Если её жених немедленно умрёт, технически это можно засчитать за «любить всю жизнь только меня одну»

Хуа Чэн, если бы его кто-то спросил, сказал бы, что Хэ Сюань — он как мёртвый карась. Такой же не трепыхающийся скользкий холодный кусок мерзких заползающих под ногти чешуек. Раньше он был другим, судя по тому, что Хуа Чэн видел в его родной деревне в самом главном храме великого Шуйшисюаня. Раньше у него были любящие родители, очаровательная мэймэй, самая кроткая в мире невеста, с которой они был не просто возлюбленными, но друзьями детства. У него были мечты, знания, цели. Когда они познакомились, Хэ Сюань уже был не человеком, а карасём с торчащими костьми, которые ты так ненавидишь при поедании рыбы. Как небожитель Хэ Сюань обладал холодным рассудком и здравой логикой, которая позволяла ему заведовать не только морем, но и торговлей, и ему поклонялись ещё и как Богу Денег. Как прихожане смогли приписать этому внезапно ожившему куску гранита любовь, жену, брак — вот что не давало покоя Хуа Чэну. Но потом Цибао-мэй догнала их у самого выхода из деревни, и ещё издалека захватила умы всех смертных мужчин, пока их разыгравшиеся фантазии не прервало злое и пугающе честное: — Она моя супруга, — от Хэ Сюаня. Когда Цибао-мэй подошла ближе, и её лицо стало различимо, Хэ Сюань снова напустил на себя показного безразличия и закрыл лицо своим раздражающим золотым веером, отходя от толпы на приличное расстояние. Пусть Хуа Чэн и называл его рыбиной постоянно, но сейчас именно он стоял и хлопал губехами, как задыхающаяся на суше скумбрия. От верной смерти его спас чертовски болезненный удар по спине от Фэн Синя. — Привыкай, — он повел плечами. — То есть он себя всегда так ведёт? — брови Хуа Чэна подскочили куда-то на лоб, показывая высшую степень шока. — Сидит в курятнике, а яиц не несёт. Хотя, конечно, ни у кого на Небесах яиц нет, — Хуа Чэн скривился. — Разве что у великого Цзюйяна. — Ненавижу, — Фэн Синь посмотрел на него как на предателя и отошел в сторону, поднимая руку, будто сдавался. — Я тебя ненавижу. Не разговаривай со мной больше никогда. — Ну что же ты обижаешь моего Чэн-эра, гэгэ, — в руку пятившегося назад Фэн Синя вцепилась, как пиявка, подошедшая Цибао-мэй, и тот в ужасе отшатнулся, почувствовал, как грудь коснулась его локтя — да, через три слоя её одежд и три слоя его, но всё же! Хуа Чэн победно оскалился. — Так, всё, заканчивайте эту идиотию, уже пора, — пока они веселились и потешались над Фэн Синем, Хэ Сюань зажёг несколько фонарей, распределил работничков-мужчин по позициям, определил, кто понесёт паланкин с его дражайшей супругой, и был готов хоть сейчас выходить на гору, нужно было лишь успокоить его персональных театралов-лицедеев, которые, видимо, забыли, что они здесь находятся с целью расследовать массовые убийства. В паланкин Цибао-мэй забралась с помощью Хэ Сюаня, тот и руку ей подал, как настоящий взрослый разумный мальчик, и придержал под бедро, когда она неудачно дёрнулась и чуть не вылетела, как её соломенная предшественница. Даже почти ласково поправил хунгайтоу. Хуа Чэн лишь недовольно скривился — с определенностью у А-Сюаня в жизни явно были большие проблемы. Переменчивый, как погода на воде. Они смогли сосредоточиться, как прошли на петляющую дорожку, ведущую в гору, и наконец-то — на радость Хэ Сюаня — стали серьёзнее и собраннее. Правда, такое настроение продержалось недолго, и пока мужчины, пытаясь храбриться, переговаривались друг с другом, каждый раз с ужасом затихая от малейшего шороха, Хуа Чэн сорвал с растущего у дороги дерева несколько плодов абрикоса, понадкусывал большую часть и стал прицельно швыряться оставшимися косточками в Фэн Синя. Тот после первого же попадания стал уворачиваться, а после пятого снаряда и вовсе наклонился и поднял с дороги несколько камней. Они шли по разные стороны от паланкина, поэтому снаряды перебрасывали поверху, но Фэн Синь иногда придавал своим камням ускорения, и те рикошетили от дороги, задевая колени Хуа Чэна. Когда очередной камень, который должен был попасть Хуа Чэну в плечо, прилетел в решившего остановить этот балаган Хэ Сюаня, Цибао-мэй впервые за всю дорогу подала голос. — Есть хочу, — её лицо всё ещё было скрыто хунгайтоу, но даже по интонации трое её спутников поняли, что у неё сейчас недовольно поджаты губы, как у маленького ребёнка. Хуа Чэн, весело фыркнув, достал припрятанный в складках верхних одежд абрикос и протянул руку под алой полупрозрачной шторой. — Спасибо, Чэн-эр. Тепло в её голосе заставило Хуа Чэна тут же улыбнуться, и его улыбка стала лишь шире, когда он обернулся и заметил, как Хэ Сюань прячет обратно за пазуху пару свежих тёмных слив. Его эта тихая забота почему-то одновременно размягчала и злила неимоверно. — Ой, — также внезапно вскрикнула Цибао-мэй. — Дети плачут? — кроме её голоса вокруг были лишь звуки леса: шорох деревьев, вой ветра, цокот камней. Даже голоса переговаривающихся смертных смолкли, они сильно напряглись, когда прекрасная юаньцзюнь что-то сказала про детские голоса. — Никто не плачет, цицзы, — сказал Хэ Сюань, и Хуа Чэн готов был чем угодно поклясться, что он в этот момент повел ухом, как пытающаяся взять след собака. — Ага, — спокойно отозвалась Цибао-мэй. — Конечно, это в моей голове, хаха. Они предупреждают. — О чём? — спросил Хэ Сюань. Весь их отряд встал посреди тропы, потому что все боялись даже вздохнуть лишний раз. — Чтобы я не улыбалась, иначе меня убьют, — в голосе Цибао-мэй послышались истерические нотки. Хэ Сюань сделал пару аккуратных шагов в сторону паланкина, откинул одной рукой штору и сделал то, на что по традиции только он и имел право: обнажил лицо своей супруги. На её пухлых губах застыла истерическая улыбка. В тот же момент что-то длинное, тонкое и быстрое схватило трёх мужчин-авантюристов, один из которых нёс паланкин, и утянуло с дороги, далеко и почти мгновенно, что удалившийся крик эхом стоял в воздухе. Цибао-мэй съехала с покосившегося места прямо в руки тут же прижавшего её к себе мужа, Фэн Синь вытянул натянул стрелу, а Хуа Чэн достал из ножен подаренный много столетий назад меч из коллекции дагэ. — Бегите, — выкрикнул Фэн Синь и выстрелил в то, что снова зашевелилось и кинулось на них. Хуа Чэн опрокинул один из оставленных убегающей толпой фонарей, и огонь тут же перекинулся на траву, послышался дикий стон, похожий на женское шипение. Снова мелькнувшие фигуры — растение, какая-то лоза, быстрая донельзя. Два наглых стебля Хуа Чэн подрезал одним ударом, а в третий прилетела стрела Фэн Синя. Хуа Чэн подсознательно не любил растения, в каком-то роде. Возможно, это было проблемой из той части жизни, которую он не помнил. Но он безумно любил цветы при всём этом. И эти две мысли спокойно уживались в его сознании, лишь иногда резонируя и указывая на то, что это неправильно, и ему нужно выбрать, боится он их, любит или ненавидит. Но у него было много непонятных мыслей в голове, каких-то не поддяющихся логике реакций. Он не помнил почти всю свою смертную жизнь и связывал все эти пробелы с вещами, которые были важны ему тогда. Хуа Чэн выругался сквозь зубы и отпрыгнул с дороги, под дерево, растение поползло за ним, как атакующая змея, его гибкий стебель хрустел соком, а расцвётший цветок полыхал ярко-красными лепестками. Всё яркое в природе было ядовито, и Хуа Чэн задержал дыхание, отпрыгивая всё дальше и дальше. В один момент растение замерло, завибрировало и издало звук, похожий на женский стон, высокий и звонкий, а потом завозилось у дерева, будто упиралось в невидимую границу. Это не могло радовать. У этого должна была быть причина. Капля крови проехалась по щеке Хуа Чэна, он почувствовал, как ещё пара впитывается в его одежды, стараясь достать до кожи, а когда отпрыгнул, увидел подвешенный вниз головой изуродованный труп. Растение, заметившее его приближение к границе, радостно затрепыхалось, но Хуа Чэн быстро сообразил, что не зря рядом с местом пропажи невест Циндэнею устроил свою любимую мелкую пакость. Возможно, это он таскал невест, Хуа Чэну за последние восемьсот лет приходилось сталкиваться с этим демоном, и тот был достаточно сошедшим с ума, чтобы предлагать чужим невестам выйти за себя замуж, а потом потрошить в случае отказа. Если бы у него был второй глаз, он обязательно увидел бы периферийным зрением человека, который соткался будто бы из воздуха, но осознать, что он больше не один стоит перед лесом мертвецов, Хуа Чэн смог лишь тогда, когда его руки коснулась чужая. Он не успел отскочить, в его локоть вцепились мёртвой хваткой, а над головой раскрылся алый зонт с вышитыми разноцветными нитями узорами на нём. — Распоясался, — сказал приятный мелодичный голос, и Хуа Чэн почувствовал, как его ведут вперёд. Он хотел бы остановиться, но этот с виду щуплый человек ниже его ростом продолжал тянуть его вперёд, как упрямую недрессированную собаку, и, пропахав носками сапог несколько борозд по земле, Хуа Чэн сдался. Человек, вероятно, был демоницей ранга «сюн», потому что был одет в прекрасное, но устаревшее свадебное одеяние, а хунгайтоу была очень плотной, страшно даже было, как эта девица куда-то так уверенно без зрения идёт. Из-под её фаты выглядывали блестящие длинные светлые волосы, чем-то похожие на волосы Цибао-мэй, только вот её завитки никогда бы не смогли стать такими же ровными, как волосы этой демоницы. Её руки были цепкими, покрытыми белыми лентами на манер бинтов так, что ни миллиметра кожи не было видно. Хуа Чэн был почти полностью уверен, что это девушка-демон, вот только... — Ты мне помогаешь, гэгэ? — спросил Хуа Чэн, когда оглядел и проанализировал каждый фэнь тела своей спутницы. Ему с каждым шагом всё больше верилось, что это — вот смеху-то будет — мужчина в женском одеянии. Рука на его плече сжалась сильнее, очень болезненно. Будь он смертным, кость сломалась бы, как тонкая тростинка. — Если бы я знал, что ты будешь здесь, настоял бы на том, чтобы Жун-эр убрал это безобразие, — Хуа Чэн не мог видеть лица, но мог поклясться, что его собеседник улыбался. А ещё он больше не пытался напустить на себя изысканной загадочности, и стало кристально ясно — перед ним мужчина. Мужчина-демон, что в старом свадебном женском костюме выглядел изящнее и великолепнее, чем Цибао-мэй, хотя та казалась ему ещё час назад эталоном привлекательности. Собственные мысли поразили и заставили поглубже вдохнуть сырого душного воздуха. Вкус металла осел на языке. — Мы пришли, — мужчина отпустил его и повернул голову, склоняя её к плечу. Хунгайтоу на нём покосилась и открыла края узкого подбородка и кусок нижней губы — яркий цвет вишни, смазанный когда-то неловким движением руки или же осознанным движением. Возможно, это большим пальцем по губе провел какой-то другой мужчина, ради которого этот надел на себя женские одежды и нанёс макияж. — Удачи, Хуа Чэн. Он так и застыл там, с протянутой рукой и зудящим желанием сдернуть проклятую хунгайтоу с лица, чтобы увидеть всю красоту. И пусть она предназначалась другим глазам — точно не его единственному! — да и сам Хуа Чэн никогда в себе такой придури не замечал, лелея мысль о своей не имеющей конкретной формы золотой ветви. Но хотелось. До боли где-то в животе и до зуда в напряжённых пальцах, которых лишь мимолётно коснулись тонкие руки. Мужчина-демон в свадебных одеяниях просто растворился в круговороте его белых лент, оставив Хуа Чэна перед чьим-то старым, но ухоженным храмом, с лесом мертвецов позади и бьющим под дых чувством неудовлетворённости. Хуа Чэн глубоко выдохнул и сделал шаг вперёд. Это был далеко не первый раз, когда всё шло совсем не так, как ему хотелось бы. *** Хуа Чэн провёл пальцем по воздуху, медленно считая стоящие хладные тела. По всему выходило, что все украденные невесты были здесь, даже больше: возможно, неучтённая девушка чем-то выбивалась из критериев отбора, и дворец Линвэнь — она же всё еще была главным литератором, да? — случайно пропустил её в своих сводках. Всё было возможно. Кем была «невеста», проводившая его до храма Мингуан-чжэньцзюня, Хуа Чэн догадывался: даже в пустыне до него удивительным образом долетали все слухи с Небесных чертогов. О Сы Минцзын он услышал от Хэ Сюаня, потому что тот милостиво приносил ему всё, что хотя бы немного касалось Сяньлэ-чжэньцзюня. О Сы Дахай ему рассказал уже Фэн Синь, лет через семьдесят после истории Хэ Сюаня. У каждого из четырёх был ранг «цзюэ», все они пришли в мир гуев как наследники воли Усэхоши-цзюэцзина, и как его последователи носили разные цвета. Хунхоши-цзюэцзин был самым главным и самым жутким созданием, получившим имя Саньцзевэнь: когда он был смертным, по его вине разрушилось целое государство, когда он вознёсся, Небеса окрасились кровью Шэньу, а когда стал демоном, перед ним приклонили колени даже самые жестокие демоны ранга «сюн». Некоторые даже поговаривали, что другие демоны его ранга подчинялись ему, но это уже казалось каким-то бредом. Другой вопрос оставался открытым: зачем сам Саньцзевэнь решил лично проводить его по лесу мертвецов, не был ли он связан с этим… Он ведь сам явился в красивом свадебном платье невесты, слишком очевидная параллель, которая загоняла Хуа Чэна в тупик. Он отвлёкся от мыслей о алых губах Саньцзевэня, когда прекрасную статую Мингуана осветили всполохи огня от факелов. За спиной нарастал гул, к храму с удивлёнными охами и ахами приближались люди, и Хуа Чэн обернулся к ним, выходя навстречу. Толпу из провожатых-авантюристов вёл Хэ Сюань, лицо которого выражало все стадии принятия и отрицания, и Хуа Чэн сразу со смешком подумал, что с женой тот всё равно поживее выглядит, будто хотя бы старается. — Я отправил этих двоих искать связь, — пояснил Хэ Сюань на вопросительно приподнятую бровь Хуа Чэна. — Здесь нельзя связаться по духовной сети. Люди за его спиной взволнованно перешёптывались и с опаской поглядывали на них. Не понимали их разговоров, а потому желали оказаться подальше. — Нам нужно больше информации, здесь рядом есть лес мертвецов, — заметил Хэ Сюань, когда Хуа Чэн сам попытался связать по духовной сети. Тишина неприятно резанула, а ещё пришло понимание, что духовных сил, которых после нападения проклятого растения осталось с гулькин нос, стало очень много. В какой момент? Только не говорите, что через касание их передал сам Саньцзевэнь! — Двое, — сказал Хуа Чэн, встряхнув головой и заставив себя не думать об этом… Смущающем моменте сейчас. — Двое из Сы Дахай связаны с этим местом, Циндэнъею и Саньцзевэнь. Я тоже видел лес мертвецов, та тварь, что гналась за мной и напала на нас, не могла переступить его границу. А меня самого провел Саньцзевэнь. — Что? — осипшим голосом уточнил Хэ Сюань, таким скрипучим, будто голос человека, который много лет молчал. — Демон в облачении невесты, способный протащить меня за шкирку по лесу мертвецов. Если это был не он, то я не знаю кто! — Если это он ворует этих невест, то мы вдвоем не справимся, — Хэ Сюань резко прищурил глаз, будто от боли, и Хуа Чэн, приглядевшись, понял, что это капля пота скатилась по его лбу и упала с брови в самый глаз. Если Хэ Сюань так переживал, значит дело и правда пахнет жареным. — Что? — спросил скрипучий голос у Хуа Чэна за спиной. Затем странный стук и скрип. Всё повторилось в одном и том же ритме еще несколько раз ритме. — Зачем Гуйвану эти гадкие змеи?! Он же не мог! Он никогда бы не посягнул на моего возлюбленного! Хуа Чэн обернулся слишком поздно, тонкая рука прошибла его спину длинными ногтями, стараясь пройти насквозь, но Хэ Сюань всегда реагировал быстрее всех и сломал эту руку, оттаскивая Хуа Чэна на пару шагов. Женщина, смотревшая на свою поломанную конечность с отрешенным отчаянием, выглядела жалко: совсем маленькая, с волочащимся за ней разорванным подолом, мертвецки бледной кожей, покоцанными когтями и сломанной только что рукой. Её рот кривился, будто она сейчас же хотела то ли заплакать, то ли закричать. — Вы лжете, Гуйвану не нужен мой Пэй Мин! — всё же закричала она, и из-за её спины вперёд кинулись потревоженные трупы остальных невест. Ситуация была кошмарная, потому что Хэ Сюань вдали от воды мало что мог, а оружие не носил с собой из принципа, кажется, а Хуа Чэн не мог гарантировать, что его духовные силы не закончатся в следующую секунду. А ещё за их спиной, у самой лестницы стояла толпа смертных, на которых мёртвые невесты кинулись первым делом. Двух Хуа Чэн умудрился разрубить одним ударом своего меча, пока Хэ Сюань отбежал к людям и упал на колени, достав из-за пазухи чернильницу. — Ничего умнее придумать не мог?! — проорал Хуа Чэн, когда понял, что пока эта идиотина будет рисовать «загон» для смертных, ему придется отбиваться в одиночку. — Заткнись и руби! — крикнул в ответ Хэ Сюань, а потом рявкнул уже на собравшихся бежать куда подальше смертных. — Они вас догонят и съедят, так что не дурите и залезайте в этот круг! Живо! На самом деле, печати и заклинания он творил быстрее, чем Фэн Синь выпускал стрелу, а Хуа Чэн заносил меч, поэтому вскоре защитный круг был нарисован — пусть и достаточно узкий, что мужчинам приходилось неловко вжиматься друг в друга, но всё равно лучше смерти. Хуа Чэн даже присвистнул, пока на него не набросилась с мечом ещё и демоница. Когда она двигалась, взмахивала своим красивым и явно древним мечом, полы её одежд развевались, показывая то, что стучало по полу — её изуродованные разбитые в кровавую кашу ноги. Она была такой короткой, потому что передвигалась на коленях, кости на которых за много веков стёрлись в плоские подошвы, и это даже выглядело кошмарно и болезненно, Хуа Чэну было даже больно представлять, что чувствует эта девушка. Когда одну из подкравшихся к нему со спины невест снесла струя воды, он расслабился: Хэ Сюань нашёл сбоку от входа старую бочку, а значит можно было положиться на него и заняться этой демоницей. Она сама подсказала ему, что держало её в этом мире — обида на Пэй Мина. Вероятно, раз она была в облачении невесты, она так и не стала его женой, ведь это его она называла «возлюбленным». У Пэй Мина было слишком много таких дам, он спал со всеми красотками, которые велись на его харизму, и обычно стать его любовницей было великим благом: Пэй Мин до самой смерти обеспечивал тех девушек, которых брал под крылышко, и те ни в чём себе не отказывали и жили как принцессы. Эх, связаться бы сейчас с этим кретином и хорошенько сцепиться с ним языками. — Почему?! — рычала демоница, и то, как она управлялась со своим мечом, наталкивало Хуа Чэна на мысль, что она была связана с военным делом ещё при жизни. — Почему ему плевать на всех этих девушек?! Каждая его невеста улыбалась перед встречей с ним, так почему он так и не пришёл за ними?! Почему все мы ему безразличны?! Хуа Чэн удивленно отскочил. Неужели сошедшая с ума женщина считала, что все невесты, на которых умный Хэ Сюань начал оперативно набрасывать хунгайтоу с печатями сдерживания, были возлюбленными Пэй Мина? Поэтому голоса, которые слышала Цибао-мэй предупреждали не улыбаться, иначе тебя ждёт смерть, поэтому не все невесты пропадали на этой тропе. Только те, что были счастливы. Те, кого по мнению этой демоницы должны были отдать в жёны самому Мингуану. — Он! — женщина взмахнула рукой слишком сильно, давая Хуа Чэну слишком очевидную возможность ударить и пригвоздить её к ступеням своим мечом. Бедная, она разом потеряла всякую волю. — Он не придёт ко мне, верно? Хуа Чэн сжал губы. Пэй Мин… Он никогда не возвращался к девушкам, которые переставали быть ему интересны, его всегда манила неприступность и возможность подчинить, но стоило девушке всё же полюбить его, как он сбегал. А эта демоница, судя по всему, его любила когда-то, даже сейчас, сквозь боль. — От Вас пахнет Гуйванем, — внезапно произнесла демоница и улыбнулась. Хуа Чэн догадался, каким именно, но всё равно решил уточнить, чтобы не выдать себя с потрохами. — Которым из? — она посмотрела на него, как на маленького ребёнка. — Мы зовем так только Саньцзевэнь-цзюэцзина, — она отвернула лицо. Хуа Чэн, заметивший капли на её щеках, неловко обернулся: несмотря на трупы невест, её было жаль, и Хуа Чэн уже сталкивался с этим чувством к демонам. Их сожаления… Иногда, даже часто, они имели все обоснования злиться и чего-то страстно желать. Хуа Чэн даже старался помогать им развеяться, когда наталкивался на них в своих поисках. А бедную демоницу так просто не развеять, держала её обида на Пэй Мина, которую в жизни не решить, поэтому дагэ точно запрёт её где-нибудь под горой, а перед этим попытается выпытать, как она связана с двумя из Сы Дахай. У лестницы стоял Хэ Сюань, а у него в ногах лежала последняя невеста, накрытая хунгайтоу. За его спиной всё ещё жались друг к другу дрожащие от страха мужчины, а к воротам двигались два пока что расплывчатых силуэта — золотисто-чёрный и красный. Внезапно в яркой вспышке света с Небес спустилось несколько чиновников Средних Небес. Над горой медленно поднималось утреннее солнце, а крик подбегающей Цибао-мэй показался самым приятным звуком на свете, лучше пения птиц и журчания горного ручейка. — Пэй, мой Пэй! — внезапно снова заголосила демоница, попытавшаяся дёрнуться вперед, к одному из небожителей, совсем не замечая боли от торчащего из неё меча. Хуа Чэн присел рядом с ней и надавил на плечо, останавливая от движения. Она посмотрела на него с такой радостью, что сердце защемило. — Он всё же пришел за мной, он!.. — Это его потомок, — прошептал Хуа Чэн. — Прости, он… Мы с тобой понимаем, что он не придёт, — Хуа Чэн посмотрел на Пэй Су, мальчишку, которого помнил со времен государства Баньюэ, и достал меч из демоницы. — Я… Как мне помочь тебе обрести покой? — она посмотрела на него с удивлением. Так странно было желать помочь несчастной разбитой женщине, которая в своих страданиях уже даже боли не замечала? Так странно было испытывать сострадание к безумно влюблённой? Возможно, чувства Хуа Чэна к его возлюбленной были такими же. Ненормальными. Возможно, к этой обезумевшей от любви демонице он испытывал извращённую эмпатию. — Даомэйсин-чжэньцзюнь, — поприветствовал Пэй Су и сделал шаг на лестницу. — Дворец Мингуана благодарит Вас за оказанную… Он не договорил, белая лента обвязала его ногу и потащила к воротам храма, по пути захватывая других небожителей, смертных, даже пытавшегося отпрыгнуть в ужасе Хэ Сюаня, стрелявшего Фэн Синя и доставшую свой веер Цибао-мэй. Белая лента свалила всех в кучу, перевязала, затыкая рты, вытащила к лесу и начала вешать вниз головой на ближайших деревьях. Кто-то умудрился достать свой меч, кто-то нож, все вырывались, мычали, а Хуа Чэн, пытавшийся сделать шаг, наткнулся лишь на окруживший его зелёный огонь. Пока он пытался вырваться и кинуться на помощь друзьям, количество демонов за его спиной увеличилось. Саньцзевэнь держал демоницу на руках, мягко поддерживая за бёдра, чтобы лишний раз не беспокоить давно стёртые колени. Её поломанные ноги болтались как полы её разорванных одежд, а взгляд скользил по стене зелёного огня. — Прости, Сюань-цзянцзюнь, мы надеялись, что он всё же придет посмотреть на то, как ты заботилась о его храме, — с выглядывающей из-под хунгайтоу мягкой улыбкой сказал Саньцзевэнь. — Но у большинства небожителей, боюсь, нет сердца. Прости, Хуа Чэн, но я не могу отдать её тебе, она слишком дорога мне и бяоди. — Тогда позаботься о ней, — попросил Хуа Чэн, глядя на успокоившуюся демоницу. — И, пожалуйста, не делай из моих друзей лес мертвецов. А на работничков Мингуана плевать. Саньцзевэнь улыбнулся ещё теплее и ярче и снова исчез в вихре своей белой ленты, а вскоре после его исчезновения упала стена зелёного огня. Со стуками и охами с деревьев попадали небожители, вмиг лишившиеся своих оков, и Хуа Чэн поспешил к ним, чтобы отряхнут прекрасную Цибао-мэй от пыли и поржать над Фэн Синем и Хэ Сюанем. — Где Сюань Цзи? — остановил его Пэй Су, который пришёл в себя самый первый и сразу схватился за меч, приставив его к горлу Хуа Чэна. Тот ни капли не испугался и пожал плечами. — Саньцзевэнь украл, — на его словах все звуки стихли. — Это же его лента, да? — Хэ Сюань недовольно кивнул и потёр заболевшую шею. С проклятой Жоё он был знаком не понаслышке. — И это всё? — Пэй Су прищурился. — Ты один из сильнейших небожителей, который во время своего вознесения почти полностью разрушил улицу Шэньу и устроил потоп. Ты так просто отпустил её и даже не пытался сражаться с дахаем? Хуа Чэн подумал, что при жизни Пэй Су был милее, хотя они и виделись, когда тот был почти ребёнком. Детей Хуа Чэн любил. То, чем являлся Пэй Су сейчас, вызывало больше отвращения, но он всё равно снизошёл до того, чтобы показать им всем. Ведь многие судачили о нём на Небесах, говорили, что он любимец дагэ, неприкосновенный. Ха. Сначала он отогнул воротник нижних одежд, показывая проклятую кангу на шее, потом задрал рукава, показывая такие же печати на руках — здесь их было больше одной, они частично накладывались друг на друга и пересекались линиями. Когда Пэй Су побледнел, Хуа Чэн смог улыбнуться. — У меня ещё на ногах есть, а одна проходит прямо по сердцу, — он показала примерную линию на своей одежде. — Меня много раз изгоняли с Небес, каждый раз печатей становилось всё больше и больше. Думаешь, меня волнует то, что они есть? Ни капли. Я не хочу быть небожителем, меня не волнуют мои глупые прихожане и вся эта хрень с долгом и вознесением. Поэтому ни одну проклятую кангу с меня так и не сняли после очередного возвышения. Пэй Су медленно отошёл от него, будто от опасного дикого зверя. — Как ты думаешь, ребёнок, смог бы я одолеть сильнейшего из демонов? — он перевёл взгляд с Пэй Су, и желудок резко скрутило. Захотелось проблеваться: во взглядах друзей он видел неприкрытый ужас, будто он был чудовищем, противным им. Он тут же снова прикрыл все свои проклятые канги одеждой и отвернулся. В этот момент между деревьев он увидел серую штанину, явно не принадлежавшую кому-то из их сегодняшних смертных-провожатых, потому что тех демоническая лента вырубила, ещё когда по всем камням и корешкам затаскивала на деревья. Хуа Чэн кинулся за мелькнувшим кусочком ткани снова в лес мертвецов.