Как (не) сойти с ума в ивент-агентстве

Анатолий Андреевич на сценарий, высланный ему ровно в девять, отвечает лаконичным «Ок». С другой стороны, могло быть и хуже: текст мог ему не понравиться, и пришлось бы переписывать (после того, как Антон въебал бы по монитору пару раз, представляя лицо заказчика). Поэтому — от души спасибо. Пока Шастун тщетно пытается доспать свои законные восемь часов, в кабинет без стука забегает встревоженная Оксана, в руках держит что-то стеклянное и выглядящее явно не так, как должно: он в этом не уверен, делает выводы исключительно судя по испуганному лицу девушки. — Это пиздец, — Оксана рывком подбегает к уютно устроившемуся под тёплым пледом Антону, и протягивает начальнику что-то, раньше бывавшее статуэткой: вблизи он замечает, что от хрустального человечка осталась лишь подставка и обувь с ногами чуть ниже колена. — Антон, я не знаю, как так получилось, я же просто ее открыла посмотреть, я не понимаю... Девушка тараторит без умолку; говорит, как ей открутит голову Дима, отправивший ее съездить за заказом для какого-то из важных дяденек на завтрашнем корпоративе, бурчит что-то про сто тысяч из ее кармана и даже начинает плакать. Антон ее состояние прекрасно понимает — декабрь никого не щадит, раздавая хлесткие пощечины направо и налево, словно хочет проверить на прочность: выдержишь — можешь продолжать работать себе спокойненько еще год, а там посмотрим. — Ну все, все, успокаивайся, я верю, что ты ничего не роняла, — рука мягко касается плеча девушки. — Я сам поговорю с Позом. Не удивлюсь, если она изначально сделана некачественно. Мы у этой фирмы впервые заказывали, всякое бывает. Оксана кивает, вытирая слезы со щек рукавом белой рубашки: Антон забирает несчастную статуэтку — точнее, то, что осталось, — и просит девушку сходить умыться и не переживать. Вот бы за него тоже кто-то так переживал — мелькает в голове на секунду; на этом внимание не заостряет даже, решив сначала разобраться с рабочими проблемами, коих появляется все больше с каждым днем. Поз, конечно же, обнаруживается в своем кабинете в привычной позе: раскинувшись на стуле, как на шезлонге, для полноты картины не хватает только коктейля с трубочкой-зонтиком. — Димк, а, Димк. — Че? Кладет на стол хрустальные ноги. — Тут проблемка, — Позов берет в руки статуэтку, рассматривая. — Оксана сказала, не роняла. Надо звонить, договариваться, переделывать, не знаю. Я так понимаю, она на завтра нужна? Дима подставляет кулак под подбородок, изображая бурную умственную активность; крутит в руках хрусталь, совершенно обыденно отвечая: — Так все норм же. — Че? — Да хуй знает, у них там прикол какой-то с боссом, то ли кликуха у него «одна треть», то ли еще что-то, не помню. Ну коллеги и решили сделать такой — показывает руками кавычки, — «ебать оригинальный» подарок. Короче, все норм, не боись. С Антона хватит этого сумасшествия: он срывается на смех, подозрительно похожий на психическое расстройство. Наверное, нужно перестать удивляться всему, что происходит в его жизни и просто дать этому происходить. Иначе так и кукушечкой поехать можно. *** Дни несутся экспрессом; это мог бы быть глупый каламбур про кофе, но главный каламбурист в жизни Антона вновь решил от него отдалиться (и неважно, что первым это делал как раз Шастун). Нельзя сказать, что после одного-единственного разговора они сильно сблизились — лишь чуть сдвинулись с мертвой точки, — но между ними точно промелькнула какая-никакая, но искорка. Они пересекаются только в холле, мельком; Антон под гнетом Диминого «я заебался пить это месиво» купил новый кофейный автомат, и довольный Арсений теперь потягивает свежемолотый кофе стабильно три раза в день. Все, что они делают вместе, начинается скомканным приветствием с утра и заканчивается всеобщими собраниями в переговорной, обсуждая планы на развитие компании в новом году — два парня на «А» выглядят как среднестатистические начальник и подчиненный, не имеющие между собой ничего общего. Арсений — каждый день разный, и Антон невольно залипает на него при любом удобном случае: тот напяливает на себя блестящие пиджаки, примеряет футболки с забавными надписями типа «уберите рыбу» или «агентство разбитых сердец», выкупает, по ощущениям, все кепки мира и своим невероятным смехом завоевывает симпатию всех вокруг. В какой-то момент Антону кажется, что он сошел с ума, потому что пытаться найти в арсеньевских образах подсказки — это уже что-то за пределами здоровой кукушечки. Нет, ну он ведь не просто так вчера пришел в футболке «friends», а сегодня надел толстовку с надписью «but not»? А может, у него просто остальная одежда в стирке. Шеминов Шастуну больше и не звонит даже, не спрашивает, как там Арсений: ему, наверняка, просто похуй, как и в целом на работу офиса. Бабки крутятся, а Стасу большего и не надо. Антон его уважает — а ты владельца компании попробуй не зауважать; он так-то мужик компанейский — когда часто приезжал в Москву, даже ходил вместе со всеми ребятами в бар, — просто неискренний какой-то. Такие обычно прикидываются друзьями, а потом пропадают с радаров на два года и возвращаются с кучей долгов, ввалившись в твою квартиру посреди ночи с простреленным плечом. Впрочем, Антон и не претендует на звание стасового друга; Позова все равно никто не заменит. Корпоративы несутся двести кадров в секунду и тащат за собой зачеркнутые дни календаря, по большей части сменяясь лишь локациями, а в остальном остаются похожими друг на друга. Воздух московских улиц уже крепко пропитан зимним промозглым воздухом, а прохожие вечно куда-то спешат, то и дело засматриваясь на праздничные желто-зеленые режущие глаза вывески и мерцающие гирлянды. И все таки, Москва под Новый год особенно красивая в этом своем разноцветном, сияющем одеянии; Антон здесь каждый раз заново влюбляется в декабрь, в отличие от Воронежа, где горы грязного снега по бокам от тротуаров и бледно-серые улицы нагло убивали всю романтику. Антон далеко не романтик, но Новый год очень хочется встречать влюбленным — не во что-то, в кого-то. *** — Звал? Арсений появляется в дверях, тихонько постучав перед тем, как войти: Антон сразу отмечает его забавную кепку, где в слове «Paris» жирным шрифтом выделены буквы a, r и s. Сдержанно улыбается краешком губ едва заметно и, приглашая войти, говорит неожиданно строго: — Я завтра еду с тобой. — Зачем? Действительно, Попов, зачем начальнику убеждаться, что на последнем (и, вообще-то, самом сложном в подготовке и реализации) мероприятии года обойдется без неприятных сюрпризов? — Затем, что ты работаешь тут всего месяц. А если что-то пойдет не так? — Арсений хмыкает, присаживаясь на диван: Антону пора бы купить второй стул, а то разговаривать через весь кабинет — не особо удобно. Антон врет Арсению, но не себе: этот корпорат — отличный предлог, чтобы провести время вместе, хоть и на работе. База отдыха, где проводится мероприятие, находится в двух часах езды от столицы, и Шастун за это время надеется подобрать проводок к арсеньевской отстраненности — но только аккуратно, так, чтобы не коротнуло к хуям. — Ладно. Даже не возражает, ого. — Я заеду тогда завтра в одиннадцать. Пидорасович просит быть сильно заранее. — Пидорасович? — Арсений, хмыкая, переспрашивает. — Не знал, что ты даешь прозвища заказчикам. — Я и тебе дал прозвище, — выпаливает. — Какое? Качаясь на стуле, Антон вдруг чуть не падает; неловко хватается за край стола, сделав вид, что так и надо было. Выдает: — Синеглазка. — Фу, Антон, тебе тринадцать? — морщась, Попов безуспешно пытается скрыть пылающие щеки. — А че, не нравится? — Нравится, — сияющая улыбка озаряет светом кабинет, обжитый Антоном и ставший похожим уже не на рабочее место, а на типичное логово холостяка с вечно зашторенными окнами и отсутствием свежего воздуха. Арсений выглядит в нем слишком уютным. Антону звонит Дима; судя по времени на часах, он должен был уже приехать в место проведения сегодняшнего корпората и отчитаться по поводу подготовки. Отвечая на звонок, Шастун губами напоминает Арсению «завтра в одиннадцать», тот, подпрыгивая с места, поправляет чуть помятую черную футболку и посылает начальнику воздушный поцелуй, спешно скрываясь за дверью. Позов в трубке бурчит что-то про засохшие тарталетки, но Антона, похоже, все таки немного коротит. Следующий день не радует погодой от слова совсем, прожигая тридцатиградусным морозом до самых костей, не оставив теплого места ни на красных щеках, ни на губах, отчаянно просящих пройтись по ним гигиеничкой. «Тахо» заводится раза с третьего, издавая хриплые жалобные звуки: Антон уверен, что динозавры, задыхаясь от едкого дыма, рычали именно так; хлопает приободряюще по панели за то, что все таки смогла. За Арсением заезжает ровно как договаривались, предварительно спросив адрес — ради приличия, — на самом деле он узнал его еще у Стаса в первый рабочий день. Так, для проформы. Арсений устраивается на пассажирском, чувствуя себя как дома: снимает куртку, а затем и обувь, представляя вниманию розовые носки с утятами, подтягивает ноги под себя и с видом высочайшего наслаждения потягивает капучино, за которым успел забежать за пять минут до. Антон не пытается сходу втянуть в разговор о них — если «они» вообще имеют место быть; включает Эминема, отпуская неприятные мысли погулять и подумать над своим поведением, и тихо подпевает под «Lose Yourself». Арсений что-то напевает себе под нос тоже. — Давай поговорим? Они едут уже с полтора часа, иногда перекидываясь короткими историями из детства или путешествий; Попов заметно переживает — но Антон не берется утверждать, что его напрягает больше: первое большое мероприятие или нахождение с Шастуном в одной машине. Антон плохо разбирает, что ему говорят, выкручивает музыку до минимума. — Что ты сказал? — Нам, наверное, надо...обсудить? — пытается сформулировать нормально, но язык предательски не слушается, закручиваясь в сыр-косичку. — Мне казалось, ты сразу понял, что нравишься мне. Ты так пялился всегда, и я был уверен, что ты просто выжидаешь момент. Шастун вцепляется вспотевшими руками в руль и смотрит на дорогу, рассматривая мимо проезжающие машины: вся спесь куда-то подевалась, как только с ним заговорили серьезно. Арсений продолжает: — А когда я поговорил с Позовым, там, в баре, понял, что ошибался. Показалось. Он мне и про Иру рассказал, и про то, как у вас там все..сложно. — Блять, Позу вообще пить нельзя, — закатывает глаза, вздыхая с полуулыбкой. — Ему лишь бы попиздеть. — После этого я и забил, решил, что лучше займусь работой. Пытался забыть, убедить себя в том, что ничего и не было, а произошедшее — плод моей больной фантазии. А потом эта ревность твоя к Олесе, взгляды какие-то...раздевающие, — неуверенно. — Иногда мне кажется, я схожу с ума и придумываю себе все это сам. Антон кивает сам себе: слава богу, не один он тут умалишенный. — Такая же хуйня. — А? — Арс, — ладонь осторожно ложится на чужое колено, неприкрытое тканью: опять он в своих дырявых джинсах, замерзнет же. — Я еблан, да? — Арсений хмурится, но свою руку кладет поверх чужой, поглаживая большим пальцем. — Ты мне пиздец как нравишься. Я просто не знал и не знаю, как к тебе подступиться. Ты же весь такой...невероятный. — рукой очерчивает какую-то фигуру в воздухе. — Со своей, какой-то волшебной планетой, до которой так и хочется добраться. Изучить. Попов расслабляется, краем губ улыбаясь. — Ты такой красивый, и эти глаза твои... Я бы в них утонул. — Ты ужасно делаешь комплименты, знаешь об этом? — смеется, наклонив голову; наконец позволяет себе рассматривать Антона, вальяжно управляющего рулем одной рукой. Машина резко снижает скорость, заезжая на обочину рядом с лесом; навигатор показывает, что ехать им еще восемнадцать минут. Арсений порывается спросить, что случилось, но его опережают: — Можно тебя поцеловать? — Антон разворачивается корпусом к Арсению, смотря в глаза. Тот ничего не говорит, отвечая на вопрос взглядом. Антон подается вперед первым, избавившись от ремня безопасности. Губами накрывает чужие, сначала аккуратно, словно пытаясь распробовать, привыкнуть к новым ощущениям; Арсений кладет руку ему на шею, убирая за ухо непослушную прядь, и Шастуна (не)натурально кроет. Изнутри пробивает щекочущим током, что приятной дрожью разливается по всему телу, дойдя до кончиков пальцев. От Арсения пахнет приторным кофе и чем-то вишневым; запах врезается в легкие, окутывает все внутренности своей сладкой пленкой. Антон смелеет, пуская в арсеньевский рот горячий язык: целует с напором, встречая язык Арсения и переплетаясь с ним; возвращает руку на колено, чуть сжимая. Тихий полустон вырывается с губ: Шастун его сцеловывает, забирает себе, чтобы перед сном переслушивать эту божественную мелодию еще и еще. Рука холодит колено, поднимается выше, оглаживая бедро, обтянутое узкими джинсами; плотный материал мешает соприкасаться с кожей, чем раздражает: Антон тихо шепчет «ебанные джинсы», на что Арсений улыбается в поцелуй, обнажая зубы, и отвечает: «а я нет». Антон сжимает бедро сильнее, — там точно останутся синяки, словно в напоминание об их первом поцелуе, — и проводит языком по белоснежной улыбке; повторяет жест Попова, неожиданно нежно заведя его выбившуюся прядь за ухо. Собирается что-то сказать, делая вздох, но карман Арсения противно вибрирует. Шастун, опуская руку, будто случайно проходится ладонью по члену, вызвав у того громкий выдох в губы, и собирается достать телефон. — Похуй, — Арсений останавливает, накрывая запястье. Возвращает руку себе на пах, своей же начиная возиться с чужой ширинкой, пытаясь расстегнуть. Антон ерзает, пробует выгнуться так, чтобы помочь побыстрее с ней справиться. Телефон смолкает, кажется, смирившись, но через минуту вибрирует снова. — Арс, Арс, а если это Пидорасович? — пытается воззвать с сознанию, когда Арсений переключается на такую манящую антонову шею: широкими мазками лижет, кусает и затем зацеловывает оставленные зубами красные пятнышки, а изворотливые пальцы уже успевают добраться до кромки трусов, опускаясь к члену, дергающемуся нетерпеливо от каждого касания. Попов нехотя отстраняется, облизнув губы, и смотрит на имя входящего; сбрасывает звонок под вопросительный взгляд Антона. — Это Стас. Я потом перезвоню, — улыбка тускнеет, сменяясь непонятной эмоцией, похожей на раздражение. — Все в порядке? Антон защелкивает молнию на джинсах, отмечая, что еще чуть-чуть — и они опоздают; а от Пидорасовича можно ожидать любой реакции. Смотрит с беспокойством на потухшего Арсения, касаясь рукой щеки, и поглаживает, вкладывая в это действие всю нежность этого мира. — Не знаю. — Не расскажешь? — Не сейчас. Голубые глаза смотрят в зеленые с мольбой, «верь мне» — читается во взгляде, а в мягких поглаживаниях запястья и коротком поцелуе — невысказанное, но осязаемое в воздухе признание; они падают в пропасть вместе, доверяясь друг другу и обещая себе не допускать ненужных ошибок — или хотя бы попытаться. Через пятнадцать минут подъезжают к базе отдыха, где их встречает темноволосая девушка, представившись главным менеджером фирмы: сама одета в скромное черное платье с глубоким декольте; скорее всего, на сегодня она обычный мирный житель.