Бордель

Зандик просыпается от того, что в квартире кто-то есть. Звук шагов, льющаяся вода, легкий стук дверцы шкафа: чужие звуки в его пространстве. Он лежит, смотрит в потолок. Надо вставать. Надо выйти, поздороваться, сделать лицо, которое значит «я рад, что ты пришел». Потому что Альбедо приходит, потому что Альбедо помогает, потому что Альбедо заслуживает хотя бы эту дурацкую улыбку. Костыль привычно стучит по полу, пока он идет в ванную. В коридоре пахнет чистящим средством - Альбедо уже успел протереть пыль, или пол, или еще что-то, до чего у хозяина квартиры никогда не доходили руки. Мужчина смотрит на себя в зеркало: щетина, круги под глазами, шрам на скуле уже затягивается, но всё равно видно. Потом переводит взгляд на край раковины. Там стоит его зубная щетка, а рядом чужая. Альбедо иногда остается ночевать, когда Кли у её единственной подруги, или когда просто устает. Зандик уже перестал спрашивать почему. Он чистит зубы, смотрит в одну точку. Надо улыбнуться. Надо сказать спасибо. Надо делать вид, что всё хорошо. Из кухни доносится запах еды. Зандик выдыхает, поправляет футболку и выходит. Альбедо что-то делает у плиты, не обращая на него внимания. Светлые волосы собраны кое-как, на нем старая футболка Зандика: серая, растянутая, висит мешком. Свою, видимо, опять забыл. Или просто не подумал. Альбедо вообще часто не думает о таких мелочах. — Проснулся, — не оборачиваясь, говорит юноша. Голос ровный, без особых эмоций, — Есть будешь? — Ага. Зандик садится за новый стол. Юноша сам выбирал, сам собирал, сам ругался, когда шуруп не лез. Теперь сидит напротив, смотрит в телефон, пока еда готовится. На столе уже стоит чашка с чаем для Дотторе. Всегда ставит, даже не спрашивая. Альбедо ставит перед ним тарелку. Яичница, помидоры, зелень. Почему-то всегда с зеленью. Зандик не любит зелень, но молчит. Альбедо, кажется, догадывается, но все равно кладет. Может, забывает. Может, надеется, что Зандик привыкнет. — Кли вчера двойку получила, — говорит Альбедо, не отрываясь от телефона. — По чтению. Представляешь? — Представляю. — Учительница сказала, стихи не выучила. А я проверял, всё выучила. Просто на уроке испугалась. Зандик кивает. Ест. Яичница нормальная. Не слишком соленая, не слишком жидкая. Альбедо хорошо готовит. Всегда хорошо готовит. — Потом выяснилось, что её мальчишка один дергал, пока она отвечала. Вот она и сбилась. Альбедо убирает телефон, смотрит на мужчину. В глазах читается усталость и что-то еще. Злость, наверное. На того мальчишку. На себя. На всё сразу. — Я завтра в школу пойду, — говорит Альбедо, — Поговорю с родителями. — Сам? — А что сам? Пусть знают, что их сын вытворяет. Зандик кивает. Альбедо снова утыкается в телефон. Молчат. Так нормально. Они часто молчат. После завтрака юноша моет посуду. Дотторе сидит за столом и смотрит в окно. За ним серо, ветки голые, где-то вдалеке лает собака. Альбедо что-то тихо, почти беззвучно, напевает. Зандик слушает и думает, что, наверное, должен сказать спасибо. За завтрак, за то, что пришел, за то, что вообще есть. Он не говорит. — Мне пора. Кли нужно из школы забирать. — Ага. Альбедо стоит в дверях кухни, мнется. Хочет что-то сказать. Не говорит. — Ты это... ногу там мажь. Я мазь на тумбу положил. — Хорошо. — И звони, если что. — Позвоню. Альбедо смотрит на него еще пару секунд. Потом кивает сам себе и уходит. Дверь щелкает. Зандик сидит за столом, смотрит на пустую тарелку. Надо встать и убрать. Надо пойти намазать ногу. Надо жить дальше. Он поднимается, берет костыль. Идет в комнату, ложится на кровать. Смотрит в потолок. Ждет, когда можно будет снова не думать. Мужчина потерял счет дням. Они текли мимо, такие серые, одинаковые, с едой, которую приносил Альбедо, с его вопросами про ногу, с его тихим «пока» в прихожей. Иногда Зандику казалось, что он вообще не просыпается, просто лежит с открытыми глазами и ждет, когда это кончится. А потом в один из дней в дверь позвонили. Не как обычно, не коротко и деловито, а как-то иначе. Нерешительно. И замолчали. Зандик ждал. Думал, уйдут. Но звонок повторился. Он поднялся, накинул футболку, похромал к двери.  На пороге стоял Альбедо, но какой-то другой. Не тот, что приходил каждый день с пакетами и заботой. Этот Альбедо был в каком-то странном пальтишке, не по погоде легком, кутался в него, словно замерз. Смотрел исподлобья, неуверенно, и в этом взгляде не было привычной тревоги. Было что-то другое. То, чего Зандик не видел давно или не позволял себе замечать. — Можно? — спросил Альбедо тихо. Мужчина посторонился, пропуская. — Зандик, — осторожно начинает Альбедо, — можно задать личный вопрос?  Мужчина стоял в коридоре, наверняка забавно опираясь на костыли. Приятно было находиться в чистой, отремонтированной квартире. Как бы не хотелось это признавать для себя, Альбедо хорошо постарался. И всё же, после такого вопроса Дотторе недоверчиво смотрит на юношу, пытаясь понять, что стоит от него ожидать.  — Ну-у… — неуверенно тянет мужчина, — Спрашивай.  Альбедо жмется к двери, кутаясь в одежду. Надо бы уже сделать что-то с этим. Юноша часто болел, да и выглядел нездорово. В качестве благодарности стоит хотя бы купить ему новую одежду. Если деньги не возьмет, что было самым вероятным исходом, то стоит выбрать что-то на свой вкус. Нужно бы узнать размер, хотя… в плане Альбедо сложно прогадать. Хоть юноша и ходит в мешковатых вещах, всё равно при таком тесном взаимодействии сложно не заметить тощее телосложение. Альбедо с самого начала был таким, просто в последнее время Зандику казалось, что градус худобы сместился скорее в сторону болезненности, чем естественной формы тела. Спрашивать об этом вроде было неприлично, но внешний вид юноши говорил всё за себя. Надо бы… купить им продуктов.  И даже так, мужчина слабо понимал, как выражать благодарность и заботу не в денежном виде. Особенно сейчас, когда все прошлые знаки внимания оказались резко ему недоступны. Деньги были ему слабо нужны, когда мать получает должную помощь, квартира имеет презентабельный вид, а сам Зандик не нуждается ни в чем, кроме лечения. На что ещё тратить те суммы, которые тщательно отмывал для него Панталоне?  — Я просто хотел узнать… — голос его такой тихий и неуверенный, какой Зандик давно не слышал. Обычно Альбедо мало сомневался в своих словах, говоря, хоть и тихо, но чётко, — Только ничего не подумай, — перебивает сам себя, словно оправдываясь, — Я хотел спросить про… Помнишь, мы недавно долго не общались и… — намеренно оттягивает главный вопрос, вызывая этим волну беспокойства, — Я просто хочу знать, — говорит четче, будто собравшись с силами, — был ли ты с кем-то в это время? В романтическом или интимном плане.  А?  Что-что? Ему не послышалось?  — Нет, — выпаливает Зандик, быстро складывая два и два в голове. Не нужно его расстраивать сейчас, — Нет, я ни с кем не был.  Ложь легко слетает с губ, словно действительно ничего не произошло. Но ведь они не были вместе в тот период, да и до этого слабо держали даже эмоциональную близость, что уж говорить о физической. Зандик отчаянно ищет себе оправдания, заметно напрягаясь от всей ситуации.  Альбедо спрашивает это, значит… что это значит? Что это вообще может значить в понимании этого юноши? Это ревность? Может, чувство собственничества? Как это правильно расценить? Неужели Альбедо всё это время обдумывал этот вопрос, наверняка мучаясь от догадок. А если бы Зандик ответил честно? Как бы изменилось их хрупкое доверие? Кажется, ему не должно быть стыдно вовсе. С такой, извините, работой, Альбедо мог бы принять всё легко, так чего сейчас переживать и врать? Он мог бы принять всё так же, как принимает Зандик. Только что-то в этой равной схеме ощущалось неправильным, мерзким и грязным. Альбедо ничего не скрывал с самого начала, представая перед мужчиной таким, какой есть. А Зандик, всё же, что-то успел утаить.  За всеми размышлениями мужчина и не заметил, каким смущенным был юноша, осторожно смотря на него из под ресниц. И всё же, это говорит громче любых прямых формулировок симпатии и влюбленности. То, каким Альбедо был напряженным в начале и то, каким робким и довольным стал сейчас… Какой тварью должен быть Зандик, чтобы окатывать его правдой?  — Хорошо, — в пол голоса говорит Альбедо, делая осторожные, но плавные шаги навстречу мужчине. Зандик вовсе пропускает тот момент, когда к телу прижимается что-то тёплое и приятное. Что-то, что доверительно поднимает взгляд наверх, а после быстро опускает глаза, оставляя мужчину смотреть на светлую макушку, — Мне бы хотелось, — неуверенно начинает юноша, — чтобы так было и дальше. Только ты и я, ладно?  Зандик кивает, не в силах сказать хоть что-то разумное на это. Его переполняют противоположные эмоции, от чего думать становится совсем сложно. Альбедо не впервые ставит свои условия, один запрет на прикосновения чего стоит, но это… Это же буквально признание, разве нет? Пускай и завуалированное, но подтверждение симпатии после нескольких тяжелых месяцев затишья. Это заставляет млеть и переживать одновременно. А если… если Зандик его разочарует, сказав правду? Зачем он вообще соврал? Был ли он прав, не задумываясь о верности в период их изоляции?  Можно оправдывать себя по-разному, можно думать, что это другой случай, что это изначально не считалось полноценными отношениями, что Альбедо сам нечист на руку. Только мужчина всегда приходит к одному и тому же выводу: с Альбедо это могло случиться, а с ним, Зандиком, нет. Это попросту нечестно и неправильно. И скрывать это сейчас точно нет смысла.  — Бедо, — мужчина набирается смелости, хмурится, понимая, что должен это рассказать.  Пускай для него самого ничего не значили случайные связи, но если Альбедо это спрашивает, то, наверное, должен знать правду.  Вот только он теряет весь свой запал, когда юноша снова поднимает голову наверх. Что-то внутри ломается, когда мужчина видит этот невозможный доверчивый взгляд голубых глаз. Зандик тяжело молчит, но смотрит так тревожно и непонимающе, пытаясь соскрести остатки мужества внутри.  — Да? — видимо, поддавшись чужому настроению, встревоженно спрашивает юноша.  И смотрит так, словно рассыпется прямо в руках, если узнает о предательстве. Но было ли это предательством? Непростая моральная дилемма.  Зандик жмурится, качает головой из стороны в сторону, вымученно улыбаясь.  — Нет, ничего, — склоняется, чтобы оставить сухой отпечаток губ на чужом лбу, слабо надеясь, что это может придать уверенности его словам.  Не смог сказать.  Альбедо отстраняется, немного медля в коридоре. Облизывает губы, то ли в тревожном жесте, то ли в намёке, словно чего-то ждёт. Испытывать судьбу не хочется. Не сейчас.  — Ну, я пойду? — говорит неуверенно, нехотя, точно ожидая какого-то шага от Зандика.  Но мужчина только кивает, после закрывая за ним дверь. Кретин. Наверное, юноша хотел получить поцелуй или что-то подобное, что Зандик не смог бы ему дать. Наверное, он хотел как-то закрепить их мнимое соглашение о… о чем?  Со временем стоять становится сложно, от чего приходится сесть посреди коридора.  Нужно… нужно всё обдумать. Эти вопросы, которые задавал Альбедо… Почему именно сейчас? Почему именно в тот момент, когда Зандик на упадке своих жизненных возможностей? Ответ на этот вопрос ясен - обстоятельства, что по пятам преследуют их обоих, разногласия и конфликты, что мешали раньше.  Говоря прямо, Зандик уже никогда не сможет работать так, как работал до этого. Его нога, хоть и не приговор, но сильное осложнение всей его деятельности. Перестраивать всю жизнедеятельность сложно, сложно будет и в работе. Так стоит ли это место, стоит ли этот город и все травмы, полученные тут, того, чтобы приспосабливаться? Мужчина умрёт без постоянного адреналина, это он знает наверняка. Но что он знает ещё лучше, так это то, что если ничего не менять - он умрёт на этой работе. Не просто потеряет конечность, а будет гнить в одном из грузовых контейнеров на окраине города.  Если так, то предложение Альбедо звучит вполне здравым. Уехать вместе с этой маленькой семьей, а для всех остальных числиться мертвыми. Уехать туда, где много воды и всякой живности, где мужчина может начать всё с нуля.  Начать с нуля… Это тешило и одновременно пугало. Сколько раз ещё ему нужно будет начинать всё с начала?  Зандик на перепутье. Ему хочется посоветоваться с кем-то хорошо-знакомым и родным. Ведь если он уедет, то не сможет больше вернуться назад, не сможет жить свою прежнюю жизнь со старыми заботами. Альбедо и Кли - вот его новая забота в новой стране. И для них мужчина хотел быть опорой и защитой, хотел быть настоящим мужчиной. Он не мог и не хотел позволять себе снова представать перед ними слабым и жалким, не в состоянии самому принять решение.  Чтобы взять телефон приходится пройти из коридора обратно в спальню. Странно было не чувствовать ногу ниже колена, но всё равно координировать её. Ощущения такие, будто нога просто затекла, но… нет. Если способность к ходьбе он сохранил, то чувствительность ниже шрама была безвозвратно утеряна.  «Я хочу встретиться.»  Пишет это на личный аккаунт, избегая лишнего внимания с рабочего. Мало ли, вдруг ещё кто-нибудь узнает. «Освобожусь после пяти. Что-то срочное?» «Нет, хочу поговорить.» «Что за внезапность? Тебе нужно что-то? Ты пьян? Плохо?» Это вызывает раздражение и неловкость одновременно. Это неправильно, когда Панталоне такой взволнованный, неправильно, когда печется о чужом состоянии слишком сильно. Он ужасный человек, страшный и опасный, способный сделать жизнь Зандика хуже в несколько раз. И всё равно их связывает слишком много, чтобы забыть об этом. Долгое время Ань был единственным родным человеком в этой стране, хоть и мысль об этом даётся с трудом. Он вызывал к себе столько ненависти и презрения, сколько и страха. Зандик не знает почему Лоне сыпет заботой, деньгами и всем чем только можно, когда дело не касается их работы. Даже иномарка, которую так облюбовал что сам Зандик, что Альбедо, была заслугой Аня. Не дарят простым подчиненным машину за обычную вылазку. Это не так работает.  Вся проблема в том, что, сколько бы Ань не пытался, Зандик это молча принимал. Принимал помощь в работе, принимал дорогие подарки, общался с Панталоне во время его обострений, валился к нему пьяный во время своих. Мужчина наизусть помнил его номер, даже под наркотиками тихо бубнил таксисту полный адрес их квартиры, Зандик помнил, какие таблетки нужно покупать Аню от мигрени, помнил, как кропотливо тот сидел над каждым личным делом и знал, как на самом деле тот ненавидел бегать за Боссом, как собачка на задних лапах. Эти воспоминания сначала отдаются слабой грустью, но вскоре заменяются раздражением.  Стремление Аня к контролю было полезным навыком в его работе, даже идея с личными делами оказалась вполне себе неплохой и оправдывающей себя. Только порой это стремление больше напоминало одержимость. И это пугало, учитывая, к каким ресурсам Лоне имел доступ. Он пытался и наверняка пытается до сих пор управлять всеми процессами, до которых может дотянуться: на работе, в отношениях, в повседневной жизни. Он готов добиваться желаемого даже в том случае, если цель уже давно не оправдывает средства и вредит ему самому, близким людям и значимым проектам.  Зандик давно понял, что продиктовано это нарастающим чувством тревоги и страхом неясно за что. Грубо говоря, мысли Аня скорее похожи на запутанный лабиринт из ловушек, где он мечется, пытаясь выбрать правильный путь. Информация, контроль, участие в процессе - одно из немногих, что сбавляет градус тревожности.  Он не представляет насколько тяжело тому приходилось в период их отношений с взбалмошным и бесконтрольным созданием, что, к тому же, активно употребляло и совсем не несло ответственности за свои поступки. Язык не поворачивается называть себя как-то иначе. Создание, не больше. Точно не человек.  Тем не менее, сколько бы Зандик не пытался с этим мириться, конфликтов было не избежать. Мужчина искренне ненавидел, когда его контролируют или навязывают свою волю, его тошнило от жизненных решений, что выбирал не он. И, наверное, обычные ссоры он бы мог пережить, но не драки, что было не редкостью в их доме. Сейчас Зандик понимает, что проблема их отношений была не только в работе, перманентно ведущей к рискам, не только в наркотиках и не только в расстройствах, что не сочетались друг с другом. Оба они имеют не маленькую склонность к агрессии, что постоянно вымещалась друг на друге. Более того, они оба и служили эпицентром этой агрессии друг для друга.  Так жить было нельзя. Зандик понял это и ушёл, оставив всё нажитое. А вот Ань так и не смирился, пытаясь вмешиваться в его жизнь даже сейчас.  И мужчина позволял. Глупо, расточительно и мерзко. Позволял, даже находясь рядом с человеком, что и так ухаживал за ним. Если бы Альбедо знал все эти нюансы… вряд ли бы предложил сегодня эту странную пародию на отношения. Он скажет об этом, когда-нибудь скажет. Но не сейчас. Зандик представляет уровень скандалов, если несколько инфантильный юноша узнает о Панталоне и о том, что они до сих пор поддерживают такой контакт. Мужчина ежится только от одной перспективы разбитой посуды и криков. Нет, лучше пока не говорить Альбедо. Как и договорились, вскоре после пяти раздалось несколько быстрых стуков в дверь. Зандик уже вполне мог спокойно ходить, изредка прерываясь на небольшой отдых, а вот вставать с места, искать опору в конечности, что он не чувствовал, было тяжело. Он торопливо убирает небольшой пистолет куда-то за пазуху, перестраховываясь.  Стоит дверям открыться, как взволнованный мужчина сразу же влетает в помещение, хватаясь за плечи Зандика.   — Что случилось? — взгляд его хаотично бегает по всему телу, видимо, пытаясь найти повреждения, — Ты болен? Что с тобой?  — Успокойся, — несколько раздраженно чеканит Зандик, пытаясь сделать шаг назад.  В тишине квартиры раздаются два щелчка костылями по полу. Панталоне непонимающе смотрит, но ничего больше не делает. Лишь выпрямляется, снова скрывая тревожность и страх под маской уверенного в себе человека.  — Зачем позвал?  — Мне нужное кое-что спросить у тебя, — уже не так уверенно тянет Зандик.  — По телефону нельзя было? — надменно говорит Панталоне.  — Это личное. Мы можем не спорить сейчас? Ты же уже здесь, — мужчина хмурится, в смятении отводя взгляд. Некрасиво пользоваться чужим милосердием, он понимает. Но сделать ничего не может. Ань тоже хмурится, меняясь во взгляде. Странно видеть его здесь, в этой квартире, где ещё несколько часов назад суетился Альбедо и что-то лепетал про «только ты и я». Какая… нелепость. Как Зандик мог так проебаться, не сдержав это обещание и дня?  Стоит оставить эти мысли. Он ещё успеет обдумать, как некрасиво и неправильно поступает с людьми, которые им дорожат. Подумает в другой раз, пока молчание между присутствующими не перерастет в неловкое.  — Мне пока тяжело долго стоять, — говорит в надежде, что Лоне не станет поднимать эту тему снова. Он уже наслушался от Альбедо, уже высказывал по несколько раз на дню все симптомы. От незаслуженной заботы уже тошнит, — Разувайся, тут убрано.  Зандик уже довольно уверенно, но всё равно медленно шагает вдоль по коридору, слыша сзади неторопливые шаги информатора.  — Неплохо у тебя тут, — Ань оглядывается по сторонам, совсем не стараясь скрыть любопытного взгляда. Он вальяжно садиться за обеденный стол, неприлично долго смотря в одну точку.  На столе лежит только две вещи: какая-то книжка, которую Альбедо временами читал ему, и очки, аккуратно сложенные сверху. Зандик и не знал, что юноша оставляет здесь свои вещи. Впрочем, это не так важно. Мужчина даже не обращает внимание, относясь к этому, как к само собой разумеющемуся. — Слушай, Ань, — он собирается с мыслями, пытаясь перебороть раздражение и неловкость. Если он не узнает свои перспективы и молча уедет, то после будет жалеть, — мне нужно с тобой обсудить, есть ли у меня…  Но не успевает Зандик договорить, как его тут же перебивают.  — Не знал, что у тебя проблемы со зрением, — с долей презрения тянет Лоне, беря в руки аккуратные очки.  Мужчина хмурится, лишь через мгновение понимая, что тот имеет в виду.  — Значит, появились, — грубо чеканит Зандик, — Это не тема для обсуждения.  От давления чужих рук из очков вылетает стекло, со звоном приземляясь на пол. Мужчина хмурится, непонимающе наблюдая за этой картиной со стороны. Это выглядит как странное нападение на него, что заставляет раздражение усилиться. Душки легко ломаются, а за ними гнутся и очки, складываясь пополам. Нужно… нужно будет купить новые.  — И убрался ты сам, — кивает Ань, — На костылях. Как раз готовился к моему приходу.  — Какое тебе вообще дело? Может, я клининг вызывал?  — Ага, а у этого клининга довольно разнообразный спектр услуг. Может, и мне его вызвать?  Зандик резко подрывается, на мгновение забывая обо всём: и о теме их встречи, и о тянущей боли в ноге, и о том, что Лоне его непосредственный руководитель. Внезапный прилив сильных эмоций ощущался странным посреди бесконечной череды пустоты и апатии, но Зандик не обращал на это внимание. Он просто не мог стерпеть похабные высказывания о человеке, что так искренне заботился о нём. — Повтори, — холодный взгляд скользит по некогда родным и красивым чертам лица. Сейчас Зандик готов измазать их в крови и вышвырнуть Панталоне за дверь. Яркая вспышка злости спадает, от чего нога планомерно дает о себе знать. Жгучая боль от резкого подъема заставляет дыхание участиться, а губы задрожать. Зандик сжимает зубы сильнее, не позволяя показывать себе слабость.  — Ладно-ладно, подумаешь! — в излюбленной мерзкой манере тянет Ань, — Купишь ему новую безделушку.  — Только попробуй снова выкинуть что-то подобное, я клянусь, я… — Ну что ты так взъелся? Неужели ты воспринимаешь эту игру в отношения слишком серьезно? Брось, оно не стоит твоего внимания.  Зандик достает из-за пазухи предусмотрительно убранный туда пистолет, одним движением наводя курок на несговорчивого гостя. — Имей уважение ко мне, находясь в моём доме, — он по особенному выделяет это предложение, намеренно надавливая на его значимость. Ань удивленно распахивает глаза, в недоумении смотря на дуло пистолета, — Или нам стоит поговорить иначе? — в тишине квартиры раздается отчетливо-слышный щелчок - Зандик снял пистолет с предохранителя, — На языке, который ты поймёшь.  Лоне недоверчиво смотрит то на Зандика, то на выставленный пистолет. В неясном порыве он усмехается, поднимаясь с места. Мужчина дергается от непонимания, ещё крепче сжимая рукоятку. Ещё немного и ситуация выйдет из под контроля, но Зандик не хочет… нет, он просто не может позволить снова топтать его дом, его выбор и его чувства под ногами. Надоело. Панталоне обходит стол, медленно, но верно приближаясь к выставленному пистолету. Тяжелое молчание разрывается лишь взаимным неровным дыханием. Лоне останавливается, угрожающее щуря свои и без того узкие глаза. А затем вдруг прикрывает их, осторожно прижимаясь лбом к дулу пистолета.  Хочется отойти в сторону от неожиданности этих действий или вовсе опустить оружие, но Зандик стойко держится. Даже если стоять ровно получается с натяжкой, даже если в уголках глаз начинает скапливаться влага от пронизывающей боли. Ощущение, словно она охватывала все клетки тела единовременно, сначала грея, а затем прожигая их насквозь.  Смотреть на Панталоне невыносимо: угольные волосы неаккуратно падают на лицо, закрывая собой весь обзор, пока непонятные украшения на очках болтаются на тонких нитях в разные стороны. Зандик ёжится, боясь даже предположить чего добивается информатор.  — Что ты делаешь? — он надавливает пистолетом тому на лоб, в попытке отодвинуть его от себя.  — Пусть лучше я умру от твоей руки, чем приму тот факт, что ты всерьез увлечён этим человеком. Это слишком низко, даже для тебя.  Рука тоже вскоре начинает дрожать от долгого удержания её навесу. Слова Аня жгут что-то под рёбрами, что сам Зандик чувствует редко. Это и есть сердце? Зандик смотрит на него разочаровано. Он понимает, чем вызвано такое негодование, но не собирается это терпеть. Они давно чужие люди и Лоне стоило бы принять этот факт.  Он опускает пистолет вниз, наконец, опускаясь вслед за ним - на стул. Ань в непонимании распахивает глаза, чего мужчина уже не видит. Устал. Он так устал от этих бесконечных выяснений отношений и борьбы неясно за что. Когда это уже закончится? Когда его оставят в покое?  — Я тебя не предавал, Ань, — мужчина устало трёт глаза, локтями опираясь на согнутые колени, — Перестань… нет, этого мало. Отпусти меня, как я отпустил тебя. Я не пытаюсь тебя оскорбить этим, такая жизнь - мой выбор.  Зандик поднимает голову вверх, тяжелым взглядом осматривая своего собеседника. Взгляд хаотично бегает от лица и до подрагивающих конечностей. Лоне выглядит таким же уставшим и тревожным, как и тогда в больнице. Странно было снова видеть его без маски напыщенного и уверенного человека, странно было наблюдать, как тот кусает губы, содрогаясь с каждой секундой всё сильнее.  Ань быстро и поверхностно дышит, о чем открыто говорит его часто вздымающаяся грудь. От страха ли? Зандик не знал. Он мог лишь наблюдать, как взрослый мужчина кивает ему, проходя обратно за стол.  — Что ты хотел обсудить? Зандик ведет руками по лицу, пытаясь стереть усталость. Он так вымотан всеми этими переживаниями, конфликтами и дурацкими эмоциональными всплесками. Ему не нужно, чтобы Лоне принимал Альбедо. Ему нужно, чтобы он не вмешивался, делясь своим очень важным мнением.  — Работу. Я хотел узнать, есть ли у меня перспективы в этом деле, учитывая, что я теперь не чувствую ногу ниже колена, — он поворачивается обратно за стол, мимолетно встречаясь взглядом с мужчиной, что теперь сидит, словно по струнке. Даже забавно, — У тебя больше опыта, так что… мне нужно твоё мнение.  — Перспективы есть, — почти сразу кивает Панталоне, — Как только выйдешь обратно на работу тебя повысят, как и обещали. Координатор, информатор… там не нужны ноги, даже руки не всегда нужны. Ну, только если строчить сообщения подчиненным.  — Ясно, — Зандик хмурится, обдумывая сказанное. Это не самый плохой прогноз, учитывая, что так он очень быстро обрастет связями и почти не будет рисковать собой понапрасну. Даже звучит неплохо, но… что будет с Альбедо? Зандик останется здесь, а он уедет? — И ещё одна просьба, — мужчина замолкает, формулируя мысль. Ему… тяжело дается это решение. Возможно глупое и опрометчивое, но важное и желанное, — Я скоро собираюсь покинуть страну, — говорит через силу, сомневаясь в этом каждую секунду, — Сможешь достать для меня новые документы?  — Чего? — вдруг снова вспыхивает Лоне, — Ты нужен здесь! Зачем мы тогда тебя повысили?  — Там я буду нужнее, — спокойно отвечает Зандик.  — Я так и знал, что это вопрос времени! Неужели будешь таскаться хвостиком за ним?  — Если понадобиться, — кивает мужчина.  — Брось эту идею, поиграли и хватит. А как же карьера? Как же будущее? Так ты точно проебешь всё! — Ань громко отчитывает его, словно маленького мальчика. Зандик перестаёт слушать, отключаясь ненадолго. Лоне явно не ожидал подобного выпада, впрочем… даже сам Зандик не думал об этом ещё день назад. Ему была безразлична даже насущная жизнь, что уж говорить о будущем, — Да ты, блять, должен сидеть в ладоши хлопать, что я вообще с тобой разговариваю! Знаешь, сколько я выпрашивал это повышение? Да таких как ты на главной площади раком не переставишь, идиот!  Чего?  От последнего даже хочется рассмеяться. Мужчина знал, что многим обязан Панталоне, особенно в карьере. Но не до такой степени.  Панталоне не давал ему свободы выбора, даже одеваться нужно было в соответствии с чужими вкусами. Чтобы его любили, Зандику нужно было быть идеальным. Альбедо и Ань слишком отличались в этом. Панталоне всегда был недосягаемым идеалом, был на другом уровне, всегда на шаг впереди. И от Дотторе он хотел того же. А Альбедо... он всегда давал понять, что мужчина ему ничего не должен. Полная свобода, которая иногда переходила границы, установленные обществом. В последние годы с Лоне, Зандик делал что-то, потому что был обязан. Для Альбедо он делает те же вещи, но из своего желания. И иногда это чувство окрыляло, хотелось делать всё больше и больше. Он хотел ухаживать громко, чтобы люди вокруг обращали внимание, чтобы юноша светился от счастья, чтобы чужой дом был в его подарках. Но это желание всегда останется просто фантазией. Альбедо не любил публику, не любил взгляды, и не любил, когда Зандик появлялся в его поле зрения. Раньше. Но сейчас он внезапно оттаял. Была ли жалость этому причиной? Мужчине не хотелось думать так. И всё хорошо, вот только все эти бравые выкрики Лоне ещё больше подкрепляют его сомнения в подобной идее. А если он действительно не прав? Если его будущее здесь, на этой работе? Нет, так нельзя. Думать об этом нужно одному и принимать решение нужно тоже без чье-либо помощи.  В какой-то момент Ань замолкает, прикрывая глаза и смыкая губы. Снова?  — Голова? — учтиво спрашивает Зандик, на что получает только осторожный кивок в ответ.  Всю жизнь Лоне мучили ужасные головные боли, Зандик тоже стал этому свидетелем. Он слабо мог представить какого это - чувствовать постоянную боль. Бывало, приходя домой он находил не приготовленный ужин или хотя бы доставку, а лежащего без сознания мужчину на полу. Бывало и такое, что его рецептурные таблетки не помогали, от чего этого же мужчину Зандик находил в темной тихой квартире, с головой лежащим под одеялом.  Пройдя через всё это, мужчина не мог оставаться в стороне сейчас. Он не настолько озверел, чтобы совершенно не сочувствовать. Особенно, понимая все тонкости чужого состояния. Трясущимися руками Лоне суетливо ищет таблетки по карманам. Жалкое зрелище, на самом деле. Стоит ему найти блистер, как он растеряно смотрит прямо на него, а после кладёт шуршащую упаковку прямо на стол.  Пустая. Молчание, повисшее в комнате, так и сквозит отчаянием. Панталоне ещё пару секунд разочаровано смотрит на блистер, а после отметает его в сторону, тихо выдыхая.  — Так о чём это я, — Лоне опирается на стол, придерживая голову рукой. Говорит он уже намного тише, видимо, правильно расставив приоритеты, — ты должен остаться здесь. Это твой шанс выбраться, понимаешь?  Зандик хмурится, прекрасно понимая, о чем говорит информатор. И он боится. Боится отпускать всё нажитое, боится снова опускаться в эту пучину бедности, так ещё и тянуть за собой близких людей. Но так продолжаться больше не может. Мужчина видел разлагающиеся тела наемников, с которыми когда-то мог даже пересекаться, а Лоне нет. Он не понимает этот страх, ещё по молодости быстро забравшись в кресло, где от него требовалось только заполнять бумажки.  Иметь слабое место в такой работе - подписывать себе и своим близким приговор. И Зандик не мог позволить, чтобы из-за его неосторожных, наспех принятых решений, страдали другие люди. Но и решиться на переезд не мог. Слишком рано и слишком нестабильно, чтобы думать о подобном.  — Вызови машину, — тихо говорит Зандик, — доведу тебя до аптечки.  — Ты вообще меня слушал? — снова начинает заводиться Панталоне, — В последнее время мне всё чаще кажется, что я разговариваю со стенкой. — Проваливай отсюда, — усмехается мужчина.  — А то что?  — Убью тебя и дело с концом. Выдам за несчастный случай и сяду на твое место. Так больше никто не будет жужжать на ухо. Панталоне цокает, не воспринимая его слова всерьёз. И правильно. Зандик не думает, что смог бы провернуть что-то подобное. Ань плавно уходит в коридор, держась за виски, пока мужчина медленно встаёт с места, беря под руки костыли. Он не смотрит под ноги, а лишь аккуратно следует за Панталоне. Внезапно под одним из костылей что-то хрустит, а сам он становится крайне неустойчивый. Зандик слегка приподнимает железку над полом, находя под ней теперь уже разбитое стекло от очков юноши. Стоит… уточнить его зрение и заказать новые.  Деньги не проблема, теперь уж точно нет. Последние пол года удача целует его, наконец, позволяя всем усилиям окупиться. Лишь бы его удача не имела вполне конкретное имя, лишь бы это всё была заслуга самого Зандика, а не чья-то очередная помощь. И всё бы хорошо, вот только число его ошибок не загладить количеством денег. Он может купить хоть десять пар очков в сотню раз дороже этих, но никогда не скроет за ними свое скотское отношение. Оказавшись с рядом с Панталоне в такой момент, он всё равно нёс некоторую ответственность за его состояние. Да и поездка эта ничего не будет ему стоит. Хотя бы разомнется, наконец выйдя на улицу. Оправданий своим действиям целая куча. Какое бы из них выбрать, чтобы не казаться в своих глазах полным разочарованием?  Машина приезжает ровно через десять минут. К этому времени Панталоне уже прикрывает глаза от света, время от времени заваливаясь в сторону. Зандик доводит его до квартиры, помогает открыть дверь. Входить не планировал, но Ань вцепляется в его куртку у порога. — Зайди, не смогу сам. Зандик вздыхает, но заходит. В квартире ничего не изменилось, лишь макулатуры на столе стало больше. Все та же стерильная чистота, тот же порядок, от которого когда-то у него захватывало дух. Осматривать знакомую обстановку тоскливо. А ещё стыдно. Как минимум за то, что произошло, когда тот застал Аня за игрой на фортепиано. Иногда воспоминания догоняют его, иногда он даже думает, что скучает. Обычно, в такие моменты он начинает злиться, а потом напивается до беспамятства, чтобы на следующий день занять голову мыслями о похмелье или разбитых костяшек из-за пьяной драки. Ань возится на кухне, гремя упаковками от таблеток. Мужчина стоит в коридоре, опираясь на костыль, и смотрит на фотографию на стене: они вдвоем, года четыре назад, Зандик там смеется, а Ань смотрит на него с непривычной мягкостью.  И сейчас он тоже чувствует это фантомное ощущения тоски. Тоски по времени, когда он был влюблён и счастлив, когда было проще, когда они разговаривали до утра или смотрели что-то глупое и целовались, как озабоченные подростки. Он опирается на стенку, не собираясь ни проходить вглубь квартиры, ни раздеваться. Он тут ненадолго. Нога ноет от нагрузки, но Зандик лишь прикрывает глаза, мысленно уговаривая себя перетерпеть.  — Ностальгируешь? — голос Лоне из кухни звучит глухо, — Иди сюда. Свет глаза режет, найти ничего не могу. Зандик проходит на кухню: Ань сидит за столом, сгорбившись, держась за голову, перед ним груда пустых упаковок. — Пусто, — тихо говорит он, — Думал, оставались. Нет. Зандик молча лезет в аптечку над раковиной. Достает полный блистер, кладет перед Лоне. Тот смотрит на него несколько секунд, а после высыпает две таблетки в рот. — Сядь, — кивает на стул напротив, — Не маячь. От твоих костылей у самого голова разболится. Зандик садится. Между ними повисает тишина. Лоне трет виски, щурится, пытаясь справиться с пульсирующей болью. — Ты к нему сейчас? — спрашивает наконец. — К нему. — И что, серьезно? Бросаешь все? — Ань поднимает голову. В его взгляде нет привычной язвительности. Только усталость и что-то похожее на растерянность, — Зандик, ты хоть понимаешь, от чего отказываешься? Я столько лет... мы столько лет... — Я знаю, — перебивает Зандик, — Знаю, что ты сделал для меня и не забывал никогда. Без тебя я бы сдох в том переулке. — Тогда какого черта? Зандик молчит. Смотрит на свои руки, на шрамы, на свежий рубец от ожога. А потом спокойно поднимает глаза на Лоне. — Помнишь, ты меня спросил тогда, почему я к нему хожу? Я не ответил. Думал, что сам не знаю. А теперь знаю. С ним я не играю роль, — он делает короткую паузу, прокашливаясь, — С ним я не должен быть крутым, не должен доказывать, что я чего-то стою. Он видел меня всяким. В слезах, в крови, в ярости. И не убежал. — И поэтому ты готов все бросить? Карьеру, деньги, будущее? — А какое у меня будущее, Ань? — Зандик усмехается, кивая на свою ногу, — Я теперь даже ходить нормально не могу. В поле - не работник, в бумажках - не специалист. Лоне дергается, хочет что-то сказать, но мужчина его перебивает: — Я правда тебе благодарен за всё. За эту квартиру тогда, за работу, за машину. Но ты всегда хотел меня сделать "правильным". Таким, каким удобно тебе. А ему не надо, чтобы я был удобным. Ему надо, чтобы я был. Понимаешь? Ань молчит долго, потом снимает очки, трет переносицу. Без них его лицо кажется беззащитным. — Понимаю, — тихо говорит он. Зандик смотрит на него. На человека, которым когда-то восхищался, от которого потом бежал. И видит не монстра, а просто сломанного мужчину, который не умеет по-другому. Они сидят в тишине еще минуту. Потом Лоне надевает очки, выпрямляется. Привычная маска снова на месте, но теперь Зандик уже успел увидеть видит, что под ней. — Документы я тебе сделаю, — говорит Ань. Голос ровный, деловой, — Если не передумаешь. Но учти: это не быстро. Месяц, может, два. Надо все чисто сделать, чтоб потом не всплыло. — Я подожду. — И еще, — Лоне смотрит на него в упор. — Ты думаешь, я тебя отпущу просто так? Работать все равно придется. Координировать, бумажки заполнять. Связь не теряем. Ясно? Зандик почти улыбается. — Ясно. — И этого своего... — Ань морщится, подбирая слово, — ...приведи в порядок. Чтоб к моменту отъезда живой был. А то будешь потом мне по ночам названивать с соплями. — Не буду, — усмехается Зандик. — Будешь. Я тебя знаю. Зандик поднимается. Берет костыль. Уже у выхода из кухни останавливается. — Ань? — Что? — Спасибо. Правда. Лоне не отвечает. Только отворачивается к окну. В тусклом свете уличного фонаря его силуэт кажется уставшим, но уже не таким одиноким. — Иди уже, — бросает он, не оборачиваясь, — А то он там, наверное, уже извелся весь. Зандик выходит. Дверь захлопывается. На улице холодно, ветер бьет в лицо, и это хорошо. Это отрезвляет. Телефон вибрирует. Сообщение от Альбедо, который, на самом деле его не ждёт. Но Зандик всё равно придёт. Хочется спокойствия. Он смотрит на экран и выдыхает. Юноша отправил какую-то забавную фотографию, где Кли по уши измазалась в краске. Впервые за последние полчаса мужчина выдыхает по-настоящему. И он приедет, он обязательно обнимет юношу. Потому что это здесь и сейчас, а то, что осталось в квартире Аня, это просто память. Он не отпустит. Будет маячить на горизонте, как всегда. Но сейчас Зандику все равно. Сейчас ему надо к Альбедо Машина приезжает через пять минут. Мужчина садится на заднее сиденье, называет адрес и закрывает глаза. Перед внутренним взором все еще стояло лицо Лоне: без очков, беззащитное, с той самой отчаянной надеждой, которую он сам когда-то так хорошо умел зажигать и гасить. «Документы я тебе сделаю». Эта фраза эхом отдавалась в голове, перебиваясь другим, более важным чувством: он нужен другим людям. Он ехал не в пустую квартиру, а к ним. ...— Да? — звучит удивленный голос на другом конце провода.  — Привет, — мужчина нервно перебирает полы куртки, опираясь на стену позади, — Занят?  — Нет, не совсем. Что-то случилось?  — Работаешь сегодня? — он жмурится, кусает губы, надеясь на отрицательный ответ. Собственный голос эхом отдается от бетонных стен, что совсем не добавляет уверенности.  — Зандик, — нетерпеливо прерывает его юноша, — Что случилось?  — Ты не ответил.  — Ты тоже.  — И всё же… — настаивает мужчина.  — Нет, — тяжело выдыхает Альбедо, — Ты дома? Что со связью?  — Не совсем, — неуверенно тянет Зандик, — Можно зайти к тебе?  — Что случилось?  — Я расскажу при встрече, ладно?  — С тобой всё хорошо? Может мне самому прийти?  — Всё хорошо, я просто хочу тебя увидеть.  Молчание в трубке разрывает только щебетание Кли на фоне, постепенно перерастающее в злостные выкрики ребенка, пытающегося привлечь внимание обидными фразочками. Альбедо что-то отвечает ей, во что Зандик не вслушивается - видимо, юноша специально убирает телефон в этот момент. А затем хлопок дверью и тихий вздох около динамика.  — Всё нормально?  — Да, наверное, — устало отвечает юноша, — Я не знаю. Я тоже скучаю, жду тебя. Ужинать будешь?  — Нет, не думаю, — Зандик удобнее берет костыль, плечом придерживая телефон у уха, чтобы свободной рукой постучать в дверь.  — Подожди секунду, — когда по ту сторону слышатся торопливые шаги и повороты ключа в замочной скважине, мужчина сбрасывает звонок.  Альбедо, всё ещё с телефоном у уха, выглядит потерянно и слегка испуганно. Он медленно убирает гаджет куда-то на полку, удивленно смотря прямо на Зандика. Мужчина знал, что это будет выглядеть странно, но уже ничего не мог сделать. Лучше позвонить у дверей, чем снова врываться без спроса. У юноши немой вопрос в глазах, на который Зандик даже не знает, как правильно ответить.  Если он скажет что-то вроде: «сюрпри-и-из!» - это подойдет?  — А если бы я трубку не взял, — растерянно начинает хозяин квартиры, всё ещё держась за дверную ручку, — до утра бы ждал?  — Но ты же взял, — лишь безмятежно отзывается Зандик, не желая говорить, что непонятные чувства заставили бы его ждать до рассвета, — Пустишь?  Альбедо отпускает дверную ручку, позволяя двери раскрыться в полной мере, а когда мужчина заходит, снова закрывает её за ним. Как… странно-неловко. Наверное в чужих глазах Зандик снова выглядит жутким или что-то подобное. Разуваться, наверное, тоже не стоит. Неудобно, да и больно наклоняться. Он ненадолго, да, это точно.  — Что случилось? — Альбедо не ждёт, сразу спрашивая один и тот же надоевший вопрос.  Зандик не чувствует стыда, не чувствует большой вины. Головой он понимает, что его поступки неправильны или порицаются общественностью, но сам этого не чувствует. От того и ощущает себя странно: нужно ли вообще говорить об этом? В горле пересыхает, мужчина смотрит вниз, пытаясь сформулировать мысль. Но она всё никак не приходит на ум, словно нет таких слов, чтобы описать все его поступки.  — Ты какой-то бледный, точно всё хорошо?  Собственное тело не слушается, когда мужчина делает шаг навстречу, роняя костыль на стену, лишь чтобы перенести опору на юношу. Альбедо всё ещё выглядит настороженным и растерянным, впрочем, это неудивительно. Зандик… определённо мутный и достаточно взбалмошный человек, чтобы опасаться его.  — Прости меня, — мужчина жмется ближе, наплевав на нарастающую боль в ноге, — Прости, прости меня, я обязательно исправлюсь. Я буду тебя ценить, только прости меня, прошу.  — Что ты сделал? — Альбедо пытается отстраниться, но крепкая хватка не даёт ему ступить ни шагу. Вскоре юноша перестаёт сопротивляться, замирая в одной позе. Вопрос, ставящий в тупик. Сейчас Зандик наберется мужества, сейчас вдохнет и на одном дыхании всё расскажет: про Лоне, про свою безалаберность, про случайных людей в постели, про неприятные разговоры, которые он вёл про Альбедо. От долгого молчания юноша в руках напрягается, задавая вопрос повторно. Мужчина готовиться к тому, что его выставят за дверь сразу же, как он расскажет хоть о чем-то из списка. Руки трясутся. Неужели он сейчас всё потеряет?  Мужчина отстраняется, держа Альбедо за плечи. Зрительный контакт совсем не помогает: юноша насторожен, слишком сосредоточен и смотрит так испуганно, не понимая происходящего. На шее какая-то прозрачная плёнка, а волосы по-домашнему убраны в хвост. И Зандик не может. Не может опять начинать сначала. Не сейчас.  — Я… — начинает он, хриплым голосом. Стоит ему потерять опору в виде юноши, как нога начинает болеть ещё сильнее. Мужчина цепляет костыль у стены, опираясь уже на него. Альбедо пронзительно смотрит, явно ожидая какого-то признания. Вот только в чем ему сознаваться? — Я очки твои разбил, — выдыхает, понимая, какую же глупость сказал. Молчание. Мужчина смотрит в пол, понуро опустив голову. Он ненавидит себя за бесхарактерность, за то, что всё время подводит чужие ожидания, ненавидит то, каким жутким и ненадежным он стал.  — И всё? — недоверчиво спрашивает юноша. Зандик уныло кивает, сжимая губы. Слабак. — Ты серьезно? — снова кивок.  Альбедо тяжело смотрит на него, хмурит брови, явно догадываясь об очевидной лжи. На его месте, Зандик бы ударил, влепил пощечину или размашисто бы бил в живот. И это было бы заслуженно. Но юноша только молчит, сжимая губы в тонкую полоску.  — Не делай больше так, — он, наконец, выдыхает, опуская взгляд вниз. — Не бить очки? — неловко усмехается Зандик, — Постараюсь.  — Я же не про это, — юноша снова тянется к нему, пытаясь поддержать физический контакт,  — Ты очень меня напугал.  — Прости, — стыдно. Стыдно за слабость, за эгоизм, за двуличие.  Зачем он вообще приходил? Чего хотел добиться? Просто снова испугался ответственности, как маленький мальчик. Мерзко, мерзко от себя. Он не должен находиться здесь.  — Я пойду, наверное, — кивает, беря костыль поудобнее.  — Подожди, — юноша резко подается вперед, перехватывая руку, — Не хочешь остаться сегодня? Или ты на меня уже насмотрелся?  Вот жук - думает Зандик. И главное смотрит так осторожно, словно сам боится своего предложения. Или же его последствий. Зандик не успевает ничего ответить, как позади юноши раздается тонкий, будто не верящий голосок. — Учитель? — говорит маленькая девочка, аккуратно выглядывая из-за дверей своей комнаты.  Мужчина улыбается ей, перехватывая костыль так, чтобы помахать девочке свободной ладонью. Маленькая бежит к нему навстречу, влетая в него со всей дури. Зандик лишь улыбается, позволяя девочке обнимать себя под бесконечное скандирование «учитель-учитель-учитель». Кажется, она даже слишком рада его видеть.  За всем этим мужчина не замечает, в какой конкретно момент Альбедо отпускает его руку и начинает хмуриться. Юноша складывает ладони на груди, словно в защитном жесте, отходит, наблюдая со стороны за сценой невиданной нежности.  Странно. Стоит потом уточнить происходящее.  — А как Вы себя чувствуете? — испуганно лепечет маленькая девочка, поднимая голову вверх, — Вам не больно больше?  — Иногда, — кивает Зандик.  — А Вы зачем пришли? А пойдемте я покажу… — её щеки красные от восторга, девочка перебивает сама себя, путаясь в словах и предложениях. И вроде всё как раньше, всё хорошо. Так, как было до Нового года, так, как должно было быть и дальше, если бы не… Неважно. Они это отпустили.  Мужчина ловит зрительный контакт с отцом ребёнка, на что тот сразу отворачивается, а потом и вовсе уходит вглубь квартиры. Странно. Зандик проходит внутрь, следуя за девочкой, что, по всей видимости, училась принимать гостей, оттачивая навыки на учителе. Казалось бы, в этом доме ничего не поменялось: так же тепло и уютно, так же лепечет маленькая девочка в тёплых носочках, так же по полкам расставлены фигурки, а на плите стоит что-то вкусно-пахнущее. Мужчина больше не видит блистеров на полках, не чувствует приевшийся запах лекарств.  Всё было так же, только члены этой семьи почему-то больше не общались.  Если задуматься, наверняка всё было не просто так. Он не знает, что было с Альбедо в те месяцы. Не пытался узнать. Удостоверился, что "не очень хорошо" и успокоился. Юноша сказал не приходить, но это не значит, что в помощи он не нуждался. Девочка наливает ему чай из маленького стеклянного чайничка, активно отвлекая его от мыслей.  — А как Ваша нога? А лицо?  — Ты имеешь в виду раны?  — Ага, ранки, — белый чайник с тяжелым стуком ударяется о стол, на что юноша, стоящий возле столешницы, лишь тяжело вздыхает.  Зандик не видит этого напрямую. Он лишь может усмехнуться, наблюдая за искаженной фигурой, отражающейся от белого стекла.  — Как видишь, — он указывает на лицо, — постепенно заживают.  — А как Ваш ремонт? — любопытно спрашивает Кли.  — Стараниями твоего папы, уже закончен, — мужчина улыбается, наблюдая, как отражение в чайнике меняется, устало закрывая лицо руками.  — М-м-м, — задумчиво тянет девочка, — А Вы потом покажете? — Зандик уже хочет усмехнуться, потрепать девчонку по голове, но осекается, — А-то папа никогда не делает всё как надо.  Зандик удивленно поднимает брови, открыто показывая непонимание. Что он успел пропустить?  — Почему?  Девочка пожимает плечами, задумчиво уводя взгляд в сторону. И где она так научилась язвить? Быстрый взгляд на фигуру в чайнике - пусто. Мужчина оглядывается по сторонам, не замечая вокруг ничего. Как… тихо он ушёл. Только хлопок входной двери и больше ничего. Курить, наверное.  Воспитательные беседы всегда будут на учителе, так?  — Зачем ты это сказала? — Не знаю, — скучающе тянет Кли.  — Ты ошибаешься, — серьезно отвечает Зандик, — Твой папа очень помог мне и я сильно ему обязан. Послушай, там, откуда я родом, очень ценится семья. Мы с большим уважением всегда относимся к родственникам, а особенно, к старшим. Неужели папа не учил тебя уважению?  — Я не знаю, — девочка отворачивается в сторону, дуя губы, — Папа почти не разговаривает со мной.  — Почему?  — Я не знаю, — хнычет Кли, — Я ему сто раз говорила, что мы сегодня рисуем, а он принес краски, которые я ненавижу. Они воняют. Он просто не слушает! А вчера я упала, коленку разбила, а он даже не подул. Сказал «иди, пластырь возьми» и всё. Раньше он всегда спрашивал, что было в школе. А теперь просто смотрит в телефон. И в парк со мной не ходит. Говорит, устал, но я видела, как он ночью на кухне сидел и просто в стенку смотрел. Это страшно. — И поэтому ты ему грубишь?  — Я не знаю, простите, — хнычет маленькая девочка, — Мне кажется, он меня больше не любит.  — Любит, просто по своему, не нужно так плакать, — он утирает с её щёк слезы, мягко улыбаясь, — Я поговорю с ним, ладно? — Зандик хлопает девочку по голове, не желая видеть детских слёз, — Только обещай больше не язвить. Нужно уважать родителей.   Девочка быстро утирает слёзы, соскакивая с места и быстро уходя обратно в комнату. Интересно, о чём ещё Альбедо ему не рассказывал все эти месяцы? Видно, что всех членов семьи гложет эта ситуация, вот только юноша упорно молчит, даже не заикнувшись о проблеме.  Входная дверь хлопает, оповещая о том, что они снова не одни. Забавный жест, как думает Зандик. Неужели юноша, что несколько минут назад бесшумно ушёл, станет случайно хлопать дверьми?  Юноша заходит в ванну, даже не посмотрев в сторону кухни.  Оставшийся вечер проходит странно. Так, словно Зандик вообще не должен был быть здесь. Разговор всё не складывается, удачного момента нет и мужчина почти забывает почему на самом деле пришёл сюда сегодня. Юноша напряжен и холоден, что сразу чувствуется по отстраненному поведению. — Всё нормально?  — Да, просто устал.  Одно из немногих о чем они время от времени переговариваются.  — А что у тебя на шее? — вдруг, опомнившись, спрашивает Зандик.  — Только заметил? — беззлобно хмыкает юноша, а затем утыкается в телефон, — Вот так будет без плёнки.  На экране вполне безобидная фотография с его шеей, видимо, сделанная в каком-то салоне. Зандик и без фото успел разглядеть за плёнкой небольшой желтый ромб, а на фотографии он больше напоминало аккуратную золотую звезду.  — Неожиданно, — честно признается мужчина, — Это первая?  — Ага, — впервые за вечер юноша довольно улыбается, — Как тебе?  — В твоем стиле, — уклончиво отвечает Зандик, посмеиваясь. — Не нравится? — взгляд сразу меняется, а пальцы беспокойно начинают тереть шуршащую плёнку.  — Почему? Выглядит неплохо.  Юноша несколько разочаровано поднимает брови, снова сжимая губы в тонкую полоску. Что за странная реакция? Зандик же не сказал ничего плохого, в чем проблема? Разговор об этом быстро утихает, когда Альбедо резко меняет тему, видимо, неудовлетворенный реакцией на изменения.  Сложно подбирать слова. Особенно, когда мужчина до этого не обдумывал ничего подобного. Зандик и так не был особо болтлив, а проведя два месяца в четырех стенах, будто совсем разучился формулировать мысли. Он честно не хотел обидеть юношу, искренне не понимая, что сказал не так. Но и изменения не вызвали в нём никакой реакции: какая разница-то?  В конце концов, диалог сводится к обоюдному напряженному молчанию. Снова говорить, что уходит как-то неловко - все же, он сам рвался сюда. Да и юноша его не гонит, даже несмотря на раздражение. Наоборот предлагает посмотреть что-нибудь вместе, что, к слову, сильно спасает ситуацию: теперь они были заняты делом, а молчание вовсе не было неловким.  — Не хочешь Кли позвать? — ненавязчиво начинает Зандик, на что Альбедо только кидает недобрый взгляд, не сулящий ничего хорошего. Лезть в чужие семейные дела не хотелось, но он уже пообещал маленькой поговорить с отцом. Почему же тогда становится так боязно, когда юноша хмурится, поджимая губы? Зандик уже готовится услышать что-то едкое, но юноша лишь молчит, тяжело вздыхая.  — Кли сказала, ты с ней почти не разговариваешь, — Зандик произносит это спокойно, без осуждения, — Она плакала. Думает, что ты ее разлюбил. Альбедо замирает, и в его глазах на секунду мелькнула знакомая пустота, сменившаяся острой болью. Он ничего не отвечает, только кивает и куда-то уходит. Даже если прислушиваться - не слышно что именно говорит Альбедо. Зато вот громкие слова девочки вполне различимы: «…А какой фильм?… И о чём?… Скука… Да, буду спать. А учитель у нас сегодня ночует?… Тогда передай ему спокойной ночи от меня… …И я тебя…» Возвращается он всё же один, но какой-то другой. Более расслабленный, что ли? Это сразу чувствуется в спокойной улыбке, в плавных жестах и в мягком голосе. Юноша ластится, как кот, то осторожно поглаживая плечи мужчины, то самостоятельно напрашиваясь под руку. Зандик хмыкает, но особого внимания не обращает.  Он ведёт себя так же, как вел себя дома каждый раз, когда приходил Альбедо: замкнуто, тихо, немного напряженно. Как это объяснить он не знает, с чем это связано - тоже. От чего-то подобное просто перестало вызывать в нём былой трепет. Было ли это из-за апатии, преследующей его по пятам, или из-за вмиг ставших гибких границ в тактильности - аналогично.  Дотторе добился чего хотел и наградой за его старания стал податливый, тянущийся к нему юноша. Он добился расположения, привязал к себе и привязался сам. А дальше-то с этим что делать? После Лоне в его картине мира отношения с «трофеями» не заходили дальше односторонних ухаживаний и интима, как апогей чувств и симпатии. А здесь? Неужели он всерьез решил бросить всё и уехать только потому что… почему?  Зандик включает какой-то фильм, выводя проекцию на светлую, будто предназначенную для этого, стену. На сюжет ему всё равно, впрочем, юноше он тоже слабо интересен. Альбедо часто зевает, обвивая ладонями его руку и прижимаясь к ней. Юноша необычно ласковый и нежный, каким Зандик его ещё не видел. Он активно привлекает к себе внимание, то ложась ему на плечо, то скрепляя ладони вместе, то комментируя что-то.  В моменте возникает желание попросить замолчать и не ёрзать больше. Но он же не мудак, чтобы озвучивать это? Проще просто не реагировать, чтобы не злиться. В голове совсем пусто. — Зандик, а зачем ты пришёл сегодня? И как? — тихо спрашивает юноша, не получая реакции на свои действия.  — Такси вызвал. А зачем… ну, увидеть тебя хотел, — не совсем точная формулировка, но, в целом, суть передаёт, — А что?  — Ну, то есть, скучал? — будто на что-то намекает, только Зандик никак не может понять, что от него хотят.  — Получается так, — кивает, скептично смотря в сторону юноши, — К чему вопросы?  — Просто хотел услышать хоть что-то от тебя.  И снова Зандик всем телом чувствует напряжение. Альбедо медленно отпускает его руку, так, будто старается не подавать вида, что его что-то не устраивает. Обиделся, как же. Не хочется начинать ссору. Обычно, они заканчиваются слишком громко, а ему совсем не хотелось тревожить Кли понапрасну. Лучше Зандик будет молчать остаток вечера, а после уйдет.  Фильм быстро проходит, оставаясь неприятным осадком на душе. Титры застилают стену, а зрители так и не двигаются с места. Альбедо молчит, Зандик тоже, смотря на бегущие по стене буквы. Стоит ли поворачиваться вообще? Может быть сказать в пустоту это заветное «мне пора» и забыть всё, что было? Да, это хорошее решение. Сейчас он… — Останешься? — юноша накрывает его руку, прерывая тишину первым.  Любят, наверное, не благодаря, а вопреки.  — Конечно, — он перехватывает ладонь, сжимая пальцы крепче.  Альбедо слабо улыбается, держась на расстоянии. Так не должно было быть. Зандик не планировал заходить так далеко. А что он вообще планировал? — Я делаю что-то не так? — растерянно спрашивает, — Раньше ты был другой.  Другой… это какой? Вопрос снова повисает в воздухе, оставаясь темным пятном на их киноленте. Зандик знает, что ещё пол года назад был другой, помнит, как был жаден до лишней минуты, проведенной с юношей. Серьезные отношения не для него. Хоть он и теплел мечту остепениться, обзавестись семьей, всё равно что-то было не так.  Что-то случилось, это очевидно. До вылазки он был другой, до двух месяцев одиночества он был другой. Но Альбедо в этом не виноват. Он не виноват в том, что Зандик там видел, не виноват в том, с какими мыслями засыпал и о чем думал, стоя на балконе.  Это тот же Зандик, но теперь всё по-другому.  Альбедо ещё немного ждёт хоть какого-то ответа, но получает только тишину. Мужчина просто не знает что ему сказать.  — Мне кажется, я тебя раздражаю. Зачем ты пришел сегодня? Почему извинялся?  — Я же сказал… — вновь начинает Зандик, но вдруг осекается.  — Говори правду, — просит юноша.  Мужчина тихо выдыхает, сохраняя на удивление трезвый ум. Лишних мыслей почти нет, от чего анализировать ситуацию получается лучше. Он опускает голову, свободной рукой устало потирая лицо.  — Это она и есть, — в пол голоса говорит он, сам себе не веря.  Альбедо смотрит прямо на него, а Зандик не имеет сил ответить на этот взгляд. Лишь прячет глаза, опуская их куда-то вниз, на смятую постель. Так неловко и нелепо. Боковым зрением он видит, как юноша кусает губы, как напряженно смотрит, и чувствует, как тот наверняка переживает. Нужно уйти.  Мысли путаются, его штормит из стороны в сторону из-за своих же решений. То он не мог и минуты провести с Альбедо наедине, то собирался бросить всё и уехать в неизвестность. То любые касания отзывались в нём лишь вспышками дискомфорта по всему телу, то хотелось ласкать юношу беспрерывно. Может, Лоне был прав, когда контролировал каждый его шаг? Может, так правда было бы всем лучше?  Нет, нужно остаться.  Когда титры заканчиваются, а экран тухнет, комната погружается в темноту. Темно и тихо, лишь слабый лунный свет пробивается через открытые ставни. Чужая ладонь дергается, ослабляя хватку. Зандик поднимает взгляд вверх, плохо различая чужой силуэт в темноте.  Нужно что-то сделать.  — Ты что-то мне не рассказываешь, — юноша тянет руку на себя, а та, в свою очередь, выскальзывает без всякого сопротивления. Он обнимает колени, пряча лицо в них же, — Нет ничего плохого в том, чтобы не говорить что-то, просто… — он замолкает, а затем резко хмурит брови, закрывая глаза, — Забудь. Ничего страшного, просто меня это напрягает. Если бы ему дали шанс начать всё сначала, если бы разрешили никогда не наблюдать за растущей между ними неловкостью, за тоской в чужих глазах, под которыми уже давно пролегли глубокие тени, он бы согласился. Он бы никогда не стоял ошарашенный под подъездом, чувствуя, как жжет щеку от внезапного поцелуя, не переживал бы, не стеснялся, не злился бы так. Если бы не череда обстоятельств.. черт с ними! Если бы он просто смирился с отказом тогда, в самый первый раз, да даже если бы мирился с ними на любом из этапов - этого бы не было. Наверное.  Наверное нет.  Невозможно оставаться равнодушным, невозможно молча созерцать. Он бы начал всё так же - от раздражения и закатывания глаз, до момента, где он с волнением ждал его у ворот заповедника. Ещё и ещё, каждый раз, он бы выбирал этот сценарий.  Любят не благодаря, а вопреки. Хотя, стоит ли ему заикаться об этом? Человеку, что любил за внешность, легко покупался на восхищение и уходил, стоило хоть раз ошибиться. Мысли скачут так, словно кто-то дернул за выключатель внутри и включил аварийную сигнализацию. Сделал ли он правильный выбор? Был ли он прав, когда брался за любую возможность наладить общение? Это исключение из правил, нежели само правило. Альбедо, все их непростые взаимоотношения - срыв шаблона.  Так, может, в этом проблема? Может, ему стоит пойти по шаблону и всё встанет на свои места? С Лоне конфликты решались легко, даже все его однодневки забывали про обиду, стоило намекнуть на близость. Почему тут должно не сработать?  Альбедо включает прикроватный свет, что обоим режет глаза. Лучше бы всё было в темноте. Так легче не замечать.  Зандик двигается ближе, ловя на себе беспокойный взгляд голубых глаз. Металическое устройство слабо звенит, по звуку давая понять, что какой-то из болтов снова расшатался. Плевать. Руки мелко подрагивают, когда мужчина кладёт их на острые коленки, аккуратно поглаживая светлую кожу.  Почему так тревожно? Думать об этом нельзя, иначе станет хуже. Да, точно. Нельзя, чтобы и Альбедо продолжал додумывать - сообразительный юноша уже сложил что к чему, легко собирая в общую картинку все странности поведения. Лишь бы обошлось, лишь бы Зандик смог объясниться позже, лишь бы всё получилось.  Нужен всего-лишь ответный жест, маленькая улыбка или кивок, даже ответное поглаживание сойдёт за одобрение. И Зандик его получает: юноша выпрямляется, а затем осторожно кладёт ладонь сверху - на ту, что на колене. Мужчина наклоняется над ним, снова слыша пронзительный скрежет металла.  Всё происходит молча и быстро: поцелуй на костяшках, затем и на острой коленке. Альбедо всё ещё слабо улыбается, наверняка радуясь нежности. Зандик легко раздвигает его ноги, встречаясь с лёгким сопротивлением. Лишь чувствует свое учащенное дыхание, да мелкое покалывание в области рук, словно их протыкает сотни иголок. Мандраж, наверное. Он двигается ещё ближе, так, чтобы одной рукой держать его корпус, а другую опустить на плечо. Юноша хмурится, непонимающе смотря на него. Зандик игнорирует. Не до этого сейчас. Если ему позволили, почему он должен останавливаться? Тем более, когда он поднимает чужую футболку, ведя рукой по голому животу, Альбедо вздрагивает, выгибаясь. Это ли не согласие?  И всё без единого звука. Молчаливое одобрение? Мужчина не дает ему опомнится, склоняясь к неприкрытой шее. Мокрый поцелуй, а затем широкий мазок языком, оставляющий за собой влажный след. Альбедо снова вздрагивает, на этот раз хватаясь за его плечи, пытается отстранить, больно впиваясь ногтями в кожу. Молчание разъедает комнату или это Зандик ничего не слышит? Когда он перестал слышать? В какой момент перестал чувствовать, когда стал животным?  Всё, как в тумане. Непривычно громкий голос режет уши, но мужчина не понимает, что ему говорят. Он хмурится, растерянно смотрит на задыхающегося юношу, в следующую секунду резко отворачиваясь, словно просыпаясь от своего наваждения. Скула горит, от чего приходится переключится на более понятные ощущения - боль. Мужчина прикладывает пальцы к щеке, чувствуя на пальцах что-то горячее.  Дальше он лишь расплывчато наблюдает, как юноша скидывает его руки, как паникует и боится, сначала сбивчиво пытаясь что-то сказать, а когда не получается, в следующее мгновение уже оказывается по другую сторону комнаты. Как же так? Неужели он снова сделал всё только хуже?  Он сидит на том же месте, но Альбедо уже не видит. Нет сил повернуться назад и посмотреть в глаза этому юноше. Нет сил осознать, что в дрожащих конечностях и надламывающемся голосе снова виноват он.  Убожество.  — Я… в общем, — Альбедо запинается, делая вдох через каждое слово, — Я не могу, прости.  Зандик запомнил это лицо: мокрые ресницы и спутанные движения, отчаянные попытки набрать воздуха и что-то сказать, что так контрастируют с резкими движениями, пытающимися отодвинуть мужчину от себя. Неужели всё так плохо? Он даже не замечает, в какой момент комната оказывается пустой. Только он, смятое покрывало и разочарование, повисшее в воздухе. Будет ли он мужчиной, если уйдёт сейчас? Будет ли всё ещё считаться человеком, если молча убежит от ответственности?  Блядство. Неужели Альбедо не мог потерпеть немного? Неужели от своих клиентов он убегает так же? Зачем весь этот цирк, зачем паника, зачем делать вид, что задыхаешься? Чтобы Зандик ещё больше ощущал это странное жгучее чувство? Неужели он один виноват во всём произошедшем?  Мужчина мнёт чужую подушку в руках, с силой бросая её на пол. Взгляд мечется из стороны в сторону, пытаясь выцепить ещё хоть один «безопасный» объект, но ничего не приходит на ум. Этого так блядски недостаточно!  Зачем начал расспрашивать, зачем тянул это так долго? Зачем лез в душу, зачем сам нарывался на правду? Раз такой догадливый, неужели не понимал - его просят не лезть! И дальше… Это нормально в отношениях, где «только ты и я». Он не монстр и не сделал ничего плохого, это нормально. Нормально, блять!  Нельзя трогать чужие вещи, нельзя вести себя так же, словно он в своём. Нельзя вести себя, как полный мудак.  Зандик осекается, понимая, какую глупость себе позволил. Мать явно не была бы довольна, узнай она об этом. Да никто, блять, не был бы в восторге, узнай, что он только что… Блядство. Какой же сволочью надо быть, чтобы не подумать, чтобы не сложить два и два, чтобы не понять реакцию заранее. Он не шёл с Альбедо по шаблону, прекрасно понимая исключительность этого человека, прекрасно осознавая трудности в физическом контакте. Так почему сейчас ему словно память отшибло?  Что, получил к себе внимание и решил, что всё можно? Идиот, каким же мудаком надо быть? Зандик закрывает лицо руками, устало падая головой ниц. Ужасно. Ужасно и неправильно! Это было бы нормально в обычных отношениях с обычными людьми, но не с Альбедо. Альбедо не нормальный, а больной, травмированный человек. И то, что было бы нормальным с другими привело к… позору и разочарованию.  Грудь сдавливает, заставляя его в немом жесте открывать и закрывать рот, в попытке набрать хоть немного воздуха. Зандик жмурит глаза, до одури сжимая простынь в кулаках. Почему они… такие? Мысли, чувства, даже эти отношения.  Он знает себя до сих пор не лучше, чем знал в пятом классе. Не разбирался в чувствах, не разбирался в мыслях, предпочитая их игнорировать. Начнешь задумываться - всё. Канешь в бездну. Раскаяние за грехи под запретом, как и чувство вины, перекрывающее доступ к кислороду. Зандик не узнавал себя, даже не собирался это делать, предпочитая отвлекаться и забывать о мыслях, что тревожат его, когда он остается один на высоте. Ему давно не двадцать, уж восемь лет как минуло, а всё без толку. Ничего толкового из него так и не вышло.  Прости, мам, я не стал мужчиной.  Альбедо возвращается неожиданно, заставая его в том же положении. Зандик отрывается от постели, боясь, что юноша заметит больше, чем нужно. Зря. Он уже заметил, уже застыл в проходе. По бегающему взгляду уже всё стало понятно.  Юноша жмется к двери, от чего-то весь взъерошенный, с мокрыми растрепанными волосами и, почему-то, красной шеей. Она выглядит так, словно её намеренно оттирали не один раз. Лишь место с пленкой нетронуто, будто боялся задеть.  Зандик хочет встать, дергается по инерции вперёд, но Альбедо только молча выставляет руки, как делал уже однажды в подобной ситуации. Воспоминания неприятно жгут что-то под рёбрами, от чего мужчина вмиг мрачнеет, жалея, что вообще это помнит.  — Прости, — слабый голос звучит слишком громко в ночной тишине, что заставляет в удивлении распахнуть глаза. Только сейчас Зандик замечает, как трясутся чужие губы, как юноша сжимает их, а затем снова открывает рот, в попытке что-то сказать. Он прекрасно понимает, насколько тяжело людям могут даваться слова. Вот только от Альбедо первого шага он никак не ожидал, — Извини за это… — юноша часто делает паузы, словно пытается себя пересилить, — представление. Мне стало нехорошо. Я не хочу тебя обидеть и я понимаю, наверное… Это трудно объяснить, извини.  Юноша делает шаг навстречу, всё ещё избегая зрительного контакта. Он смотрит куда угодно, но не на Зандика. А тот лишь ждёт, когда его попросят удалиться из квартиры. Он бы хотел и мог уйти сам, но что-то не позволяло. Совести он не имел с юношества, как и обостренного чувства стыда. По крайней мере, мужчина убеждал себя в этом, когда не понимал, что за жгучее ощущение его преследует.  — В другой раз, ладно? Я… мне… нелегко. Не так, не сейчас. Прости.  Зандик может только глупо хлопать глазами, не понимая, что ему ответить. Согласиться с извинениями - признать, что он последняя сволочь, а отказаться - начать долгий диалог, ведущий ни к чему. Он лишь кивает, пытаясь осторожно подняться с места. Молчит, как молчал и до этого. Старается не замечать, спрятать глаза, не видеть исцарапанной шеи, не видеть дрожащих плеч.  — Скажи что-нибудь, — просьба звучит отчаянной, громкой, тревожащей что-то под ребрами. Мужчина выпрямляется, уводя глаза.  Ему нечего ответить.  — Пожалуйста, — тихо, едва ли не шепотом, добавляет юноша, — Пожалуйста, не молчи, — голос дрожит, что плохо скрывает идущий вслед за этим прерывистый вдох.  Зандик бы хотел сказать хоть что-то, но мысли даже не формируются в голове. Он стоит столбом, лишь со временем начиная чувствовать нарастающую боль в ноге. Нужно сесть или быстрее уйти, чтобы юноша не успел лицезреть его полет вниз с высоты собственного роста.  — Мне кажется, — от долгого молчания голос хрипит, от чего приходится даже прокашляться и начать заново, — Мне кажется, мне стоит уйти. Поговорим позже?  Альбедо был с ним в плохие времена, старался и обхаживал его, терпел грубость и всё равно сделал то, что сделал. Зандик обещал себе, что больше не будет убегать, не будет подставляться и доводить ситуацию до крайности. Он обещал не бегать, но снова позорно просится к двери. Он обещал ценить его, обещал больше не повторять ошибок. Не нужно осуждения, он сам себя достаточно ненавидит за эти решения.  Слышно только, как Альбедо быстро и поверхностно дышит, то и дело пытаясь набрать больше воздуха, резко вдыхая его через рот. Он кивает, но Зандик этого не видит. Не смотрит, просто не хочет. Легче сделать вид, что всё закончилось хорошо.  — Да, разумеется.  Мужчина кивает, забирая свой костыль у стены. Так оно и должно закончиться, не успев начаться. Он останавливается возле юноши лишь на секунду, подавляя желание похлопать его по плечу. Не к месту будет. Альбедо тоже молчит, сжимает ладони и опускает голову вниз, не обращая на него никакого внимания. Лица Зандик тоже не увидел - закрыли спадающие волосы. Так даже лучше. Так будет легче сделать выбор.  Дверь в комнате он оставляет открытой скорее автоматически, не задумываясь. В темноте легко передвигаться по этой квартире, тем более, дойти до коридора - два шага. Он лишь беспокоится, не разбудит ли маленькую слишком громким стуком костыля по полу. Мужчина обувается, хватается за дверную ручку, готовый покинуть дом. Он хмурится, оборачиваясь назад - вдруг Альбедо смотрит?  Но Альбедо не смотрит. Он медленно опускается на край кровати, устало закрывая лицо руками. Снова. Юноша беззвучно содрогается, словно от испуга, а Зандик лишь наблюдает. Он бессилен тут. По крайней мере, в этом убеждать себя легче всего. Лучше он не сделает, а вот хуже - легко. Стоит просто раствориться в ночи и забыть, как они забыли инцидент до этого. Вот только… простит ли юноша на этот раз, когда дрожать он будет от холода, а не от эмоций. И тогда, опомнившись, он выведет Зандика из своей жизни, как пытался сделать это много раз до этого. Только сейчас это наверняка будет последний.  Мужчина хмурится, закрывая глаза и сжимая губы в тонкую полоску. А затем за пятки тянет дорогие ботинки, кидая их где-то в коридоре.  Он идёт обратно, но Альбедо этого не замечает, оставаясь в том же положении. Считает себя виноватым, как же. Зандик уже слабо понимает кто на самом деле виноват, как и не понимает, как поддержать Альбедо. Знает только, что нужен сейчас, а не потом, когда всё снова станет хорошо. Пора научиться не убегать от последствий.  Юноша замечает его слишком поздно, поглощенный своим состоянием. Он интуитивно вздрагивает сильнее, стоит Зандику оказаться совсем рядом. Тихо ойкает, в испуге поднимая голову вверх. — Ты не ушел? — говорит на грани слышимости, понимая, что дверь в комнату открыта. Альбедо спешно пытается подняться с места, на что мужчина лишь подает ему руку, помогая удержаться, — Забыл что-то? — ладонями растирает лицо, словно убирает место преступления.  Зачем пытаться скрыть то, что и так понятно?  — Нет, я… — неуверенно начинает мужчина. Почему Альбедо говорит так легко, а ему простые слова даются с большим трудом? — Я побуду тут, ладно?  — Зачем?  — Не знаю, — честно признается Зандик, — Хочу помочь и не знаю как. Глупо, наверное. Скажи, что я могу сделать и я…  Он не успевает закончить предложение, как на плечах вмиг оказываются чужие руки, а лицо вжимается в грудь. Альбедо отчаянно цепляется за него, снова больно впиваясь в кожу пальцами. А Зандик стоит столбом, слабо понимая происходящее. Догадывается лишь опустить руки на мокрые волосы, понимая, что совсем скоро нога не выдержит дополнительной нагрузки.  — Ты злишься? — голос приглушенный, сдавленный из-за их незатейливого положения, ведь никто из них не спешит отстраняться.  — Нет, совсем нет, — кивает, гладя светлые волосы, — Я должен был догадаться.  — Почему ты собирался уйти, почему остался?  Зандик намеренно игнорирует первый вопрос, не желая вдаваться в полемику правых и виноватых. Не сейчас, как сказал Альбедо, не так.  — Показалось, что нужен тебе. — Нужен, — юноша цепляется за него сильнее, сжимая ткань кофты в пальцах, — Очень. Не уходи так больше, пожалуйста. Ты мне, я тебя… — Тише-тише, — заглушает его Зандик, не готовый слышать то, что Альбедо собирается сказать. Что бы это не было, начало фразы уже напрягает, — Всё хорошо, тебе бы отдохнуть.  Альбедо сейчас скажет это, потом свяжет жизнь с паршивцем и вскоре пожалеет, потому что Зандик окажется ещё хуже, чем есть сейчас. Мысли болезненные, но отрезвляющие. Он не должен допустить того, чтобы это случилось.  Но менять себя всегда сложнее?  — Что с шеей? — аккуратно начинает Зандик.  — Все хорошо.  — Я же видел.  — Мне казалось, тебе противно на меня смотреть.  Слова хлесткие, ощущающиеся, словно удары под дых. Больно бьют, выбивая всю почву из под ног. Зандик молчит, не зная, что ответить, ведь юноша отчасти прав. Он лишь хотел сделать вид, что не заметил.  — Ты, наверное, устал, — отстраняется, так и не найдя ответа на претензию, — попробуй поспать.  — А ты? — беспокойно спрашивает юноша.  — Я буду рядом. Можно?  Альбедо поджимает губы, скомканно кивая.  — Только без… — не успевает закончить, как его сразу перебивают.  — Само собой, — решительно отвечает мужчина.  Даже обидно, что теперь приходится это уточнять. Неужели Альбедо настолько в нём разочарован?  Юноша снимает покрывало с кровати, после чего Зандик уже с облегчением хочет дать ноге отдохнуть. Он только собирается сесть, но юноша останавливает его, не пуская на постель в уличной одежде. «Перетерплю» - главный аргумент - «а по каким баракам ты в этом ходишь я не знаю». И ещё - «она чистая, а ты грязный». Тоже обидно, зато по делу. Хоть с появлением денег качество одежды стало лучше, статус его всё равно слабо изменился: как ходил по грязи в дешевых тряпках, так и ходит сейчас в дорогих. Ужасно осознавать, что юноша снова прав и спорить с ним бесполезно.  В коридоре что-то скрипит. Зандик поднимает голову, но в дверной щели видит только светлую макушку, что тут же исчезает. Альбедо рядом напрягается, но Зандик кладет руку ему на плечо, придерживая. — Я сам. Он поднимается, берет костыль и выходит в коридор. Кли стоит у стены, прижимая к груди плюшевого медведя. Даже в темноте видно, как её глазки блестят.  — Ты чего не спишь? — тон его голоса сразу меняется, становится спокойнее, мягче.   Девочка молчит, трет глаза кулаком. — Ты папу обижал? Я слышала... Зандик садится на корточки рядом с ней, насколько вообще позволяет нога. — Мы просто разговаривали, — говорит он тихо, — Иногда взрослые говорят громко, когда им больно. Но мы помирились. И вы помиритесь, я обещаю.  Кли смотрит на него недоверчиво, потом кивает и, не прощаясь, шмыгает обратно в свою комнату. Зандик возвращается в спальню. Альбедо сидит на кровати, вцепившись в одеяло. — Все нормально, — Зандик садится рядом, — Она просто проверяла, как ты. Альбедо молчит. А потом вдруг кладет голову ему на плечо. — Спасибо, — шепчет в ключицу. Зандик не отвечает. Только кладет ладонь ему на затылок, перебирая в пальцах пряди волос. Мужчина не знает когда конкретно они легли, не знает сколько времени прошло с того момента, но отчётливо чувствует, как рука постепенно немеет от веса чужой головы на ней. Стоит ему пошевелиться, как юноша сразу просыпается. Беспокойный сон, неудивительно. Чужая ладонь время от времени дергается на голой груди, от чего мужчина тоже вздрагивает - пальцы холодные.  Альбедо полностью одет, а на Зандике только фиксирующие устройство для ноги, да нижнее белье, которое разрешили оставить. И даже так жарко. А вот Альбедо весь укутан, ещё и тычется холодным носом куда-то в шею. Мужчина не жалуется, совсем нет, просто временами становится зябко.  Ему кажется, что он спит или хотя бы дремлет, но когда глаза начинает резать, он тщетно осознает, что жутко таращился в потолок всё время. Интересно, если бы Альбедо его таким увидел, испугался бы? Хи-хи.  Тяжелая ночка.  Физических сил хоть отбавляй. Морально же он выжат. Зандик смотрит на спящего юношу рядом и думает о ремонте, который сделал не он. О большой сумме на счету, ведь, кажется, продукты покупал тоже Альбедо. О том, что он сам никогда ничего не дал взамен. Только обременял своим присутствием. Рядом тепло. А ощущение, будто он один во всей вселенной. Неудачный секс всегда удручает, а что насчёт неудачной жизни? Зандик варился в круговороте событий, которые давно перестал контролировать. Он ненавидел быть под чьим-то влиянием, ненавидел агрессивную спонтанность, и все эти события. И себя он, наверное, тоже ненавидел. Нет духа простить, нет сил наказать, нет права любить или быть любимым. Продолжать всё это казалось бессмысленным: это как жевать одну и ту же жвачку, что уже давно потеряла свой вкус. Вот и Зандик потерял вкус к жизни, потерял вообще какой-либо смысл. А ведь перспективы были, да ещё какие! Что в работе, что в отношениях. Обе эти сферы всегда были брешью в жизни, но в последний год неожиданно восполнились. Вот только после всего пережитого ему было уже ничего не надо: ни семьи, ни карьерного роста, о котором он так мечтал, ни красоты делящих с ним постель, ни новой машины или ещё невесть чего. Материальное потеряло всякое значение, а для духовного он был слишком низок. Да и моралью, проповедующей духовниками, тоже не был обременен. Одним словом - пустой. Вымотанный, уставший и такой одинокий, словно в мире остался только он, его телефон и травма, заставившая сидеть долгие месяцы без дела.  За всем произошедшим Зандик даже успел забыть, почему на самом деле пришел сегодня. Фокус внимания как-то неожиданно сместился, заставляя его вдруг прожить лишние часы без ненависти к себе. Мужчина не уверен, что когда-то действительно извинялся искренне. Импульсивно - да, а вот взвешенно и обдуманно - нет. Во всем он умудрялся винить других, даже в том, в чем точно виноват он сам. Так было легче жить, легче справляться с действительностью. Нужно только не забыть перевести деньги в клинику матери. Да, точно, сразу за несколько месяцев, чтобы не волноваться.  Только дотянуться до гаджета сейчас не получится. Зандик вздыхает, снова пытаясь закрыть глаза. Становится больно. Зачем их тогда вообще закрывать?  Альбедо ерзает, отворачиваясь в другую сторону. Со временем даже получается вытащить онемевшую руку! Зандик с облегчением разминает её, чувствуя, как по венам снова начинает циркулировать кровь. Теперь можно и телефон подхватить. Вот только где он его оставил?  Матрас прогибается, когда мужчина медленно садится на край кровати, всё время оглядываясь назад. А вдруг Альбедо проснется и от этого? Но он не никак не просыпается, даже когда Зандик делает первый шаг к оставленной одежде. Телефон где-то в кармане, надо только достать и он ляжет обратно, юноша даже ничего и не заметит. Металл на ноге хрустит неприятно раздаваясь клацаньем по всей комнате. Альбедо не просыпается и от этого.  Может, стоит воспользоваться возможностью?  Мужчина тихо, но спешно, в силу возможностей, надевает штаны, чуть не выронив телефон из заднего кармана. Затем и кофту, осталось подобрать только куртку в коридоре и незамеченным уйти в ночь. Так всем будет легче, ему в том числе. Жить в неопределённости ему не нравилось ровно столько, сколько и быть под контролем. Альбедо ничего не заметит, так? А та просьба… она же не всерьёз, да? И Зандик ничего ему не обещал.  Да, точно. Словно «ты и я» не подразумевают под собой не убегать по ночам из постели.  Что-то звенит, громко падая на пол. Черт! Мужчина резко оборачивается, пытаясь понять источник звука, но не может найти ни стрельбы, ни всякой видимой угрозы. А когда понимает - становится слишком поздно.  — Зандик?… Имя, произнесенное в пол голоса, звучит неестественно в стенах этой квартиры. Так, словно не должно вообще произноситься здесь. Мужчина хмурится, с долей испуга оборачиваясь назад. Тот самый расшатавшийся болт выпал в самый неподходящий момент. Надо же было так…  — Куда ты?  Тянет так сонно и тихо, что становится даже грустно. Он жмет на выключатель возле тумбочки и комната вмиг озаряется слабым оранжевым свечением. Альбедо трёт глаза, щурясь от света, а другой рукой вслепую ищет что-то на тумбочке, а не найдя расстраивается, меняясь во взгляде. Зандику думается, что юноша искал очки или что-то вроде того. Ох… Мужчина смотрит на него с долей сожаления, плохо понимая, почему поступает так снова. Из раза в раз, паттерн не меняется, Зандик никогда не видел проблемы. И сейчас бы тоже ушёл, ничего не сказав. — Нет, я… — голос его хрипит, от чего приходится прокашляться, — Я просто не могу уснуть и…  — Ты снова уходишь? — заспанно тянет юноша. Очаровательный… Особенно сейчас, говорящий какую-то чушь, видимо, не проснувшись окончательно. В тусклом свете он выглядит так мягко и безмятежно на контрасте с тем, что было перед сном. Зандик вмиг жалеет о своей идее.  — Нет, что ты, — он беззлобно улыбается от глупости этого вопроса, — Я собирался немного подышать воздухом, — снова врёт. Он собирался уйти.  — Что я сделал не так?  — Нет-нет, не думай об этом, — мужчина по инерции хочет сделать шаг вперёд, но останавливается, боясь боли в ноге.  — Зачем ты врёшь сейчас? — юноша прикрывает глаза, тихо вздыхая. И в этом простом жесте он чувствует всё разочарование и накопившуюся усталость. Как же неприятно подводить других.  Фиксирующее устройство громко звенит в ночной тишине, когда мужчина перебарывает себя, приготовленный к боли. Но, как ни странно, она оказалась не такой режущей, как обычно. Неужели он снова сможет ходить?  Какой-то сустав хрустит при очередном шаге, заставляя его поёжиться. Надежда растаяла так же быстро, как и появилась. Он морщится, садясь на край кровати рядом с Альбедо. А тот смотрит так печально, что вмиг всё внимание переключается. Ну почему всё снова так?  — Ничего страшного, если ты уходишь, — начинает юноша, смотря куда-то вниз, — Просто не нужно делать это молча. Извини, я не знаю, что ещё успел сделать неправильно. Я слишком тороплюсь?  — Торопишься? — в удивлении спрашивает Зандик. Неужели после девяти месяцев разномастных ухаживаний попросить не спать с другими, значит торопиться? — Ну да, знаешь, ты довольно… холодно относишься ко мне. Я не думаю, что могу тебя ограничивать и просить о чем-то, учитывая обстоятельства. И сегодня это вполне оправдалось. Так что, если тебя это напрягает… — он выдыхает, меняя положение так, чтобы прижимать колени к груди. От чего-то медлит, молчит, прикрывая глаза. Они всё ещё оба говорят в пол голоса, понимая, что будить маленькую нельзя, — Просто проигнорируй. Ты можешь идти, если хочешь, я в норме.  День не перестаёт удивлять. Когда же он уже закончится?  Тошнит от себя и от своих поступков. Зандик внаглую пользуется добродушием людей, что им дорожат, не отдавая ничего взамен. Как можно быть такой эгоистичной сволочью? Но самое главное, почему Альбедо продолжает его терпеть? К тому же, ещё и умудряется винить себя в чужом поведении и совершенно не замечать проблему в самом Зандике.  Он слишком много себе позволил, перешёл все возможные границы. Те многочисленные причины, по которым он сегодня извинялся, прошлый инцидент и сегодняшний вечер - Альбедо не должен терпеть такое отношение, но, видимо, он воспринимает это частью нормы? Как странно юноша начинает раскрываться. В начале всей этой истории Зандик бы и не подумал, что грубый и отталкивающий молодой человек, не терпящий и лишнего слова в свою сторону, со временем станет принимать вещи и похуже.  Мужчина хмурится, тяжело смотря на Альбедо. И как он должен объясняться? Просто взять и вывалить мысли, как на духу?  Нет, тогда он снова всё испортит. Не сейчас, не здесь, не так.  Череда неправильных поступков и сокрытых истин копились грузом на плечах. Копились и приводили к неприятным разговорам, ссорам и выяснением отношений. Но Зандик не мог рассказать всего. Не мог, продолжая прятать свой груз до тех пор, пока под его тяжестью не начинали хрустеть кости, впиваясь в кожу и внутренние органы. И даже так он продолжал делать вид, что ничего не произошло.  — Я не хочу забывать, — говорит ещё тише, стесняясь отдающихся от стен признаний. Как же страшно. Как и в первый раз, страшно признаваться, страшно обрекать невинного человека на себя.  Юноше нужен кто-то достойный. Такой вывод сделал Зандик за долгие часы обдумывания. Альбедо привязался и это хуже, чем когда он просто гнал мужчину с порога. Зандик не знал, никогда всерьез не рассчитывал снова вляпаться в серьезные отношения. И если бы можно было повернуть время вспять, если бы в тот гадкий день ему снова предложили проходку вместе денег - он бы отказался.  «Всё равно бы встретились» - услужливо подкидывает подсознание.  И то верно.  От судьбы не убежишь. Особенно, пока Зандик не может и шагу ступить без боли.  — Я тоже это чувствую, — стыдясь за свои глупые, наверняка сказанные невпопад слова, говорит Зандик, — То, о чем ты говорил тогда. Мне тоже этого хочется. Когда только ты и я.  — Зандик… — мягко начинает Альбедо, мгновенно меняясь во взгляде. Но мужчина этого уже не видит - он хмурится, отводя глаза в сторону. Неужели ему так легко запудрить голову парой фраз? А если бы мужчина снова врал? Если бы действительно пользовался добротой, ради выгоды? Как же тяжело, — Ты не должен… — Нет, — неожиданно твердое отрицание разрезает тишину, повисшую во всем доме. Зандик чувствует, как жар прилипает к щекам, наверняка заставляя их зардеть, — Мне сложно об этом говорить, понимаешь? — снова скатывается в тихий шепот, больше похожий на скулеж. Юноша кивает, уже более осмысленно хлопая глазами. Наконец проснулся? — Пожалуйста, выслушай меня, — Зандик делает паузу, боясь и пряча глаза. Такой сильный мужчина в жизни и такой слабак, когда дело доходит до простых слов. Он сам себя презирает, — Я вышел из серьезных отношений почти два года назад и я клялся, что никогда больше на это не пойду. И ты… ты появился так внезапно, я не собирался долго оставаться с тобой, учитывая… все обстоятельства, — конечно, имеет в виду работу, что юноши, что его самого, но мужества конкретизировать не хватает, — Я правда не думал, но всё внезапно стало таким серьезным. Тот случай, потом моя нога. И весь этот месяц мне было так неприятно от того, что ты терпишь меня такого беспомощного и нелепого. Я искренне не понимал почему. А вчера понял. И понял, почему отца твоего ненавижу, и клиентов твоих, и себя, и всех, кто делал тебе плохо, — он хмурится, уже не отдавая себе отчёта в словах. И взгляд поднять он тоже не решается - страшно. Вдруг, Альбедо скорчился в отвращении? — Я знаю, что ошибок слишком много, чтобы загладить это обычным извинением. Я исправлюсь, обещаю. Я буду стараться для тебя, для нас.  Зандик поднимает глаза только когда рядом с ним проминается матрас, а чужие губы оказываются ближе, чем он мог представить. Сперва Альбедо мажет, попадая в уголок рта, но потом быстро исправляется, мягко целуя в губы. Юноша стоит на коленях, одной рукой накрывая ладонь Зандика, лежащую на постели, а второй опираясь на его ногу. Благо, не на поврежденную. Хотя, даже если бы Альбедо ненароком задел её, мужчина уверен, сейчас бы он перетерпел.  Сперва Зандик растерялся, глупо раскрыв глаза. Это явно не то, чего он ожидал. Никакой ругани из-за неправильно подобранных слов? Всего-лишь осторожный поцелуй? И всё?  Альбедо отстраняется меньше, чем через секунду, испуганно смотря прямо ему в глаза. Ох… не одного его, видимо, смутила эта ситуация. Они давно так не делали. Наверное, ещё с Нового года. Зандик до этого и не знал, как, оказывается, можно скучать по чьим-то губам. Мужчина удивленно хлопает ресницами ещё пару мгновений, после подаваясь вперед за новым поцелуем. Более глубоким и чувственным, таким, в котором он нуждался все эти месяцы.  — Я скучал, — шепчет он, отстраняясь, чтобы отдышаться.  — Я тоже, — вторит ему юноша, — По тебе искреннему скучал, не по поцелуям.  — Нравятся жалкие мужчины? — усмехается Зандик.  Наконец Альбедо посмеивается и, боже! Как приятно видеть эту улыбку.  Скучал, правда скучал, Зандик чувствует. Хочется только осторожно целоваться, касаться губами везде, наслаждаясь своей вседозволенностью. Чувствует, что можно. И даже решается проверить: меняет положение, двигаясь ближе, а затем переносит руку с лица на спину, а там под футболку, прикасаясь кожа к коже. Альбедо выгибается, будто хочет избежать этих ощущений, но ничего не говорит. Ладонь осторожно двигается вверх по позвоночнику, заставляя кожу под собой покрываться мурашками. Как мило.  — Не слишком? — отрываясь, говорит Зандик.  Но Альбедо не отвечает, притягивая его обратно за ворот свободной кофты. Вот только с губ юноша быстро переходит на остальное лицо, особое внимания отдавая щекам. Мужчина вздрагивает, слабо понимая действительность. Это правда Альбедо? Не Ань, не очередная любовница или любовник? Внутри всё дрожит лишь от осмысления происходящего, от чего Зандик поддается, позволяя напористому юноше действовать.  — Не слишком? — насмешливо передразнивает его Альбедо, наблюдая, за смущенным выражением лица. Зандик тянет ладонь вверх, вытирая размазанную слюну с чужих губ. Всю жизнь он отчаянно хотел чувствовать себя нужным и любимым, ища то самое принятие в случайных связях. И сейчас, когда Альбедо нежно обнимает его всеми конечностями, мужчина чувствовал то, что искал. Что-то особенное. Альбедо садится на кровать, пристраиваясь между его ног, и с тихим вздохом скрещивает свои лодыжки где-то в районе его поясницы. Зандик смотрит на них пару секунд, а потом осторожно перехватывает его ноги и перекладывает выше, себе на бедро. Просто чтобы было удобнее, чтобы юноше не пришлось потом ёрзать, пытаясь понять, почему затекла нога. Альбедо на это только сильнее прижимается щекой к его плечу. Вот бы… всегда быть вот так. Нежными, свободными, честными, принадлежащими только друг другу.  Но, к сожалению, времени нет. За шторами виднеются первые лучи рассвета, а Альбедо с каждой минутой обмякает в руках всё сильнее.  — Пойдем спать, — тихо шепчет юноша, — Только не уходи снова.  — Не буду, — кивает Зандик. В темноте всегда легче говорить. Свет не бьет в глаза, не видно чужих зрачков, не нужно следить за своим лицом. Можно просто лежать и смотреть в потолок, чувствуя тепло чужого тела рядом. Альбедо долго молчит. Зандик уже думает, что он уснул - дыхание ровное, рука тяжело лежит на груди. Но потом тишину разрезает тихий, почти безжизненный голос: — Знаешь, о чем я иногда думаю, когда не могу уснуть? Зандик не отвечает. Просто чуть сильнее сжимает пальцы на его плече. — О первом годе, — продолжает юноша, — Когда я только пришел туда. Я думал, что хуже уже не будет, — пауза, а следом прерывистой вздох, — Был один клиент. Он не любил... стандартный набор. Ему нравилось, чтобы модель просто сидела рядом и слушала. Часами. Про его жену, про детей, про то, какой он несчастный. Я думал повезло. Самый легкий заказ, — голос Альбедо становится ровным, почти механическим. Словно он читает инструкцию, а не вспоминает, — А потом он решил, что я должен его жалеть. По-настоящему. Слезами, дрожью, и всем этим. И когда понял, что я просто играю роль... — Альбедо замолкает на мгновение, — Он ничего со мной не делал. Просто смотрел. Долго. А потом сказал: «Ты пустой. В тебе ничего нет. Твоя мать, наверное, чувствовала то же самое, когда смотрела на тебя». Зандик чувствует, как под его ладонью напрягается чужое плечо. Он не знает почему Альбедо вдруг начал говорить об этом, не знает, почему сам так напрягается и задерживает дыхание. — Я не знаю, откуда он узнал про мать. Может, просто угадал. Но в тот момент... — Альбедо прикрывает глаза, — я понял, что он прав. Что я правда пустой. Что отец это видел, клиенты это видят, все видят. А я просто хорошо умею притворяться. Мужчина не понимает, что ответить. Тишина разъедает сознание, терпеть это просто невыносимо, но и сказать что-то он не в силах. — После этого я перестал выходить из себя, когда ко мне прикасались, — вдруг тихо усмехается Альбедо, — Раньше я злился, брыкался, огрызался. А потом понял - какой смысл? Если я пустой, то какая разница, кто и как ко мне прикасается? Тело лишь просто оболочка. Оно не имеет значения, — он поворачивает голову. В темноте Зандик почти не видит его лица - только блеск глаз, — Поэтому, когда ты... сегодня, — голос чуть срывается, — я испугался не того, что ты делаешь. А того, что я снова стану пустым. Что позволю себе им стать с тобой. Понимаешь? Зандик молча притягивает Альбедо ближе, утыкаясь носом в его макушку. Он знает, что оболочка все равно помнит. Помнит вес чужого тела, от которого не убежать, потому что бежать некуда. Помнит, как чужая рука сжимает горло - не до удушья, а так, для остроты ощущений, и как в глазах темнеет, и как паника все равно прорывается сквозь отключенное сознание ледяной волной. Он всё прекрасно знает и очень чётко может вообразить это. — Не станешь, — хрипло выдавливает он наконец, — Со мной не станешь. Он смотрит на него. На острый край скулы, на светлые волосы, разметавшиеся по пододеяльнику. И думает о том, как этот человек умудрился остаться живым. Как он умудряется до сих пор открывать глаза по утрам и идти туда, где, Зандик теперь точно знает, происходит настоящий кошмар. Дотторе много раз видел смерть. Причинял ее, организовывал, смотрел, как она забирает других. Но только сейчас, глядя на Альбедо, он понимает, что такое настоящий, каждодневный ужас, тот, который не заканчивается пулей, а тянется годами, разъедая тебя изнутри. Его рука сама тянется к чужой голове. Он осторожно, едва касаясь, убирает прядь волос с его щеки. — Ты молодец, — шепчет Зандик в темноту, — Ты справился. Я не знаю, как, но ты справился. Альбедо не отвечает. Только тяжело выдыхает, словно все это время задерживал дыхание.