик глупо обводит пространство, послушно идя следом. Лоне крутит в руках ключи, что-то насвистывая себе под нос. Очень мелодично, что забавит во всей прискорбной ситуации. Дотторе заходит с ним в лифт. Едут на пятый этаж. Просто…просто так? Ни в лес, ни в бордель, ни в рабство. Юноша шмыгает то ли от заложенности, то ли он смешанных чувств. Это странно. Панталоне удивлял и вызывал теперь искреннее восхищение. Даже если он захочет что-то отвратительное, будет груб, заставит работать за пятерых – он помог ему. А остальное не так важно. Бдительности терять нельзя, но какой от неё смысл, если его сейчас убить может даже маленький ребенок? Хотел бы Панталоне это сделать – уже бы сделал раз пятнадцать.   Чужая квартира маленькая и напоминает мамину: все по местам, отсутствие жизни, чистота, как в больнице, пахнет моющими средствами и каким-то одеколоном.Всё расставлено правда в каком-то своем порядке, понятному только владельцу.   — У меня комната, что я не использую, — говорит Лоне, снимая обувь и раздеваясь, — Сразу иди в ванную и отмывайся, от тебя пахнет, как от трупа. Одежду положу под дверью, свою выкини, новую купишь. Потом топай в комнату и не вылезай оттуда, чтоб мне тут не накашлять. Лекарства сам занесу. Она в конце коридора. Захочешь есть – позови. В девять часов не смей меня отвлекать, голову проломлю. И не смей шуметь, выгоню отсюда к чертям, — не шутит, наоборот серьезен, — Я работаю после восьми и до двенадцати.    — Почему помогаешь? — единственный вопрос, что не уходит из головы.   — Личная симпатия. Ни к чему не обязываю, захочешь уйти – проваливай, — Лоне присвистывает, наконец начиная уходить, — Кстати, — застывает, разворачиваясь, — Как тебя зовут?    — Зандик.    — Ну, располагайся, Зандик.    Юноша какое-то время глупит в коридоре, опираясь о дверь. Он сбит с толка, но испуг проходит. Правда… практически бескорыстно помогает. Стоит всё равно отплатить ему. Платить за квартиру, убираться, готовить там. Должен же быть хоть в чем-то полезен. Панталоне не называет своего имени, юноша не настаивает. Если что – потом спросит, когда сможет доверять.    В ванной так же стерильно чисто. Он чувствует себя лишним пятном в этом доме, грязный, неловкий, болеющий. Оборванец, в нем ничего не намекает на одного из лучших наемников на родине. Гадкий плевок пародии на человека.   Вода горячая, приятная. Он не мылся адекватно уже несколько недель, пользуясь общественными банями. Вода там неприятно пахла химией, а из принадлежностей – хозяйственное мыло, что он купил. Стоило дешевле всего. Отсюда не хотелось вылезать, все приятно пахло, пускай ему и было неловко тратить чужой шампунь на себя. Выглядел каким-то дорогим. Все выглядело прилично, этот человек точно был из среднего класса.    В комнате пустовато. Шкаф и кровать. Нет, он не смеет жаловаться, особенно когда стоит в чужой футболке и домашних штанах. Выкинул всё, как тот и просил. Кажется, его одежду уже не исправить: пропахла потом, грязью, кровью с заданий. Футболка была тоже хорошей, не синтетической. Почему тот так тратится? Мог бы отдать самое худшее или вовсе половую тряпку, она бы и то была чище, чем всё, что есть у Дотторе. Было приятно хорошо пахнуть, быть чистым, сидеть в тепле. Телефон на зарядке, под спиной – мягкая кровать. Как приятно спать не на лавочке. Он никогда не думал, что станет натуральным бомжом в таком юном возрасте и что его приютит незнакомый человек. Спасибо…надо сказать ему искреннее спасибо.    Только сейчас Дотторе понимает, что был близок к смерти, как никогда. Это проходится мурашками по телу. Он лезет под одеяло с головой. Кашель не проходит, как и озноб, но это лучшая ситуация, в которой он был за эти мучительные три недели. Дверь в комнату хлопает буквально через десять минут. На стол со стуком ставят, кажется, стакан воды или чая… пахнет ромашкой. Зандик вылезает из своего укрытия,как дикий зверь смотрит на стопку лекарств.   — Горло полощи трижды в день. Пять раз пей противовирусные и эти. Они подавят воспаление. Против жара вот этот блистер, — тот замолкает, смотря на чужие щенячьи глаза, — Надеюсь, не стоит объяснять, для чего градусник?    — Нет, — хихикает с болью юноша, — Спасибо большое.    — Я выпишу тебе оплачиваемый больничный. Есть хочешь? — Зандик отрицательно машет головой, — Хорошо. Ложись спать и не мешай.   Заботливо и мило, очень. Панталоне даже объяснил, что для чего надо. И правда принес чай… Он горьковат и отдает ещё каким-то лекарством, не горячий, это бы обожгло воспаленное горло сильнее. Названия лекарств ему неизвестны, но разложены в четкой последовательности для непонятливых, коим в чужой стране он и являлся, пока не до конца выучив язык. Юноша выпивает всё по назначению, температура тридцать девять. Какой кошмар…    Через час температура спадает, он может спать, что и делает, буквально отключившись. Как приятно…    Обдумывая фигуру Панталоне можно было сказать, что он вызывал восхищение, смешанное с искренним непониманием и слабой завистью. Одна его внешность и выправка стоили того, чтобы стыдливо увести глаза перед всей холодной собранностью. Хотелось… наверное быть таким же. Как минимум тот образ, что создавал этот человек – сильно тянул.   Жить с ним странно. Никогда бы не получилось представить более абсурдной ситуации. Зандик валяется большую часть времени в кровати, получая маленькие, но приятные выплаты. Пока за это жилье платить не надо – всё летит матери. Целый месяц он ничего не скидывал, а та терпеливо молчала и ждала. Спасибо, что не истерила, кажется, настроение у неё было хорошее и за сына она волновалась. Панталоне приходил к вечеру, осматривал квартиру, проверял его температуру и уходил к себе. Дотторе старался его не объедать, сократив рацион до гречки и макарон. Это… лучше хлеба и желудок болел меньше. Надо будет провериться, что-то там не так. Со временем становилось легче, да, горло ещё болело, но таблетки и раствор для полоскания помогали. Юноша начал чаще вылезать из кровати, особенно когда тот уходил. В холодильнике много причудливых продуктов, которые Зандик боялся трогать, ибо не знал их назначения. Это из азиатской кухни, а он в ней не силен и может сделать только рис и то разварив его.   — Что за самодеятельность? — опять тот вернулся с работы, с интересом поглядывая через плечо Зандика, — Очаровательно.    Юноша неловко смеется, не оценивая комплимент происходящему и опять упирая взгляд в столешницу. Жаль, не успел доделать, родные ему блюда готовятся не хитро, но долговато. Он запахивает духовку, наконец отлипая. Надеется, что с кухни его потом не погонят. Лоне так же быстро возвращается, садясь напротив.    — Что с температурой? — будничный вопрос, летящий каждый день.    — В норме, только горло болит, — вздыхает, сцепляя руки в плотный замок, — Поешь, как доделаю? Это национальное, надеюсь, оценишь.    — А к чему такое? — в тоне не слышится ни издевки, ни возмущения. Только любопытство.    — Отблагодарить тебя хочу? — юноша пожимает плечами, — Я достаточно бесполезный, пока тут нахожусь. Кстати, когда можно выйти на работу?    — Когда кашлять на всех перестанешь, уже двое слегли по твоим стараниям.    Оу… Зандик замолкает, неловко улыбаясь. Через некоторое время духовка пиликает, заставляя подняться и проверить. Чудесно! Наконец ничего не спалил и не превратил в угли. Дотторе кое-как сервирует стол, стараясь не кричать, но слышно позвать к ужину. Странно это делать… Юноша секундно морщит нос, смиряя приготовленное полным ненависти, взглядом. Вот же. Он не хозяюшка, чтоб так стараться! Но вынужден, покуда лежит на полном содержании. Нужно потом побыстрее съехать, дабы не бесить хозяина квартиры своим видом. Ему в принципе не очень приятно сидеть в таком уязвимом положении и в зависимости от чужих финансов, как женщины вообще такое выносят? Это же полная беспомощность перед другим человеком. Какое доверие надо иметь, чтобы согласиться добровольно? А ведь сейчас именно так он и жил, чувствуя себя неуютно. Захочет его выкинуть – выкинет. Захочет запереть здесь навечно – запрет.   Лоне оценивает, что искренне радует. Ну, хоть нет того давящего ощущения полной собственной бесполезности. Потом выпросит уборку и стирку, чтобы окончательно оправдать свое нахождение здесь хотя бы как прислуги. Нельзя принимать и ничего не отдавать в ответ, ничего не бывает просто так.    — Слушай, — начинает Панталоне, откидываясь на спинку стула, — Может, останешься здесь?    Юноша поднимает брови. Вопрос обливает ледяной водой, неожиданный и резкий. Это его так кулинарные навыки Дотторе впечатлили? Забавно, но, кажется, это плохое решение. Зандик пожимает плечами, явно не сильно радостно реагируя на предложение. Ему хотелось самостоятельности, а не зависимости. Какая глупая благотворительность. Остаться казалось наглостью и кощунством после всего, что сделано. Ему и так теперь нужно быть благодарным по гроб жизни, а теперь он этот долг и в следующей не оплатит.   — И с чего щедрость? — подозрение. Дотторе забирает тарелки, отходя к раковине, — Благотворителем заделался?   — Нет, просто квартиру оплатить не могу. Дело встало и было бы неплохо получить подушку безопасности. Я часто кого-то зову, но тут же выкидываю, — хмыкает, говоря об этом шутливо, — Твои коллеги создания грязные и неблагодарные. От тебя хоть мусора не появляется и готовишь вкусно. Одни плюсы, нет? У тебя дом, у меня дом.    Юноша задумывается, ставя посуду в шкафчик. Его не убили, ни к чему ни принудили и ни на что не намекали. Странная ситуация, завязывающаяся узлом в сердце. Ненавидит зависимость, но тут ею не пахнет. Выйдет на работу, подкопит, потом оплатит свое жилье. Можно ли рассчитывать на какое-то небольшое повышение или продвижение? Наверное, придется побольше готовить, если это сойдет за взятку.   — Хорошо, — это звучит с неуверенностью, — А как тебя хотя бы зовут? Немного странно съезжаться с тем, чьего имени не знаешь.    — Ань, — просто и лаконично отвечает он, — Я работать, протри духовку и открой окно, запах въедчивый, — тот поднимается, открывая другой шкафчик и забирая из аптечки какие-то таблетки.    Выпив их, уходит, оставляя юношу в смешанных эмоциях и с заданием протереть духовку. Странный человек, раз промышляет быть владельцем приюта для отщепенцев. Дотторе бы точно не пустил в свою квартиру незнакомцев и тем более не стал бы их лечить, отдавать свою одежду и целую комнату. Тут точно что-то не так. Личной симпатии обычно хватает на одну ночь и тут же прогоняют. Уже дома понял, что это не лучший способ пожить отдельно от родителя. Просто… просто так нашел квартиранта? Это звучало логично. Он получит половину выплаты за квартиру, а потом выгонит. Значит, всё равно нужно откладывать и себе на дом.   Решено. Колесо пустили в круг.   Лечиться было долго, но тело наконец справилось, оставляя его свежим на утро. В мессенджере он написал, что снова готов к работе и может приступить этой ночью. Только вот верхней одежды у него нет, вынуждая Аня вернуться домой и кинуть в юношу свое пальто, что должно подойти. Ужас… Тот тут же убежал, хлопнув дверью и оставшись на лестничной клетке. Странно, но замка там было два: один обычный, открывающийся изнутри; второй странный, он закрывался только снаружи и дома открыть его нельзя. Дотторе уже пытался сбежать, столкнувшись с нехитрой преградой. Удобно, если не хочешь, чтобы твои вещи вынесли к чертям.    Удобно, если не хочешь, чтобы кто-то уходил от тебя.    Зандик ведет плечами, накидывая пальто и переодеваясь. Ему оставили стопку вещей, что Панталоне обозначил как: «говно, мне не нравится». Это смешило, ибо одежда была совсем обычной и почему такой тонкой натуре она не нравилась – загадка.   Сборы, первое поручение за месяц лечения. Волнительно и приятно, он снова смог выйти с коллегами и проявить себя. Пистолет доверяли уже нормальный, выдавая к нему магазин. Оружие приятно лежало в руке, позволяя не пачкать одежду и спокойно заниматься своими грязными делишками. Зандик хихикнул своему своеобразному успеху. Трупы выносили уже другие, прожигая на его месте дыру. Что-то не так? Ах, да… Приехал-то он вместе с информатором и сразу получил метку некого доверия вместе с этим пистолетом. Кумовство? Да. А что в их мире честно вообще? Каждый этого хочет, каждый согласился бы за еду получить продвижение. Ну… и не только за еду. За уборку, стирку, глажку, чистую посуду и походы в магазин. Вторая смена после работы в виде завтрака его не смущала, молодость давала много сил и энергии, позволяя сидеть до утра. Деньги и правда постепенно копились несмотря за то, что половину средств он отдавал Аню. У того, кажется, была ипотека и он был сильно озабочен оплатой. Свое жилье звучит как фантастика и мечта. Своя машина, свое место, телевизор, ноутбук. Все блага цивилизации. Очень хотелось от дурости сделать себе ужасно пафосную квартиру или целый дом.   Жизнь постепенно налаживалась, отношения становились чуть более доверительными и это было… удивительно и до мурашек странно. Зандик не понимал, как это происходит. Похоже на ржавую вагонетку, что постепенно, медленно двигается по таким же ржавым рельсам. Она скрипит, она медлит и застревает, но упорно едет вперед.   Столько внимания к себе и своеобразной заботы юноша очень давно не видел. Конечно, какие-то его романтические похождения могли в это перерасти, но подтекст ему не нравился, как и чувство обязанности, словно один факт садил на цепь. По-настоящему он толком никогда и не влюблялся. Тут же ничего не было и ничего не значило, просто обмен благами между двумя мужчинами.    «Ты жив вообще? Чего не отвечаешь?»    Снова волнуется, это казалось искренне забавным. Весь страх к Аню растворился через два месяца сожительства, постепенно перерастая в доверие и забытую привязанность. Дотторе уже отвык её испытывать и тоже волноваться о судьбе кого-то, кроме своей эгоистичной задницы. А эгоистичным, как единственный ребенок и сын, он был.    «Жив, заберешь меня? Я около магазина.»    Снова рассвет, снова знакомая машина, ставшая уже любимой. Юноша питал к этой древней развалюхе куда более теплые чувства, чем её недовольный владелец. За окном рассвет города, что теперь казался не таким угрожающим и чужим.    В эту ночь они вышли вместе, как два исполнителя.   — Ты вообще, как часто выходишь? — хмурится и шепчет Зандик, прижимаясь к стене.   — Редко. Вышел, чтобы ты не подставлялся.   Какой бред. Сердце пропустило удар в непонимании, заставляя глупо похлопать глазами. Мужчина рядом выглядел несколько напряженным, как птица, что дыбится перьями. От привычной мягкости черт ничего не осталось, заменяясь острой сталью и серьезностью.    Зандик мог бы справиться сам с такой задачей. Поставь ему кого угодно – он бы справился. Но Ань почему-то отважно решил стоять рядом, держа пистолет. Это… напрягало. Плечи то и дело сами по себе сжимались, глаза бегали, выискивая все детали и источники угрозы. Любой шум выстрела – секунда паники, что напарника могли задеть.    Только в той операции чуть не задели самого Дотторе. Лоне оттащил его за пару секунд до чужой контратаки, накрывая собой и не давая даже пошевелиться. Адреналин бил в голову вспышками и красками, дыхание бежало с влажных губ, а весь момент казался до ужаса конечен. Тогда Зандик понял, как опасно привязываться. Ведь объект твоей привязанности в этой работе – твоя слабость, то, на что ты смотришь в первую очередь. И, кажется, это было актуально и для Аня, который, весь взъерошенный, оставил Доттореприходить в себя, отойдя в одиночестве.    Зандику казалось, что кто-то из них не вернется домой.И это тогда было его ужасающим в своей противоречивости, осознанием. Ань уже успел стать константой его ландшафта: тот, кто ест напротив, орудуя палочками; тот, кто просит не шуметь; тот, кто после каждых сборов кидает ему какую-то глупую шутку на двоих. За такой короткий промежуток времени, не знавший человеческого общения юноша, зацепился за его единственный источник в новом месте. И ему не хотелось его терять. Это был первый оплот шаткой стабильности, который мог умереть у него на глазах.   Этого не случилось.   Они вернулись. Оба. Уставшие, в пыли, но живые и только с синяками. Даже очки Лоне умудрился мастерски не разбить. Снова рассвет, снова знакомая машина, ставшая уже любимой. Юноша питал к этой древней развалюхе куда более теплые чувства, чем её недовольный владелец. За окном свеи города, что теперь казался не таким угрожающим и чужим.    — О, — вздыхает Зандик, тыкая в окно, сейчас только на глупости внимание и переводить, — Там я ночевать любил.    Это звучит с тупой ностальгией, а эта ностальгия заставляет рассмеяться водителя. Адреналин ещё не упал у них, поэтому любое событие воспринималось куда более эмоционально, чем обычно. Дотторепереводит взгляд, видя чужое довольное, но уставшее лицо. В лучах света Ань был похож на смешную, важную птицу, которая возвращается в гнездо после охоты. Он был взъерошенный от ветра из открытого окна. Совсем не похож на того важного информатора, который с выучкой стоял прямой, подобно натянутой струне, перед бандитами. От излучаемой в работе доминантности не было и следа, была лишь расслабленность. От него… веяло порядком и безопасностью.    — Честно, — начинает он, — Думал, ты сдохнешь тогда. На кой черт ты так вылез?  — Я думал, что сдохнешь ты, — пожимает плечами юноша, — Это было ожидаемо, учитывая твою нерасторопность.    — Я урежу тебе выплату за этот заказ.    — Почему?! — возмущается Зандик, тут же приняв оборонительную стойку, — Какого хрена? Я же нормально справился.    — Потому что будет тебе уроком думать, а потом делать.    В этом было зерно логики, что заставляло тут же остудить свой жар и пыл, перенаправив его в угрюмое наблюдение за городскими пейзажами. Зандик не злился, перестав испытывать даже намек на раздражение уже через пару минут. Наоборот, это переросло в очередной прилив уважения. Ань был честным и не завышал его результатов, ни за чтовыдавая деньги. Зандик не потерпел бы подобного унижения.    Жизнь шла, к счастью, Панталоне больше не рвался с ним на заказы, выходя больше, как надзиратель. Кажется, это был просто его законный способ отлынивать от работы, ибо все, чем они занимались во время таких вылазок кроме основной цели – болтали и глупо проводили время, сидя там чуть дольше положенного. Это уже можно было считать… наверное дружбой? Да, точно. Вагонетка сбила ржавчину и поехала чуть быстрее.    Оказалось, у Аня было высшее образование, профессия интереснее учителя, своя машина, дом, большой опыт. Полностью состоявшийся мужчина. И да, он скорее был мужчиной, юноша удивился, узнав, что ему уже двадцать семь. Он казался куда моложе из-за безобидной и миловидной внешности. Он был заботливым, тревожным человеком, что удивляло. Ведь вся эта забота почему-то уходила не какой-нибудь даме (которой уже нужно было обзавестись к его возрасту по мнению Зандика), а ему. Человеку, которого он с улицы забрал к себе домой, как дворового кота. Это… странно.    Такое легко подкупало. Особенно учитывая стабильность подобного внимания. Зандик точно был уверен, что, вернувшись домой, он увидит там: чистую одежду, разогретую еду и Аня на кухне, который ждал его прихода, чтобы поесть вместе. Тот объяснялся, что в его культуре это считается невероятно важным, Зандик не спорил. Просто сильнее привязывался. Его свобода рушилась на глазах, а юноша был даже рад. Ведь человек, из-за которого это происходило, казался ему надежным, вызывал искреннее восхищение и симпатию.   Дотторе нравилось это…    Вот такая вот глупая ситуация на третий месяц. Собственная комната обросла какими-то безделушками, а внимание сожителя стало вызывать мурашки по телу. Случайно кинутое прикосновение к плечу, когда Зандик снова борется с тестом, пальцы, что мягко ложатся на спину после успешного заказа. Дыхание привычно спирало, в желудке узел трепета и липкого страха. Слишком очевидные симптомы даже для такого бесчувственного чудовища, как он. Тело не подчинялось, пока Дотторе пытался подавить – оно предвкушало следующих касаний. Чем больше он пытался, тем хуже у него получалось. Внимание к нему ломало к чертям всю защиту, все внутренние преграды, делая его уязвимым к такому вмешательству.    Зандик всегда был влюбчивым, особенно когда к нему по-доброму относились. Какая-то детская травма? Возможно, разбираться не хочется. Он быстро смирился с этим фактом, уже не скрываясь от самого себя, пока с задержанным дыханием смотрел на сожителя: как тот молча печатает длинными пальцами на ноутбуке; как потирает устало глаза, снимая очки; даже просто как сидит. Было приятно рассматривать аккуратный профиль, лисий разрез глаз, изредка заглядывать в черные радужки во время разговора.    В его вкусе? Получается, что да. Полностью.    Дотторе превозносил его на самый верх в своей голове, буквально повернувшись на этом мужчине и ища его взглядом везде. Он не принимал сборы, что устраивал не Ань, просто игнорируя их. Даже от работы не от него отказывался, ища ещё один повод ему позвонить или написать. Тот был оплотом спокойствия, стабильности, которой юноша так искал всё это время. Только под его руководством он чувствовал себя ценным и защищенным.   Это было не так, конечно. Ему успели и плечо прострелить, по коже ножом полоснуть. Сожитель на это взрывался в звонках с вопросами о его местоположении, состоянии. Приятно. Зандик улыбался, ожидая его, а при нем натягивал маску сдержанности и горделивости. Даже когда хромал в машину…   — Как это вообще вышло? — Ань прикладывает вымоченную в спирте вату к порезу.    — Не проследил угол удара, меня перехватили.    Зандик шипит, порез режет болью. Но его волнует далеко не это. Его волнует только то, что каждое его ранение – повод чужим пальцам прикоснуться к оголенной коже. Ань нахмурится, проводя подушечками вдоль пореза и проверяя, кровит ли тот. Его касания всегда мягкие, уважительные. Никогда – давящие или принуждающие. Мужчина удовлетворенно хмыкает, перематывая руку Дотторе бинтом, а тот сдерживает разочарованный вздох. Надо бы… ещё разок подставиться, но чуть сильнее. Чтобы его подольше выхаживали и проявляли беспокойство.    Только и Ань умел его волновать мастерски. Редкие его заказы возвращали мужчину разбитым и столь уставшим, что Зандик молча убирал его верхнюю одежду. Лоне слишком много работал, от чего мог заснуть прямо у ноутбука. Как-то странно крутились их отношения, переходя из чисто базовой заботы во что-то интимное, личное, только для них двоих. Что-то, от чего и на чужом холодном лице иногда пробегала тень неловкости.   «Сходи в магазин, пожалуйста. У меня голова разболелась.»   «Конечно. Тебе как обычно?»   Как же с ним было хорошо. Зандик привычно сходил с ума, как от первой школьной любви. Ему впервые хотелось настолько серьезных отношений, чтобы жить вместе, спать вместе, работать вместе. Обычно влюбленности проходили через две недели. Тут чувства и внутренний трепет держались, их не получалось затушить, ибо в самый отважный момент затухания Ань снова мелькал перед глазами, снова его лицо было в паре сантиметров во время разговора, а собственный взгляд лип к его губам, сжатым в легкой улыбке.   Шёл следующий месяц, как юноша повернуто смотрел в эти глаза. Он даже успел устать заботиться только об этом человеке. Зандик привык иметь огромный выбор, привык менять связи, ограничиваясь одной ночью. Просто, чтобы отвлечься и удовлетвориться. А тут перестал и остановился, храня глупую верность своей симпатии. Ань отвлекал на себя всё внимание, а вот удовлетворенности не было. Это поворачивало ключик на кандалах.    Зандик не только влюбился. Он возжелал. Возжелал рук на своей коже, всегда теплых и нежных, возжелал дыхания на шее, возжелал внимания, что было бы направлено только на него. Впервые ему было жутко ухаживать. Обычно широкие жесты сейчас мазались до каких-то глупых и незначительных: протереть его очки, пока тот спит; молча заполнить за него рабочую таблицу; попытаться научиться готовить эту странную национальную стряпню. Хоть как-то неловко крикнуть:   «Ты мне небезразличен! Ты не против?»    Хотелось его контролировать, чтобы быть более спокойным, чтобы хотя бы понять свои шансы. Получалось? Паршиво получалось, ибо нужными ресурсами, кроме болтовни, он не обладал. Зато узнал интересности: тот никогда не был женат; в близкие отношения не вступал уже пять лет; был тревожен и ревнив, перфекционист; а ещё его одолевали мигрени. В остальном обычный, обаятельный мужчина, который легко мог стать хорошим партнером.   Ну, тревожный и ревнивый, что с того? Не запрет же он юношу в клетке. А может и запрет, не просто так он в этой сфере. Только опасности Зандик уже не ощущал. Вряд ли в его возрасте можно такое умудриться сделать, по силе они были примерно равны, как выяснилось, когда поспорили, кто выносит мусор и сцепились в перепалке. Никто победителем не вышел. Квартиру покинули вместе, сойдясь на ничьей.   Да и если быть предельно честным перед собой, он был не против клетки. Опаленный гормонами рассудок хотел клетки, где будет только он и Ань. И никого другого, никого постороннего. Дотторе не видел ничего плохого в таком исходе событий, ибо был влюблен. Впервые так страшно и сильно влюблен.   — Что за звук?    У Панталоне стояло настоящее, дорогое пианино. Это выяснилось до ужаса случайно, ибо в свою комнату заходить он запрещал до недавнего времени. А потом резко кинул: «Я тут подумал. Можешь ко мне заглядывать, запрет снят». Просто так, в случайном разговоре. Вызвало ли это у Зандика удивление? Нет. Он уже слишком долго работает над тем, чтобы приблизиться к чужому сердцу вплотную. И первые успехи вызывали лишь приятное удовлетворение, словно ему отдают то, что его по праву.    Дотторе тогда удивленно поднялся с кровати, слыша переливы октав. Звуки были столь неожиданны в холостяцкой берлоге, что вызвали волну переживаний и мурашек. К Лоне он зашел без стука, замерев в проходе и просто с восхищением наблюдая за его игрой. Зандик был слишком далек от мира музыки и умение обращаться с таким сложным инструментом, да ещё и извлекать из него музыку – что-то невозможное в его глазах.   — А? — отлипает мужчина и музыка останавливается, — Я играю. Не рассказывал?    Дотторе засмотрелся на чужую, солнечную комнату. Чисто, очень аккуратно и уютно. Хотелось бы туда, но он покладисто стоял в дверях, все ещё не сильно желая так нагло врываться в личное пространство.   — Нет, не рассказывал. Я испугался сначала, — Зандик вздыхает, смотря на чужие пальцы и ровную спину. Удивительно.    — Заходи, послушаешь. Что хочешь?    Юноша садится на кровать, улыбаясь на предложение. Он ничего не знает, поэтому просит импровизировать. У пианиста холодные, отточенные движения и страсть в игре. То сочетание, что заставляло чувствовать жар, липнущий к щекам. Было сложно дышать, понимая, как затягивается эта игра и как сильно она изводит, выматывает. Человек за инструментом был желанен, а между ним и Зандиком всё равно оставалось пространство в семьдесят сантиметров от кровати до табурета. И так во всём.   Было необычно просыпаться под музыку и редкие чужие ругательства. Непонятно, на что тот ругался, но, наверное, на что-то серьезное. Зандик имел теперь свободный доступ в его комнату, чем и пользовался, часто задерживаясь там на подольше. Это был глупый способ приблизиться: почувствовать его запах от простыней, почувствовать себя частью чужого мира. Однажды его так и застукали уснувшим. Было неловко пытаться придумать себе оправдание, чем таким важным он там занимался, что уснул со включенным фильмом на телефоне.   Внимание перерастало во… во что-то. Обычно одно прикосновение – теперь полноценные ладони на плечах. Мурашки и дрожь, их уже не получалось подавить. Слишком поздно, ведь всё в нем уже просто ждало этих прикосновений. А мужчина словно всё понимал, но никак не реагировал и ничего не говорил, выводя Зандика из себя. Почему его так штормит, когда влюбляется?    Объект симпатии возносился до уровня бога, пока юноша от неприязни к близким связям не ронял того в самый низ. Ему так приятно внимание, оно садит его на цепь, не давая взбунтоваться и опустить Лоне на самое дно и уйти, хлопнув дверью. Он не хотел покидать эту тюрьму в виде квартиры уже сам. Его вполне устраивали домашние обязанности, работа и мягкая кровать. А ещё постоянная болтовня с ним на кухне.    Мужчина кидает на обеденный стол ключики.    — М? — отлипает от мыслей юноша, поднимая голову, — От квартиры?    — Да, думаю, ты уже ничего отсюда не утащишь, учитывая, как тут обжился, — тот двигает ключи, со смешком улыбаясь, — Теперь полноправный жилец. Может, когда-нибудь тебя впишу, учитывая, что половину ипотеки ты сам оплатил. Ну, конечно, если захочешь дальше сожительствовать и не найдешь себе кого-нибудь, чтобы убежать.   Дотторе улыбается, пробивая дыру в чужом лице и вновь пытаясь осмотреть каждый сантиметр. Если бы его попросили описать Аня – он бы описал всё до мельчайших деталей. Каждый сантиметр, каждую особенность. Ведь они уже выжжены клеймом на воспаленном разуме.   Полноправный жилец, ха-ха… Почему-то жить стало так легко. Юношу кидало в жар эйфории, когда он находился рядом с объектом симпатии. Так всегда происходило, побуждая на попытки добиться своего объекта привязанности. Только тут выжидал, давая им время. Да и последние слова его смешат. Какой кого-нибудь найдет? Сожительствовать его вполне устраивало.   Влюбленный юный придурок, играющий максимализмом. Сам не понимал, что думал.    Ань становился ближе, но слишком медленно по мнению Зандика. Его хотелось здесь и сейчас, уже ни о чем не заботясь. Дотторе был до ужаса нетерпелив, даже в работе предпочитая получать всё сразу по своему желанию. Тут пришлось идти уже в открытое наступление.   «Ты мне очень нравишься! Ответь.»   Ухаживать было странно, как и делать всё самому. Обычно на него вешались, а не наоборот. Все равно руки дрожали. Панталоне любил читать, любил смотреть какую-то высокоинтеллектуальную бурду. И юноша уловил, начав притаскивать тому книги похожих жанров. Некоторые были с автографами, ради которых он стоял в очереди часами, другие – из натуральной бумаги. Стоило как три его пропитых печени, но оно его не волновало. Даже если на чувства никогда не ответят, пускай и вероятность такого его жгла – было просто приятно радовать свою обсессию.   Было странно, когда впервые за всё их общение Ань залился такой краской, что отвернулся и тяжело дышал. Зандик чувствовал себя героем, ведь поразил того ограниченным изданием от его любимого автора. Тогда мужчина не говорил с ним ещё вечер, просто отворачиваясь и поджимая плечи. А потом неделю носился с этой книгой по дому, читая даже во время работы.   — Зандик, — его слабо пинают в плечо.    Они впервые за долгое время вышли на улицу, обычно заваленные работой по горло. Была ночь, был тихий бар, оба пьяные вусмерть. Часто пили вместе теперь, юноша уже и забыл вкус наркотиков, полноценно их кинув, от чего чувствовал себя настоящим воином. Хотелось быть в лучшем свете перед этим человеком, ведь вагонетка теперь летела на всей скорости.   А куда она летела? Пока на него смотрят с такой надеждой – плевать. Пусть хоть в стену.    Чужая рука снова на плече – уже сигнал пьяному мозгу. Прикосновение жжет его кожу даже через одежду, а запах алкоголя с чужих губ, что совсем рядом – сигнал тревоги. Лоне опускает ладонь ниже, вопрошающе останавливает на пояснице, неопределенно ведя пальцами и слегка прижимая её ближе. Ха-ха, и что это значит? Зандик непонимающе смотрит на Аня, а ему лишь улыбаются и вопросительно кивают на руку. Убрать или нет? Нет, конечно. Это слишком хорошо, чтобы просто стать правдой. Пусть оставит руку на подольше, пусть в принципе так чаще делает. К щекам липнет кровь, заставляя раздражаться от того, как легко опустить в смущение. Ань просто тыкает его носом в его же чувства, будто в стыду Дотторе увидит их лучше.   Трахаться с незнакомками не было и на толику так неловко, как просто чувствовать эти прикосновения. Первая серьезная влюбленность кружит всем голову. Обычно она приходит на подростковый период, но юноша тогда любил только наркоту и дурь разной степени токсичности. Ему было не до людей. Сейчас же его наркотиком стал стоящий рядом.   — М? — он прикидывается великим и слепым, а ещё ничего не замещающим, — Что такое?    Хочется услышать. Услышать, чтобы тот выдавил из себя сам. Очевидный намек, слишком очевидный.    — Ты мне нравишься. В романтическом плане.   Ань говорит это так буднично, с каким тоном просил выйти в магазин или аптеку. Ему вообще не было сложно такое признавать. Наверное, играл опыт? К такому возрасту вряд ли эти слова пугали. Только почему он так тянул – одному богу известно. Уже четвертый месяц, как Зандик безвольно вздыхал, восхищаясь дальше. Только юноша испытывает тут феерию чувств, учащенно дыша и отворачиваясь. Нельзя так показывать уязвимость и слабость. Мужчина или кто? Так девочки юные смущаются, ему же обязательно было показать холодность и доминантность. Лоне сказал это первым – уже принимает слабую позицию. Так и должно быть, да.   Дотторе вымученно хмурится, поворачиваясь и встречаясь с чужим грустным взглядом. То, что юноша делал, как игру в недоступность – другой воспринял очень серьезно. Это был провал в их восприятии мира.    — Прости, — начинает Ань, убирая руку, — Я неверно растолковал твое поведение.   Зандик больно хватает чужое запястье, мешая нежность с насилием, с таким же видом оставляет руку на месте, не позволяя убрать. Гордость, что он добился своего, что это его рук последствие. Его ухаживания, его забота и вся работа по дому, его попытки выучить азиатскую кухню, чтобы радовать возлюбленного. Выходило скверное хрючево, но тот не жаловался, потом самостоятельно научив его готовить подобное.   Как в тумане. Руки на чужой талии, губы на его губах, руки на затылке, прижимающие ближе, тянущие волосы. Дотторе снимает чужие очки, дабы не мешали им. Вкус алкоголя во рту, искренняя радость, перерастающая в обжигающую страсть. Предвкушение этого момента было столь долгим, что сейчас даже контролировать процесс выходило плохо. Хотелось вложить в поцелуй всего себя разом, показать, насколько ему важно. Зандик вжимается в чужое тело, лишь бы его не отстранили. Весь напускной холод улетучивается, оставляя после себя обнаженную правду.    Ладони на собственных щека, как обычно, теплые. Всё снова получилось. Ему никогда не отказывали. Ни мужчины, ни женщины. Юноша всегда добивался своего и добился тут. Как приятно. Ведь милая морда работала безотказно на любом человеке.    Ему нравилась сама мысль, что он продавил мужчину выше себя в иерархии, заставив того краснеть и прижимать Зандика ближе, не давая раньше времени выпутаться.    Лоне отлипает первым, вызывая разочарование и желание возобновить поцелуй. Он слишком долго терпел. Зандик настойчиво двигается вперед, а ему позволяют продолжить. Он впервые видит этого человека таким… Слабым? Нет, уязвимым. Поразительно ощущать, как чужие чувства сжимаются в его руках. Он до садизма обожал проминать других людей, считая своей собственностью. А Ань был таким же, как он успел заметить. Панталоне мрачно реагировал, когда Дотторе пытался даже заикнуться о том, чтобы отойти на заказ не от него. Может, уже тогда ревновал. Перекидывая все воспоминания, становилось понятно, что первым это начал даже не Зандик, а тот, к кому он сейчас так настойчиво лезет, углубляя поцелуй. Скорее всего Ань просто понял, что иначе от юноши ничего не добиться и взял инициативу.   Новое отстранение стало уже просто вынужденной мерой. Чтобы остыть, чтобы не перевести и без этого откровенное признание в уровень полной похабности.   Мужчина вытирает губы рукой, пытаясь отдышаться под довольный взгляд Зандика. Он всё равно показывает не весь спектр чувств, дозволяя ему лишь крупицы. Честен до конца тут только Ань, кажется. Удивительно. Почему он не поддерживает эту игру? Так надо, так же и делается у мужчин. Кто слабее – тот ниже. Только тут, кажется, Лоне хотел равности между ними и не сильно обрадовался представлению юноши. Как минимум активно показывал, что не будет храбриться, отдавая свою уязвимость.   А что делать с этой уязвимостью юноша искренне не понимал.   Дома всё тихо, без яркого продолжения. Он этому рад, не стоит торопиться. Томление тоже штука приятная. Теперь это их дом, а не одного Панталоне. Теперь это их машина, их еда, их кровать. Зандик лишь аккуратно уточняет, можно ли теперь спать вместе. Очень хотелось.   — Я так долго пытался, а ты отказываешься? — обида и горечь в голосе всегда работают. Ещё с мамой уяснил.    — А? — Лоне оборачивается, чуть не падая. Выпил он значительно больше и был сейчас слаб, — Я… Ладно, хорошо. Давай, только без глупостей.   — Думаешь, я настолько ужасный? — снова обида, но в этот раз она мажется слабым смешком.   — Нет, конечно, нет. Просто не хочу торопить события.   Дотторе улыбается, этой ночью уткув нос ему в волосы и быстро засыпая. Как приятно… любить.    Совместная жизнь в романтическом ключе, как оказалось, пугала его до ужаса. От него хотели решений каких-то вопросов, что Ань раньше решал один, хотели содействия во всех вещах. Лоне перестал принимать юношу, как обслугу по всем домашним делам, в наглую отбирая тарелки и деля пополам всю работу. Это вызывало у Зандика желание громко скандалить, ибо его жестко скинули с насиженного места хозяина быта.   Прогрессивно, наверное? Дотторе такое удивляло, ибо на родине такого бы не было с другим мужчиной. Возможно, поэтому у него ничего с ними толком и не получалось: зашоренные в стереотипах и холодные. Да и сам он хотел подобного. Его утомляла строгая иерархия в работе, где любое отхождение от правил каралось попытками подраться, научив уму разуму. Даже редкий цвет волос те приняли с громким скрипом, как и то, что юноша моется в принципе и за одеждой следит. Тут такое не в почете, потому что, по их мнению, настоящему мужику нужно вонять на километр. Лоне наоборот поддерживал аккуратность, сказав, что иначе бы и не посмотрел в его сторону. Ему очень не нравилась грязь, а запах вызывал мигрени. Как и громкий звук, как и яркий свет.    Возлюбленный не боялся показывать слабости, не ожидал удара. И в этом было куда больше бесстрашия, чем в попытках Зандика спрятаться за стенами безразличия.   Ань от мигреней постоянно вздрагивал и часто лежал в кровати, задыхаясь от боли. Рецептурные таблетки летели в него подобно конфетам, лишь бы быстрее унять боль и резь. Дотторе однажды сильно заволновался, начав искать симптомы в интернете, дабы лучше его понять. Не верилось, что боль может быть такой сильной. Поверилось, когда прочитал эти самые симптомы, а потом бил того по щекам, надеясь привести в сознание. Собственная уязвимость сжалась в одном конкретном человеке, здоровье которого стало таким важным.   — Я дома, — спокойно говорит юноша, раздеваясь, — Ань?    Молчание и тихий скулеж из кухни заставляют кинуть тонкую куртку у двери. Мужчина по обыденному сидел, сгорбившись, за столом. Рядом пустой блистер, на который тот смотрел с нескрываемым отчаянием.    — Боль по шкале? — привычно тараторит Зандик, поднимая его, чтобы увести в спальню и уложить.    Это уже выученные, механические действия, что он выдрессировал в себе сам. Быть эффективным, причинять как можно меньше неудобств. Стать опорой на этот миг слабости, забрать всю ответственность. Прямо как… как с матерью иногда. Только тут это было добровольно.   — Блять, десять, я сейчас отключусь.    Он был прав, постоянно вставая на месте и пытаясь оставаться в сознании, тяжело дыша. Дотторе выключает везде свет, закрывает шторы, открывает окна. Делает всё, чтобы облегчить ситуацию. Не помогает, он поворачивается на очередной стон. Впервые видит того на грани слез. Хочется остаться и успокоить, разозлившись на истерику, но не может, подрываясь с места и закрывая входную дверь. Бежать до нужной аптеки недолго, она буквально в соседнем доме. Продавалось там всё: от рецептурных препаратов, до обычных детских жаропонижающих. Ею курировала группировка, как практически всем в городе.   Уже наизусть выучил название, беря на купюры большим номиналом все пачки, что может унести в принципе. Как Лоне один с этим справлялся – загадка. Поднялся юноша буквально бегом по лестнице, на лифте было бы дольше. Квартира, вода, спальня. Квартира, вода, спальня. Так и сделал, потормошив Аня за плечо. Как ужасно за него переживать, идя домой с тревогой. Никогда такого не чувствовал с момента инвалидности матери. Может, вызвать скорую? Сюда не едут…точно. Надо свозить его в больницу, пусть там хоть что-нибудь сделают! А ведь собственный желудок резал уже каждый день, но Зандик не обращал внимания, надеясь, что ситуация решится сама.    Болезнь Лоне – болезнь их отношений. Болезнь Дотторе – его личная проблема.   Мужчина часто дышит, выпивая четыре таблетки одним залпом. Обычно пил две, но возмущаться юноша не решился. Всё ещё сидит в куртке. Надо переодеться, чтобы того не нервировать, Ань часто срывался на крик, когда видел его каким-то помятым или грязным, даже если ему это просто показалось. Неприятно, но на фоне влюбленности это казалось милой особенностью возлюбленного.    — Эй, — хрипит Лоне, хватая Зандика за рукав, когда тот хочет подняться, — Останься со мной, пожалуйста.    Юноша удивленно хлопает глазами, привыкший, что тактильность делает ещё хуже. Но сейчас Ань вообще ни на что внимания не обращал: ни на куртку, ни на чужой потрепанный вид, ни на пыльные джинсы, в которых Зандик улегся рядом.    Лежать так с ним тревожно, словно одним неловким касанием можно повредить или вовсе убить. Конечно, Панталоне не был и на процент хрупким, наоборот, очень сильный физически и морально мужчина. Только сейчас выглядел совсем плохо, заставляя вытирать его щеки от постоянных слез. Больно, определенно ему очень больно. Юноша впервые чувствует, что готов забрать чужую болезнь себе, лишь бы другой перестал мучаться. Даже с матерью было не так. Тут его жертвенность кипела, всё тело было готово прыгнуть в огонь, ведь мозг воспринимал страдания Аня, как угрозу идентичности владельца. Словно Лоне делил свою личность на двоих.    Лишь через час тот выдыхает, обмякнув в руках. Пытается отдышаться, перекидывая руку Дотторе через шею.    — Отпустило, — констатирует Ань, — Спасибо, я бы тут сдох без тебя.    — Как ты переживал такое раньше? — ладонь ложится ему на щеку, поглаживая кожу большим пальцем.   — Никак, — устало жмет плечами, — брал больничный и несколько суток мучался, не имея возможности выйти на улицу. Мне с тобой так повезло.   Приятно это слышать. Приятно потом аккуратно вести его на кухню и чувствовать себя не таким чудовищем. Чай, легкая еда, снова постель. За ноутбуком в этот раз сидел Зандик. Конечно, тот объяснял, как это делается в случае чего. Но всё равно жутковато его подвести.    После работы юноша всегда чувствовал себя паршиво. Вроде и привык убивать, делал это с завидной регулярностью, но ощущал себя монстром. Убил первого он в шестнадцать или в семнадцать, не помнил. Но навсегда запомнил лицо этого мужчины и собственную истерику позже. Сейчас же это серьезно давило на психику. Он всё ещё не знал, как гнать от себя эти мысли. Ему двадцать два, а всё равно мозгов ноль. Ничтожество. Зандик часто расчесывал руку или бил костяшками в стену до крови. Способ наказать и навредить себе. Лоне на такое влепил ему сильную пощечину, повысив тон и накричав. Не хотел, чтобы тот ранился, понятно. Но было бы получше, если бы он был помягче… Юноша тогда впервые на него обиделся, выдернув руку, толкнув и уйдя в неиспользуемую комнату, закрыв дверь на внутренний замок. После работы ещё такого не хватало. Ногти впивались в кожу уже на зло Панталоне. Раз так хотел уберечь, то подумал бы своей тупой головой. А теперь он виноват в этом, пусть сгниет от вины, как гнил Зандик каждый день.    Он оказался очень импульсивен. Всегда был, конечно, в голове постоянный бардак, который юноша игнорировал. Но чтобы так манипулятивно – впервые. Лоне потом постучал в дверь, принеся поесть.    — Прости, я сорвался, тяжелый день, — он ставит поднос на тумбочку, садится рядом, — Перестань обижаться.    Почему-то такие ситуации стали решаться насильным поцелуем. Ну, лишь на половину. Дотторе не хотел его целовать, пока это не происходило. Прощал всё сразу почему-то, тут же прилипая в ответ и углубляя поцелуй. Сильно любил, о нем же так волновались, а он… Ублюдок какой-то. Не понимал, как справиться с виной перед всем миром. Собственные пряди заправляют ему за ухо, вынуждая отвернуться от Лоне вовсе.    — Что случилось?    И чего он такой нежный? Противно, хочется врезать и снова уйти, но Зандик сдерживается, выдыхая через скрипящие зубы. Нельзя так лезть в его душу, раздвигая пальцами и проникая глубже. Даже секс не настолько приватный, как подобное.   — Не знаю, что делать с этой тупой работой, — юноша поднимает поднос, унося на кухню. В спальне крошить нельзя, — Каждый раз, блять, хочу после неё вскрыться.    Вкусно. Заедать горе всегда очень приятно и просто. Особенно когда ради тебя так постарались.   — Хочешь, буду работать только я? — Лоне присаживается напротив, кладя подбородок на ладонь, — Отдохнешь. Мне повысили оплату, нам хватит, тем более…   — Больше мне такое не предлагай, пока я тебе нос не разбил, — злобно отвечает Зандик не поднимая головы, — Не брошу я это дело и тем более не соглашусь у тебя на содержании быть.    — Обсудим тогда то, что ты чувствуешь? — вздыхает Ань, — Ты можешь мне довериться, ты же знаешь. Тем более я был на твоем месте.    — Чувствую?! Хреново я себя чувствую. Я привык убивать, меня это не трогало после первого раза. Убил и убил, незаменимых людей не существует, — говорит с набитым ртом, после наконец молча доев и отправив тарелку в новую посудомойку, — Но каждый раз по возвращению ощущаю себя чудовищем.    — Каждый крутится, как может. Ты прекрасный наёмник, твои показатели чудесны. Я хотел изначально их завысить, чтобы тебе было легче, — признается тот, тут же стушевавшись под взглядом Зандика, — Не завысил. Повышать их просто некуда. У тебя на десять миссий лишь одна провальная. И то это раз через раз происходит. Тебе стоит не думать о таком, просто забить себе голову чем-то. Можем ленту полистать, найти новое хобби, фильмы посмотреть. Лучше попробуй пойти в школу, — отмирает мужчина, поднимаясь и аккуратно подходя, будто не хочет спугнуть, — Одни жизни забрал – тридцать обучил и приголубил. Тем более пора задуматься, как твою зарплату отмывать будем.    Зандик тут же успокаивается. Поднимая руку и поправляя волосы. Рукав тут же спадает, открывая редкие полосы от ногтей. Делал он так нечасто, лишь когда ситуация выходила из-под контроля и становилось совсем дурно. Принимать в наказание не хотелось, ему будет приятно, да и перед Лоне стыдно. А так будет больно несколько дней в напоминание, а на сбитые костяшки возлюбленный не обращал внимания, считая их результатом миссий.    Пойти в школу было хорошей идеей, убив двух зайцев одним метким выстрелом. Дети буду отвлекать и вселять некое оправдание своей жизни, тетради уймут внимание дома.    — Что это? — Лоне перехватывает запястье, больно сжимая и поворачивая к себе, — Ты что, после меня так? Их тут не было, я помню. Хватит чесаться, как больной.   — Перенервничал, извини, — неловко тянет Зандик, уже и забыв про это, — Хотелось спустить пар.   — На себе? — шипит тот, отпуская руку, — Иди продезинфицируй. И чтобы не повторялось. Лучше в спорт свой пар пусти.   После его снова берут за руку, Дотторе не сопротивляется, сцепляя пальцы с ним и позволяя поводить по ранам губами. Этот вечер, кино и прочая дурость. Потом, как обычно, секс и сон. Оказалось, они хорошо совместимы в этом плане. Радовало? Определенно. Не было вообще никаких поводов к измене, юноша даже не мог посмотреть в чью-то сторону без ощущения отвращения. Удовлетворен практически во всех аспектах своей жизни.    Ему повезло, наверное, раз его настолько любят и принимают такие выходки. Наверное, повезло…