Как (не) сойти с ума в ивент-агентстве

«Дразнилка» врезается в сознание, ледяным острием пронзая каждую клеточку в теле до неприятных колючих мурашек. Вставать — как и существовать в целом, — не хочется совсем; но, как бы относительно ни было время — вместе со своим космосом, черными дырами и загадками вселенной, — восемь утра все равно когда-нибудь наступают. Антон ощущает себя помятым пакетом из «Пятерочки», когда, спустя пару слепых нажатий по экрану в попытке отсрочить декабрь, все-таки открывает глаза и обнаруживает себя на кровати в офисе. Воспоминания о вчерашнем вечере застланы мутной пленкой из булькающего в крови алкоголя: по ощущениям, он вчера обогатил бар тысяч на пятнадцать. Тело не слушается, просится обратно в царство Морфея; Антон с ним как никогда согласен, но сегодня вечером — первый из пятнадцати корпоратов в этом месяце: нужно убедиться, что арендуемое помещение не оказалось стертым с карт, декорации привезены вовремя, ведущий цел и невредим, а техника работает исправно. Еще десятки а-что-если-а-вдруг хреначат молотком по ватной голове, хотя в Диме, как в менеджере, Антон уверен как ни в ком другом. И все же, он все еще не может позволить себе не участвовать в мероприятиях хотя бы косвенно, постоянно находясь на телефоне в ожидании масштабного форс-мажора. А вдруг — инопланетяне? Нашествие зомби? Врада в Ад открылись? Нет, Антон всегда должен быть наготове. За окном темно и зябко, хотя для декабря это и не удивительно совсем. Шастун ежится от холода — тот уснул в одежде, накрывшись собственной курткой; нехотя поднимается с дивана и идет в холл, где надеется не встретить Олесю — да и вообще кого-либо, — и добыть воды в кулере. Ухмыляется сам себе, понимая, что впервые не хочет, чтобы коллеги приходили вовремя: его заспанная пухлая рожа напугает любого неподготовленного бойца. Спасительная аш-два-о, забавно булькая, наполняет пластиковый стаканчик и отправляется в желудок на поиски антонового рассудка: может, хотя бы там найдется. Антон осушает кулер почти на треть, когда перед глазами, словно кадрами из какого-нибудь малобюджетного кино, проявляются картинки из бара. Даже не картинки, скорее ощущения: перед глазами мелькает лишь мутный стол с коктейлем в правой руке; внутри же — разгоняется по нервам согревающий тело жар. Арсений. Арсений, абсолютно безосновательно решивший, что Антон проявляет к нему знаки внимания, отвечая дерзостью на дерзость. Арсений, нагло наплевавший на то, что тот находится в отношениях, и, вообще-то, его начальник. Арсений, блядский Арсений, закусывающий губы и вдыхающий сигаретный дым из губ Антона. Оправдать себя не получается, как ни крути: Шастун повелся на арсово очарование, словно ребенок, последовавший за незнакомым дяденькой, когда того поманили разноцветным леденцом. Алкоголь вожжи не отдает: продолжает крутить по кругу разум и предлагает самые разные вариации развития событий, если бы Антон не сбежал. Сознание — не Шастуна, ему подсунули, — смелеет, окрашивая в яркие цвета сцены в туалете бара, в кабинете, в переговорной и в антоновской машине. В паху приятно пульсирует желание: следующее, что видит Антон, открыв глаза, это стены офисного туалета и свои спущенные штаны. Тело просит разрядки, а член нетерпеливо дергается от малейшего касания, и Антон кончает в кулак спустя секунд сорок, брезгливо собрав сперму в салфетку. Ну пиздец. Осознание, словно этого и ждавшее, стукается камнем — булыжником даже, — о голову: он только что подрочил на мужика, добровольно; хотя, честно, очень хочется скинуть какую-никакую ответственность на вчерашний Май Тай. Ира, блять, Ира. Они ведь вчера просто поссорились, а Антон, как самый настоящий пидор, чуть было не переспал с Арсением. Шастуна вновь пронзает стыд за свое поведение: он возвращается в кабинет, закрываясь на ключ, и прикрывает лицо ладонями, взывая к высшим силам и прося подсказать, как разгребать эту кучу дерьма. — Шаст, живой? — стук двери вытаскивает из гнетущих размышлений: Антон поворачивает ключ и впускает уже готового к вечернему мероприятию Позова; тот одет в белую льняную рубашку и забавную шапку: он так часто ее носит в последнее время, что Шастун невольно задумывается, а не приросла ли она к его лысой голове? — Че закрываешься? — Работал. — Не пизди. Ты в офисе ночевал, что ли? — интересуется, оглядывая кабинет. — А че, одежда мятая? — Ебальник у тебя мятый, — Дима садится на диван, хлопает по нему, приглашая сесть и Антона. — Ира опять? — Ага. Дима слишком проницательный, но Шастун надеется, что не настолько. — Антох, заканчивать с этим надо. С отношениями, я имею в виду. Посмотри на себя, ты последний год выглядишь, как живая мумия. Антон знает: последние двенадцать месяцев дела у фирмы шли в гору, тому приходилось все чаще и чаще оставаться на работе допоздна. Ире все больше не хватало внимания, ей отчаянно хотелось за ним тянуться красным шарфиком, прилипнув к коже так, чтобы не отодрать. Извечные скандалы, бессмысленно заполнявшие их семейную жизнь, привели обоих к этой точке: тут либо прыгай, либо оставайся навечно черной кляксой, что испортила весь рисунок. Когда хаотичные мысли Антона лаконично озвучивает Дима, все как будто-бы образовывается и складывается в одно. Они и правда засиделись друг у друга в сердце, растеряв все ресурсы на продолжение. — Покурим? — все, что может сказать сейчас. Позов с Антоном выходят во двор, больше не разговаривая о личном. Дима с воодушевлением рассказывает о Кате: оказывается, эти двое еще месяц назад сходили на свидание и решили, что друг без друга не смогут. В готовности друга к семейной жизни Антон не сомневается: он почему-то очень хорошо представляет его в трениках и с пивом на кровати, вперившись взглядом в экран, где включен Эль-Класико. Диме через час выезжать в Подмосковье: корпорат у каких-то айтишников, хотя, с их зарплатами, у них вся жизнь — сплошной корпорат; Сережа звонит и сообщает, что уже на месте и устанавливает технику, которая ни взорвалась, ни потерялась по дороге: пытается успокоить этим начальника, когда Позов переводит разговор на громкую. Выглядит, что все должно пройти без казусов, да и Антону сегодня слишком сильно не хочется куда-то выезжать или решать проблемы, кроме одной. Двух, если быть предельно честным с самим собой, но вопрос с отношениями — в приоритете. Ира за все это время не звонила, не писала даже. Обычно она всеми силами пытается добраться до Антона, однажды даже Диму разбудила в три ночи: Шастун не отвечал, уснув в очередной раз за столом с телефоном в руках, и она с криками требовала приехать за ним и привезти домой. Все бы ничего, если бы Антон ее не предупреждал о том, что останется на работе. Квартира — раньше такая родная, сейчас же — совсем чужая будто, — встречает легкой прохладой и терпким запахом вина. Иру находит сидящей за столом на кухне: подогнув одну ногу под себя, та сидит спиной к прихожей и крутит в руке бокал красного полусладкого — другое не пьет. — Ир? — плечи чуть вздрагивают, но отвечать девушка не спешит. Антон тихо, словно боясь спугнуть — момент или самого себя, непонятно, — подходит и садится на стуле напротив. — Нам надо расстаться. Ира хмыкает, чуть улыбнувшись: — И все? — А что еще? — пальцы чуть дрожат: не могла же она узнать о вчерашнем? — Не знаю. Думала, сочинишь мне целую тираду о том, как мы устали, какие мы с тобой разные, две половинки, что никогда не притянутся, бла-бла-бла... Как ты любишь: много и бессмысленно. — Я реально так разговариваю? Антон не обижается, лишь искренне удивляется тому, каким его видит девушка. Ира смеется, пьяно сверкая своими очаровательными ямочками на щеках. — Да, Антон, реально. — И что, мы так легко разойдемся? — Скажи честно: у тебя кто-то появился? — одним выстрелом. Работа. У него появилась работа, и он отдал ей всего себя без остатка. — Мне кажется, я влюбился, — собирается солгать, придумать что-то лучше, чем незамысловатое «я устал», чтоб содрать этот пластырь разом, но голос во второй половине фразы отчего-то ломается. Девушка отпивает из бокала, не желая смотреть в глаза: все то, что они делали друг для друга последние месяцы, было лишь мучением для обоих. Это осознать было — сложно, а расставаться, оказывается, намного проще, чем казалось. — Хорошо. Вот так вот — спокойно, без привычных скандалов и криков; стоило лишь разорвать тонкую нить, связывающую их между собой, как причины ругаться застыли в немом крике: их никогда больше не услышат. Открытое кухонное окно заставляет поежиться, отражая в стекле расслабившиеся плечи: Антона, который вдруг ощущает легкость и благодарность за то, что все произошло именно так; и Иры, которая давно уже не питала надежд на счастливое будущее с пеленками и загородным домом. Последним гвоздиком в забор, построенный между ними двумя, вбивается лишь тихое антоново: — Вчера я был с друг.. — запинается. — с другой. Прости меня, Ир. — руки не знают, куда податься, пальцами постукивая по столу. — Я тоже была с другим. От тебя внимания не дождешься. «Ну ахуеть» — думает Антон. «Один-один» — проносится в голове у Иры. Больше ничего не обсуждают, лишь договариваются, что съемная двушка останется на девушку — та говорит, недавно нашла интересную вакансию в интернет-продакшне и собирается наконец работать, — а Шастун сегодня же съедет: ему есть, где ночевать. Они не пытаются выяснять отношения, и так понятно: виноваты оба, хоть каждый отчаянно пытается доказать самому себе обратное, глупо оправдываясь перед собственной совестью. Антон свое слово держит, и, буквально за полчаса собрав вещи в один-единственный чемодан, жмет в лифте на кнопку первого этажа; сюда надеется больше не возвращаться. *** В антоновской компании есть одна примета: если первый новогодний корпорат прошел идеально — все пойдет как по маслу. По крайней мере, так складывались обстоятельства несколько лет подряд, и Антону очень хочется в это верить; когда Поз довольный дозвонился до друга со словами «Айтишники — заебись ребята», его надежда на лучшее будущее укрепляется. Хочется лишь дрыгать ножками, как ребенок, понимая, что зря переживал. В таком состоянии, раскинувшись на своем столе и качая ногами взад-вперед, Шастуна настигает звонок Стаса. — Привет работягам, — хорошо, что Шеминов не умеет читать мысли: так был бы сразу послан нахуй от того, каким натужно слащавым тоном он разговаривает. — Как там мой менеджер? — Нормально. А что еще говорить? Работает в темпе, не косячит, разве что надрачивает бухому директору. Антон не нытик какой-то, жаловаться на харрасмент не собирается; тем более он, кажется, совсем и не против был. — Я зачем звоню, — ну конечно. Еще бы он решил напомнить о себе просто так. — Дай ему какой-нибудь проект покрупнее и посложнее. — Зачем? — Антон не хотел звучать грубо, честно. Оно само. — Он у тебя на моих условиях работает. Хочу проверить, на что способен. — А если облажается, выкинешь? — Выкину, если надо будет. Все, Шаст, не еби мозги, — и кто кому их ебет вообще? — Жду информацию по проектам, которые он ведет. Ну приплыли. Антон ведь с самого начала подозревал, что не просто так этого Арсения из Питера поперли. Главное, чтоб не уголовник какой-нибудь. Вот это ему весело в тюрьме было бы, с его-то ориентацией. Попову решает передать корпорат финансистов, с которыми Дима отчаянно борется уже несколько недель: визуализации, сделанные Оксаной, были приняты раз на седьмой, а сам их босс — нагловатый тучный тип, от которого дешевыми сигарами разит за километр, — с остальными общается, как король с придворными. Концепция — корпоратив, проходящий внутри игры в мафию, где каждому гостю заранее дается свой персонаж: от него требуется подготовить костюм и желательно вжиться в роль; в ходе мероприятия гостям будут предлагаться конкурсы и игры, связанные конкретно с мафией. На этапе обсуждения звучало — вау, на деле же оказалось полным дрочевом (цитата Димы); Анатолий Андреевич, тот самый наглый тип, нарисовал у себя в бошке, что все это будет проходить «в огне»: по всему помещению обязательно должны быть расставлены — и ему все равно, что это абсолютно не безопасно, — свечи для поддержания атмосферы. Позов этого Анатолия ебал в рот уже раз двести, и, дабы чуть облегчить жизнь любимому другу, этот заказик с легкой руки начальства передается Арсению. Этот корпорат — заключительный в декабре двадцать четвертого, и очень хочется надеяться на Попова и удачу: она всегда пригодится.