Дитя Песков

Песчаный ветер тихо гулял среди барханов, наполняя воздух запахом раскаленной земли и разогретого камня. Караван неспешно продвигался сквозь бесконечные дюны, привыкший к монотонности ландшафта, двигаясь к следующему племени. Солнце, усталое и величественное, уже наклонялось к горизонту, превращая небесный купол в безбрежное море огня, пока песок начинал остывать, обретая текстуру мягкой пыли звезд. Впереди показался резкий и грубый разлом, рассекший землю. Он простирался вдоль каменистого карниза, где темные скалы, выступающие с двух сторон, мерцали своим гранитным креплением в вязком оранжевом свете угасающего дня. На мгновение воздух стал гуще. — Сюда, — донеслось глухо из уст Дилюка, когда он, остановившись на краю, прищурил глаза, вглядываясь в пропасть, простиравшуюся впереди. Он протянул руку, будто направляя путь в открывшуюся глубину, со дна которой тут и там выступали светлые, обожженные солнцем камни. Скозь пронзенную лучами пыль едва заметное переплетение выгравированных линии двигалось по ним, обращаясь узорами. — Смотрите, там что-то внизу. Ану осторожно соскользнул со своего верблюда. Песок осыпался с его сапог, и он двинулся ближе, равняя линию плеч с Дилюком. Из раны на коже барханов поднимался воздух — легкий, прохладный, почти эфемерный, пахнущий свежестью забытой ночи. Внизу возвышались могучие каменные стены, их грани были ровными, искусно отточенными, и на этих поверхностях, отшлифованных временем и ветрами, казалось, рассыпалась сеть длинных трещин — такие, что остаются на старых глиняных сосудах, покрытых вековой патиной. Пристальный длительный взгляд вскоре обнаруживал скрытые картины — краска, некогда нанесенная, заполняла узоры, формировавшиеся в геометрии. Их хаотичность была обманчива: линии складывались в рисунки, забытые и похороненные под слоями песка. Ану нахмурился. — Это записи, — медленно, щупая мысль, произнес он. — Наскальные рисунки. Племенные или... ритуальные, но они явно очень древние. Дилюк стоял на краю разлома, приковав взгляд к переплетению узоров, неожиданно оживших в свете косых лучей солнца. — Посмотрим поближе, — произнес он, и слова его канули в пронизывающую тишину, утонув в глубине разлома. Он осторожно перешагнул через край, ступая на покрытый песком уступ. Тонкие слои налета хрустели под его сапогами, отправляя вниз по телу пропасти шлейф осыпавшихся крупинок. Следом за ним направились Ану и Мика, проверяя путь, пока Дилюк погружался все глубже в каменный шрам. Свет постепенно таял и становился слабее, и с каждым шагом ко дну тела окаймляла прохладная, почти трепещущая тишина, делившая жаркое пустынное солнце и морозность, сокрытую и запрятанную в трещинах стен. Вскоре они оказались граней, покрытых тянущейся в стороны резьбой, заворачивающейся за уступы и погибающей за пределом взгляда. Выгибы извилистые линий сплетались в сложные узоры, ускользающие от беглых глаз. Дилюк осторожно прикоснулся пальцами к камню — шероховатая краска отпечатков, словно живая, противящаяся ветрам тысячелетий, слегка цепляла кожу. Он присел, чтобы рассмотреть одну из центральных полос гравировок, где на миг ожили под его вниманием очертания звезд и людей, склонивших головы и сложиваших руки в немой молитве. Первым, что захватило взгляд, была величественная фигура женщины, окруженной множеством ярких лучей. Она простирала руки к небу, разрезанному хрупкими линиями, будто рябью нитей, соединявших мировую ткань, сплетающихся в ее взгляде, устремленном ввысь, на звезды, рассыпанные мелкими точками вокруг силуэта. Каждая была вырезана с безукоризненной точностью и поразительной тщательностью. Их углубления наполнял цвет индига и серебра. Позади женщины пролегала вереница худощавых фигур, сопровождаемых блуждающими огнями, — множество теней, исчезающих в воздухе, растворяющихся в пыли, бросающих мелкие светящиеся точки в пустоты над собой. Мика стоял выше на уступе, пристально разглядывая эту часть панно. Его пальцы провели по линиям узоров, осторожно касаясь вековой работы. — Не помню, чтобы где-то упоминались такие легенды, — проговорил он, наконец, прерывая повисшую тишину. Голос далеким эхом отскочил от граней камня, отразился от скал, осыпавшись вниз. Сделав короткую паузу, он потянул руку к листам на поясе и вытащил из сумки флакон с чернилами. Качнув головой в сторону, опираясь плечом на каменные стены, продолжил: — Мастер Дилюк, я зарисую их. Возможно, позже получится найти их в книгах. Дилюк бросил на него мимолетный взгляд и медленно кивнул. Его глаза вновь вернулись и приковались к панно — к его величественным и тревожным деталям. На следующей части стены был хаос. Камень запечатлел стремительные вихри форм и света: фигуры поднимались из мутного бурлящего центра. Рядом — образы с раскаленной солнцем плотью, окруженные змеящимися тенями, дрожащими, как жар полуденного марева песка. Клубившийся густой дым окутывал их черты, растворяя границы, скрывая зримое, и пряча детали под пеленой. Чуть дальше женский силуэт вновь становился центральным: в руках она держала клочок ночного неба. Словно сорванные с небосклона звезды, сияющие точки исчезали в нем, падали вниз, крошились и разбивались у ног маленьких фигур. Они протягивали к женщине руки, их глаза, вырезанные в форме полных лун и света ночных небес, мерцали в полумраке. Но выше всех, над остальными сценами, возносилась иная плоскость, иная грань панно. Растекалась переплетением линий темная фигура, больше похожая на тень, и ее голова венчалась короной из заостренных лучей — тонких, угрожающе изысканных хищныхлиний. Черты, будто выжженные, искаженные, напоминали солнечные каракули, вибрирующие в знойном воздухе над песком. Длинные костлявые пальцы тянулись к нижним формам, едва касаясь их силуэтов. Тени той руки, казалось, разламывали линии панно, и трещины расходились от фигур вверх, соединяясь со звездным рельефом. Дилюк остановился, присматриваясь к самой вершине, медленно провел по массивной, истерзанной временем стене. Его ладонь ощутила шероховатость, взгляд застыл на едва различимых очертаниях, постепенно контуры которых становились более явными, проступая из каменной плоти — под покровом веков, камень рассказывал о тех, кто когда-то обладал этим местом. — Гляди, — позвал он, поворачивая голову к Ану и указывая на одну из гравировок. — Это не просто рисунки... Видишь? Люди сначала смотрят на звезды, а здесь — фигуры сами уже звездоподобные. Они поклоняются чему-то или кому-то, получают какой-то дар. Ану остался чуть позади, так и не решившись тронуть изображение, всматриваясь в корону, в расходящиеся трещины. — Кажется, эта история какого-то племени. Дилюк не ответил сразу. Он выудил серебряный бурдюк, обмотанный потускневшей кожей, сравнивая изображения звезд и искривление линий металла с узорами на камнях, и, нахмурившись, медленно пролил струю воды на древнюю поверхность камня. Под ее каплями проступила изломанная фигура женщины. Ее очертания, некогда величественные, теперь превратились в безмолвный гимн страдания: пересекающиеся раны тонкими линиями пробегали по рукам и телу. В центре груди, где должно было быть сердце, зияла глубокая дыра, и рваный контур продолжал расползаться трещинами, устремленным пыльным, холодным землям, вырезанным под ногами. — Кажется, тот, кому поклонялись фигуры, столкнулся с каким-то сражением. Есть идеи, кто и когда мог это выгравировать? Ану цокнул языком, его глаза прищурились. — Едва ли, — задумчивость тронула голос. — Если ты думаешь, что это может быть связано с тамарту, то, увы, факт это неопределенный. В пустыне отголосков подобных сказаний немало. Все они наполнены тайной, уважением и страхом перед тем, что нельзя понять. Племена говорят на языке символов, и их истории редко выходят за пределы круга тех, кто их написал. Дилюк кивнул, погружаясь в мысли. Отец и сам мало рассказывал о легенде, был скуп на детали, и теперь, чтобы связать все воедино, которые были ему доступны, нужно было изучить подробнее. Взгляд снова упал к фигуре, царящей в центре панно. Стоило ему очистить узоры от налета и пыли, как очертания женщины проявились в новом свете. Прежде окруженная сияющими огнями, она казалась оставленной и опустошенной. Вокруг нее стояли другие, еле различимые силуэты, крохотные и хрупкие, изувеченные и обветренные песком. Их глаза, которые, думалось, должны были гореть таинственным светом, теперь были пусты, превратились в безжизненные озера, иссушенные зноем. Они долго смотрели на узоры, не осмеливались нарушить гнетущую тишину, пока, наконец, тихим шепотом, не заговорил Мика. — Когда-то они несли свет, — произнес он, едва заметно оторвав перо от бумаги. Под его руками точными и выверенными линиями разворачивались картины древних легенд. — А теперь они кажутся такими безжизненными. — Надо изучить рисунки глубже. Возможно, племена, увидев их, захотят заговорить, и мы узнаем новое,, — задумчиво проговорил Дилюк, скользя пальцами по зазубренному краю камня и больше обращаясь к себе. Спустя несколько мгновений он перевел взгляд на Мику. — Все успел перенести? — Почти-почти, осталась буквально пара деталей, — пальцы сжали сильнее перо, рука активнее заскользила по листам, нанося на них звезды, трещины и бури. Он поднял голову и улыбнулся, ветер растрепал полы его туники и отразился воодушевлением на нежной голубой радужке. — Кто бы мог подумать, что мы наткнемся на такое? Не могу дождаться, когда уже смогу все это разобрать и обязательно отмечу это место на карте... Уголки губ Дилюка мягкодрогнули, и он подошел ближе к Мике, по-отцовски взъерошив пряди его светлых волос. — С такими навыками у тебя получится довольно подробная и детальная карта. Ты можешь совершить настоящий прорыв. — Ох, я... это все ваша заслуга! Без вас я никогда бы не стал топографом и не попал бы сюда... Благодарю вас, мастер Дилюк! Краткая усмешка сорвалась с губ Дилюка, заметившего благоговение, пылающее в светло-синих глазах. — Брось. Все мы знаем, что у тебя настоящий талант, — он отошел, склоняясь к очередному фрагменту наскальных рисунков. Лучи закатного солнца лениво засыпали на камне, как зыбкие отблески дня, придавая звездам на гравировке слабое колеблющееся сияние. Весь мир, казалось, затих, воздев немой вопрос к горизонту, и лишь ветер витиевато кружил завихрения песка у самых ног. Склонив голову, Дилюк заметил небольшой камень, закрывший часть рисунка; в тени одной из трещин неясно мрачнел болезненно искаженный узор: звезда с оборванными лучами. Он протянул к ней руку, наклонился ближе, и закрыл ладонью горячий камень, отодвигая, когда вдруг его мысли вспыхнули и прервались резким, почти невесомым движением у края пальцев. Низкий, угрожающий шорох — как тихое, но запоздалое предупреждение, и пятнистое тело, маскировкой умело слитое с дюной, пляска золотисто-желтых чешуек, змеиные глаза хитрой эфы, немигающие и остро блестящие. Еще одна расплавленная в раскпахнутых глазах доля секунды, неверное движение, и искристый укол змеиных клыков впился в его правое предплечье, — горячий, будто кто-то коснулся раскаленным углем и тихое шипение, сорвавшееся с губ. Обманчивая волна онемения растеклась вверх и сдавила в хрипе горло. Песчаная буря вокруг оказалась далекой и глухой, перекрытой в безвоздушный провал вакуума. Дилюк поспешно дернулся прочь. Змея быстро скользнула за тень камня. Его рука машинально устремилась к ране, и на краткий миг он закрыл глаза, стиснув зубы, пытаясь погасить внутренний пожар. Рука горела изнутри, жгучее песчанное солнце вдруг будто раскололось в артериях, сдавило огнем вены. — Мастер Дилюк! — встревоженный голос Мики рухнул в ватный слух, и вслед за ним ворвался шорох песков под быстрыми шагами. Дилюк с трудом поднял голову; его лицо рвано осветилось пронзительным блеском знойного солнца. Перед глазами все расплывалось, мир вокруг него, погруженный в мутный, удушающий мираж, дробился и плавился. Чужие руки внезапно легли ему на плечи, крепко держали, удерживая на грани падения. Тяжелый, прерывистый вздох окропил судорожно губы, растворившись в мареве, и пульсирующая едкая боль накатила волной огня, прожигая изнутри, как прижатый в обнаженности раскаленный металл, прошивая тело и устремляясь вверх по вспыхнувшей жаром коже. Пальцы инстинктивно сжали область укуса — две глубокие кровоточащие ранки, оставленные ядовитой змеей. Губы молчаливо и болезненно изогнулись, Дилюк нахмурился и плавным движением отстранил чужие руки. — Быстро наверх, — прорвался хрип сквозь зубы в попытке удержать контроль над голосом. — Она еще где-то здесь. Мика метнул взволнованный взгляд на Дилюка, краем глаза озираясь по сторонам, но, увидев полосу змеиного следа на песке, не стал спорить. Ану протянул руку, помогая подняться по грубой поверхности утеса, камнями и вздохами пыли срывавшегося вниз. Добравшись до вершины, они осторожно отпустили Дилюка, и тот сел на плоский теплый камень с тяжелым выдохом. Рука будто онемела. Мика стоял над ним, сбивчиво хватая ртом горячий воздух пустыни. Его лицо было белее солевых разводов на кожаном тулупе. — О боги, что же делать! — воскликнул он, с отчаянием нервно теребя полы своей туники. — Укус эфы! Кто бы мог подумать, как я мог не подготовиться к такому... Мастер Дилюк, вы весь бледный! Мы должны остановиться... травы, вода, бинты! Ослабевшими от паники пальцами Мика кинулся к рюкзаку, со дна выудил два увесистых потрепанных тома. Взгляд метался по словам, бегло следовал за пальцами, перелистывающими в ужасе страницы, то и дело возвращаясь к воспаленной, ужаленной руке, уже потемневшую вокруг укуса. Тонкая струйка пота стекала по его виску в лик сухого песка. Несмотря на растущий пароксизм онемения, Дилюк заставил себя коротко улыбнуться. Его здоровая рука легла на плечо мальчика, мягко останавливая его хаотичное, отчаянное метание. — Я справлюсь, — прохрипел он тихо. Боль его терзала, была огненной, проклятой, расползающейся по телу струями раскаленной лавы. Он стиснул зубы до дрожи линии челюсти, оттененные отблеском кинжала пальцы сжались в кулак, и через ноздри выдохнул шумно. Воздух сгустился, вязкостью смолы залился в глотку, удущающе и давяще пролился медленно ниже к легким, ноющую дрожь разбрасывая по трепещущим жадно их венам. Сердце, бьющееся учащенно. Мерцание звездочек в глазах. Дилюк сжал рукоять, и первый разрез глубоко и невыносимо болезненно пронзил кожу. Багровая кровь с темными прожилками яда брызнула на его пальцы, крася песок узорами, впитывая агонию. — Мастер Дилюк, что вы... — взорвалось испуганно над ухом. Ану рукой удержал порыв Мики остановить бледные ладони Дилюка. — Он все делает правильно. Как можно больше яда нужно быстрее вывести из плоти, пока рядом нет лекарства. Это даст нам время. Стиснув волю в кулак, Дилюк вонзил клинок снова, проникая глубже в плоть. Его рука, дрожащая от борьбы с болью, вырвала бурдюк у Мики и обагрила рану прохладной влагой, заставив прикрыть на мгновение глаза. Пальцы скользнули по куску ткани, разрывая рубашку, создавая тесный жгут. Он пытался вдохнуть, но каждый раз, как только воздух касался его легких, казалось, что сжигающий песок и лава разрывают его внутренности на куски. Мир вокруг него начал искажаться, тающее солнце на горизонте, смеющееся, знойное, в бесконечное миражное кольцо взяло в плен его зрение. Руки не слушались, яд проник слишком глубоко. Жгучее онемение разлилось по телу, подобно бушующему огню, стремительно разбрасывающемуся по сухим ветвям, превращая плоть в пепел. Холодная испарина выступила на лбу, дыхание стало рваным и поверхностным, сорвалось со ската губ едва заметным затухающим пламенем — тлеющие последние угли под багровым пустынным взглядом. В следующее мгновение весь мир заволокло беспощадной тьмой, густой и смоляной вязкостью. — Мастер Дилюк! — крик донесся словно издалека, приглушенный и неосязаемый, как отголосок песчаной бури. Но вскоре смолк — Дилюк провалился в беспамятство. Мика, дрожащий и потерянный, упал на колени рядом с лежащим телом, судорожно хватая ртом жаркий воздух пустыни, обжигающий и саднящий горло. Колени саднили от впившихся в кожу крупиц. Он наспех вцепился в кожаный ремешок за поясом, пытаясь безуспешно обвить его вокруг предплечья, но горячая паники путала движение, сбивала пальцы в рваный шаг, заставляя дрожать в хаотичном трепете, как птицу, яростно бьющуюся о стены невидимой клетки. — Что же делать… Что же делать… Мастер Дилюк, очнитесь! О, боги… В ответ послышалась лишь тягучая тишина. Но никакого ответа не последовало. Лицо Дилюка, поблекшее будто побелевшее полотно, стало болезненно бледным. Вены на укушенной руке, как проржавевшие цепи, налились синевой. Ану оставаясь молчиливым, и лишь слегка колеблющиеся плечи под дуновением горячего ветра выдавали его. Глаза, словно высеченные из обсидиана, сосредоточенно блуждали по сухим волнистым рядам песка. — Раскиньте шатры, — резко распорядился он, повернувшись к каравану. — Его нужно спрятать от солнца. В знойном мареве караванщики торопливо стянули легкие тканевые тенты. Жаркий ветер, закашлявшись песком, безутешно трепал края натянутых шатров. Ану неподвижно наблюдал; лишь когда импровизированный лагерь был готов, он нехотя оторвал взгляд от пустыни. Дилюк лежал на земле, словно марионетка с обрывками нитей — замерший, смертельно бледный. Капли пота стекали по его скуле, испаряясь еще до того, как коснуться песка. Рука, укушенная змеей, выглядела ужасно: опухшая, с черными прожилками вокруг раны, она словно пульсировала смертельным ядом. Губы Ану плотно сжались. — Эфа всегда бьет насмерть, — наконец сорвалось тихо. Он склонился ближе, на мгновение задержавшись у незримой границы между жизнью и смертью, прислушиваясь к слабому далекому дыханию. — Раз он потерял сознание так быстро, значит, яд расходится слишком глубоко и быстро. Корень песчаной колючки в его состоянии не поможет. Придется двигаться назад, к племени Аю. Только там можно попытаться что-то выторговать. Хотя я не уверен, хватит ли у него времени. Слова прозвучали как приговор и камнем упали в раскаленный песок. Мика, обессиленный и ошеломленный, резким движением вскинул голову. Его глаза, расширенные, тревожные, метались между задумчивым лицом Ану и бездвижным телом Дилюка. Лишь мерный, слабый вздох был ответом на царапавший горло немой крик. Взгляд опустошённо скользнул к жаркому песчаному покрову, к раскаленному мареву в окропленных закатной кровью зернах, и в тяжелой пресыщенной тишине он судорожно прикусил губу. — Племя Аю… это два дня пути. Живым он нас оттуда не дождется, — отчаянно пробормотал он. — Должно же быть что-то еще, Ану. Должно! Я найду какой-то путь, в книгах что-то точно про это написано... Но Ану ничего не ответил. Его глаза снова устремились к горизонту, к зыбким песчаным теням, вьющимся в своем извечном хрупком танце.

***

Плотная пелена тумана застилала разум удушливой парчой — слишком густой, чтобы прорваться сквозь нее, но еще недостаточно темной, чтобы даровать забвение. Дилюку казалось, что он парит где-то меж струящихся песков, бесконечных и знойных, лишенных начала и коцна. — Вы еще держитесь... верно? — обрывистый голос, пробившийся сквозь пелену, дрожал от паники, натянутой, словно струна, и надрывного сдерживания нестерпимых слез. — Мы... мы справимся! Кажется, я нашел, что может вам помочь. Мне просто нужно собрать ингредиенты и... Мастер Дилюк, вы просто должны держаться, слышите?! Дилюк не мог ответить, не мог приковать взор или моргнуть в ответ. Все тело онемело, веки были скованы цепями, и лишь скомканный на грани слуха голос — слабый, как отзвуки далёкого эха — куда-то тянул, тщетно цепляясь за обрывки его ускользающего сознания. — Мика... — хриплый и глухой кашель прорезал пространство. — Все это лишено смысла. Его дыхание угасает. Эфа сделала свое дело, и у нас нет ни времени, ни средств. Наш караванщик вернулся из племени Аю с пустыми руками, они сказали, что не смогут помочь. Ты должен примириться с неизбежным. Пора прощаться. Слова, будто сухие листья, рассыпались в знойном мареве пустыни, оставляя лишь горький привкус пепла во рту. — Нет! Не смейте! — крик взвился острой тонкой лентой. Резкий удар зазвенел у основания подсознания. — Просто оставить его?! Я не позволю ему умереть здесь, в песках, где не останется даже могилы! Слышите меня, Ану?! Он не умрет! Я уже все выяснил, почти все нашел, осталось только... Дилюк ощутил едва заметный толчок внутри — последнее потрясение сердца и молчаливый отклик. Он хотел ответить, сказать хотя бы одно слово, и губы тронула едва заметная дрожь, но ни звука не прорвалось сквозь них. Тени фигур перед его глазами переходили во все более расплывчатые тени, размазанные по изнанке закрытых век; туман сгущался, затягивая в пучину. — Глупец, он уже даже не слышит, — выдохнул Ану, но в его голосе не было ни капли надежды. — Змея оставила времени ровно столько, сколько хватило бы для скорби. Мы уже его потеряли. В ответ раздался лишь глухой сдавленный слезами выдох. Дилюк не видел лиц, реальность билась судорожно в хаос, уходила из-под ног, распадаясь на образы, жар, пламя, шипевшее в висках яростно. Что-то коснулось его кожи, холодное и влажное. Или это игра фантазии? Он хотел спросить. Хотел напомнить, что он еще здесь. Хотел… — Мастер Дилюк, как же так... Темнота. Теперь лишь она держала его.

***

Вены кипели, как иссохшие русла жестоких рек. Вокруг разразилась лава, кожа топталась иглами под караванами боли, разрывалась плоть, — мерзкие рваные шрамы. Попытка разлепить веки казалась борьбой с цепями; ресницы слиплись, и на внутренней изнанке зарябила дымка, — кровавая завеса, затопившая зрение, дымка песчаный бурь, змееподобные тени с глазами из синего хищного льда, клыки под черепом, ядовитая смерть удушающих колец вокруг обездвиженной ноющей шеи, шипение отцовского, искаженного голоса, разбитого на тысячи осколков со всех сторон. «Ты умрешь. Ты отдашь нам сердце». Сознание таяло и обращалось утекающим сквозь пальцы песком. Жар обрушивался, — апогей полуденного солнца в самом сердце безмолвной пустыни. Плавились остатки мыслей. Тело содрогалось в агонии — зыбучие барханы, искривляющие песчаный простор под ненасытным небесным взором. Кости, ребра, внутренности рвали пленку кожи, обнажая кровавые рубцы, очерченные заревом пылающих миражей; океан звуков в голове, взрыв крика в сознании. Разум пал на колени перед иллюзорной тьмой. «Где твое сердце? Где оно, отдай сердце, где оно, отдай его, где…» Шепоты давили в висках, страх крутился змеей, сжимая хищными, острыми клыками. Пламя наполнило каждую пустую трещину, все нутро — ожог. Жгучее желание кричать утонуло в оковах свинца, горло сковывало судорогой, гортань выплескивала ошметки алого из потрескавшихся губ. Легкие горели, безумная жажда их вырвать, расправить, затушить, но поднятая вверху ладонь слилась с мутно-бордовой пеленой, размазалась в вязкую, скользскую массу — ложные границы, очертания, формы расползлись, исчезли, зашептали тысячей знойных хрипов. Липкий ужасающий хаос. «Сломись, пади, разорви себя, подставь грудь бурлящим потоком, окропи себя кровью. Шипучий вызов к слову? Порви, задыхайся. Мольба о жертве? Отдай сердце. Отдай, отдай, отдай...» Тени внутри разума растянулись. Влажные, горячие, жадные… Кто? Это не люди. Отзвуки, остатки мыслей, черный яд скорпиона, впрыснутый в плоть. Змеи двигались тонкими линиями под кожей — шепот, движения; не боль, а гул. Песок эфами рассыпался в часах сознания. Реальность не четкая, аморфная — кровь, беспорядочно стекающая сквозь пальцы, и боль, непрекращающаяся в своём неумолимом натиске. Кровь на стертых костяшках, и боль в натянутых сухожилиях, и кровь, и боль, и кровь, и боль, и… «На клыках плоть. Плоть? Нет, сердце. Падай на клыки. Рвись об когти. Где нож? Вырежи. Ломай кость. Кость? Нет, мясо. Режь, режь, режь…» Воздуха не хватало, — колебание марева. Песок — вода, гарь — покрывало. Вспышка — смерть танцевала вокруг с хищной усмешкой медленного триумфа. Разум захохотал, захлебываясь, — один в пустоте, среди горячего ветра, одиноко в пустоте, среди горячего ветра, стершего из памяти имена и тугую линию времени. Все мельтешило, разбивалось, рушилось. Боль пронзила ноги — пятки лизали угли потухших костров. Шаг вперед или падение в никуда. Черты, едва заметные, след ящерицы. Попытка увидеть руки, но нет контуров, кожа прозрачная, хрупкая, — песчинки, слитые с жаром. Размытость. Часть смазанных теней, никогда не проснувшихся. Мелькнуло зеркальное отражение, чужие глаза лишь на мгновение — и все. Кто это был? Был ли вообще? «Кто и зачем, кто и зачем. Не сердце. Неважно. Сердце и плоть, сердце и плоть…» Мир съехал с собственной оси, соскользнул, как неточно поставленная на край стола чаша. Пространство разломилось волнами, завертелось спиралью, невидимый калейдоскоп жадно перетасовал стороны света, верх и низ, тело и сердце, кровь и песок, кость и плоть. «Падай, падай, падай…» Изогнулось, треснуло. Взгляд потускнел. Ощущение потери почвы. Внутри вечной дюны бреда разум карабкался вверх, но оступился. Глаза утонули в ослепляющем мраке. «Падай, падай, падай… в бездну».

***

Забвение в вязкой тьме. Касание. — Ты меня слышишь? Жар дыхания и холод колец на коже в пастях хищных змей, сковавших тело болью. Звучание звезд, рождающихся на краю заката. — Тише. Я не дам тебе умереть. Не после случившегося... Сознание ловило смыслов, они таяли подобно льдинам в кипящих водах. Грудь едва справлялась с вдохами. Крепкое объятие тепла по спине, отрыв от земли, мучительный стон. И вновь темнота.

***

Попытка разомкнуть слипшиеся ресницы. Мутная пелена и смазанность. Веки прижались к глазницам камнями, но решили открыться вновь. — Нет, закрой глаза. Холод. Что-то коснулось лба. В тех местах, где пылала кожа, треском разливался мороз, капли лунного света. Пальцы наткнулись на что-то влажное и податливое — ткань или, возможно, руку? В жарком мареве лихорадки все сливалось в один абстрактный узор. — Чтобы ты ни чувствовал, ты не должен их открывать. Он утекал, путался на границе между явью и бредом. Голос становился частью самого воздуха, песнью пустыни и ее вечным гулом. Мягкость надавила на губы. Медленно. Терпеливо. Вкусовая палитра горечи смешалась с оттенками ночи, и вязкость ее оплела все восприятие. Ладонь неосознанно нашла дрогнувшее тепло подле себя, обессиленно сжав. Тепло отозвалось объятием пальцев. Безжизненная сухость рта приняла воду, и горло заныло знойным кашлем, размыв запекшуюся кровь на корне языка. — Хорошо, очень хорошо. Звук обнаженной стали тронул слух. Взметнулись звезды, отразившись светом, и исчезли с тенью, метнувшись тихо в сторону. Густой аромат толченых трав, вытяжки из корней и кислой сладости разбился о застывшее тяжелое дыхание. — Будет больно. Резкий звук рвущейся ткани, ошметки материи колко прошлись по плечу, царапая. Острый огонь припал к коже, но не ранил, заставил вздрогнуть. — Но ты должен быть стойким, хорошо? Меж зубов вдруг оказалось что-то твердое. В следующий миг боль, словно всплеск молнии, прорезала тело, разлилась жгучими волнами, зардевшись сухим замершим в горле криком. Ногти вонзились в захваченное пальцами ранее тепло, впиваясь глубже, и где-то вдали он словно различил свой приглушенный хрип, тонущий жалким и слабым вздохом на напряженности губ. — Тише, тише. Не нужно двигаться, помнишь? Прохлада вдруг коснулась спутанных грязных волос, обернулась вокруг прядей и стекла вниз заботливо и нежно. Дыхание, успевшее привыкнуть к изнуряющему жару текущей крови, вдруг сбилось, и новое острие боли пронзило плечо. Песок плавился под лихорадочным телом, его крохотные частицы впивались в спину, — огонь в предплечье провернулся, разрезая в ошметки плоть. — Вот так. А теперь сожми зубы. Кровавой ямки в плече что-то коснулось, пробиваясь внутрь. Запах трав ударил сильнее, смешавшись с привкусом металла и гари, и спустя пару мгновений, когда натянутая ткань обернулась вокруг предплечья, внутри тела вспыхнулось пламя. Вены налились расплавленным железом. Дрожь и биение конечностей, порыв двинуться в сторону, спастись от пульсирующей боли, словно удар молота по коже, разрывающей, сжигающей, дробящей, судорога дыхания и челюсти, сжавшей зубы крепко и сильно со стоном на твердости деревянной палки меж ними. — П... пожа... луйста... Бо... — Нет, стой, не дергайся, еще немного... Каждый удар сердца разносил болезненные укусы жара, от которых невозможно было укрыться. Сухой ветер хлестал его, обдирая кожу, с каждым вдохом оставляя песчаный налет на глотке. Воздух — смрадный и липкий, пропитанный ядом — не приносил облегчения, лишь раздувал внутренний пожар. Боль заводила свой танец на внутренностях. Огонь плясал в груди, языки пламени обвили живот, сжались на ногах и безжалостно обжожгли каждую кость. — Г... горит... — Знаю. Совсем чуть-чуть, потерпи. Новая попытка двинуться обернулась бессилием, мышцы отказывались повиноваться, — что-то придавливало тело, удерживало его, мягко, но уверенно. Кожа натягивалась, грозя порваться, как ткань, что тянется за швы. Вокруг громкость звона; и было непонятно, что это — собственное сердце, будто колокол, или последний стон уходящего разума. В какой-то миг боль стала новой реальностью. Ее неожиданная близость липла, как густое масло, была грязной, как безводный пот, и обвилась железным кольцом удавки змеи. «Знойный ветер шепчет мне тайны Сквозь гибель дрожащих песков…» Посреди нескончаемой пытки, когда сознание началл сдаваться — все вокруг вдруг наполнилось звуком. Космос и звезды, расплывающиеся подобно отражению тихого ночного неба в безмятежном озере, тихо перекликались между собой. «Расскажи, отчего так случайны Падения солнца за горизонт…» На самой границе между жизнью и тьмой боль стала неотъемлемой частью его существа, приглушаясь, — она уже не кричала в его теле. Нежные прикосновения вдоль затылка и сквозь волосы, успокаивающая прохлада движений по плечам, тихий голос у самого края воспаленного слуха. «Мое сердце в дюнах сгорает, Я уткнусь тебе тихо в плечо…» Скольжение чужих легких прядей вдоль края лица, нежность тепла на коже. Сквозь лихорадку накатывала тишина. Боль замедлилась, отступая, но оставляя за собой эхо. «Сахаром звезд на губах растает Темнота, опустившись в зрачок…» Мир продолжал плыть перед полураскрытыми глазами, и на границе расплывчатого взгляда мелькнул силуэт в мягком сплетении умиротворяющей песни, словно эхо безбрежных ночных сказаний, одиночество темноты, танец ветра. Теперь песок под его телом казалося прохладнее, небо над ним светилось — он слышал, как звезды говорят в тишине, рождая миллионы голосов над пустыней. — Спи... Он погрузился в тьму, в первый раз за долгое время чувствуя, что дышит.

***

Дилюк резко распахнул глаза, и мрачная темнота каменных холодных сводов нависла над его головой, равнодушная и отстраненная. Где-то в глубине запутанных коридоров плыл едва слышный шепот ветра — его слабые порывы несли с собой песчаную сырость, изредка касаясь взмахами влаги лица, ероша запутанные алые пряди волос, мокрыми всполохами прижавшиеся к покрывалу. — ...Г... где... я? — выдавил он хриплым голосом и тут же закашлялся: слово отдавалось болью в пересохшем горле. Он попытался сесть, но тело словно налилось свинцом, приковав к низу конечности, впечатав спину в жесткость земли. Едва Дилюк пошевелился, резкая волна боли прокатилась к плечу и груди, вспышкой доходя до перевязанной правой руки, и замерший тяжелый выдох окропил губы. Повязка, грубо собранная из ткани, местами расплывалась темными пятнами. Воспоминание вспыхнуло в сознании — эфа и острые клыки, свистящий удар по коже, размытые линии горизонта, пересохшая глотка, ощущение, будто песок сыплется внутрь, и растворение в глухих фрагментах бреда: выжженное солнце, чей-то далекий голос. Дилюк с усилием перевел взгляд на свою руку, где ядовитая рана все еще пульсировала болезненным жаром. Боль была, однако кровь остановили, и свидетелями первого его вдоха после долгих и мучительных дней, впечатавшихся в тело раскаленной сталью и пылающим рваным укусом, стали тени древних каменных стен. — Кто... принес меня сюда? — прошептал он. Ответом был лишь отзвук его дыхания: в пещере царило глухое безмолвие. Дилюк прислонился затылком к прохладной каменной стене, стремясь обрести фокус, но сознание шло наперекор замыслам — голова гудела, мысли хаотично мельтешили, тело не желало подчиняться. Все ощущения казались затуманенными, за исключением неистового жжения в раненом предплечье, которое, напротив, разгоралось все сильнее. Он попытался вернуть ускользающую память, стиснув зубы от боли, но разум, затянутый песчаными цепями, сопротивлялся, отказываясь выдавать что-либо четкое. Он тихо застонал и с трудом пошевелился, взгляд его зацепился за видневшиеся на полу насечки, похожие на древние письмена или орнаменты, частично под завесой песка. Возле них покоились глиняные сосуды и обилие трав, бережно разложенных на каменных плитах. Медленно, дрожащей рукой, он потянулся к кувшину, но стоило ему приподняться, как слабость громом ударила в голову, грозя потушить сознание. — Черт… — шипение прорвалось через стиснутые крепко зубы. Сквозь стук своего сердца Дилюк уловил едва различимый звук, тихий, но ритмичный, будто чье-то дыхание или шорох шагов. Он напрягся, вглядываясь в зыбкую тьму пещеры, но перед глазами все еще плясали огни и тени. — Надо же, кто соизволил проснуться, — разорвал воздух голос, тихий и неожиданно близкий. — Я уж думал холодной водой тебя окатить, да воду жалко. Дилюк дернулся, пытаясь подняться, рука рванулась к бедру, где покоился клинок, но слабость и боль швырнули его обратно на скалистый пол. Хриплый выдох сорвался с губ, и лихорадочный взгляд метнулся ко входу, где в зыбком свечении застыла фигура в длинных одеждах глубокого индиго, утопающих в дрожащем свете. Багровое солнце трепетало тепло-алыми поцелуями в распущенных волосах, очерчивая точеную линию лица и челюсти, мерцанием падая в серебро украшений, пересеченных с мягким оттенком золотисто-песочной кожи. Глаза оттенка синевы осколочными звездами метнулись к глиняной чаше, которую удерживали скрытые под свободными рукавами руки, и после их взгляд вернулся к алеющему вопросу в глазах напротив. В насмешливом искривлении губ затаилась тревога. — Ну-ну, герой, тебе еще рано вставать, — голос пронесся тихо, едва касаясь слуха. Тень приблизилась, оставив рядом с Дилюком поднос с едой. — Выглядишь так, будто сейчас умрешь от жажды. — ...Кэйа? — прохрипел Дилюк, с трудом удерживая сознание. — К твоей безмерной радости, — усмехнулся тот. Свет шевельнулся на его лице, пробегая искрами по насмешливой улыбке, закравшуюся в приподнятые уголки губ, и оттенив в глазах обманчивую глубину. — Еще чуть-чуть и пришлось бы нести в пещеру твою уже мертвую тушу. Представляешь, какая морока? Дилюк сжал зубы, борясь за каждое следующее слово, но его пересохшее горло превращало речь в шорох, безжалостно обрывающийся. Пальцы вновь потянулись к рукояти клинка. — Тише, тише, накру, не перенапрягайся, — голос Кэйи вдруг стал мягче, и он опустился перед ним на колени, индиговые края длинного плаща спрятали его ноги, слившись с каменным льдом пола. — Уж поверь, сейчас торопиться некуда. Рука скользнула к бурдюку, развязывая его, и с небрежным, но неожиданно осторожным прикосновением, поднесла воду к чужим потрескавшимся губам. Дилюк нахмурился, оценивающим взглядом скользя по фигуре, сжимая пальцы на рукояти. — Маленькими глотками, — предупредил Кэйа, легко касаясь краем бурдюка рта. Заметив враждебность, он закатил глаза, хлебнул сам из бурдюка и вновь вернул его к углу чужих пересохших губ. — Не отравлена, видишь? Пей давай. Только не жадничай, иначе тебя стошнит, и нам обоим это вряд ли понравится, согласен? Сжав зубы, Дилюк выхватил бурдюк из чужих рук. Медленно прохладная вода стекла по потрескавшимся губам, смывая жгучую боль с горла. Обмотанная плотной тканью рука сильно пульсировала, но яд, кажется, больше не захватывал разум. Долгими секундами, глоток за глотком, мысль возвращалась, и вместе с ней — острое осознание своего тела. — Это ты меня вытащил? — глухо спросил Дилюк, прикрывая глаза, чтобы хоть ненадолго спрятаться от головокружения. Постепенно пальцы отпускали мертвой хваткой сжатую рукоять кинжала. — А ты видишь здесь кого-то еще? — равнодушно бросил Кэйа и после пожал плечами, словно это было столь же будничным делом, как очистить песок с обуви. — Не бросать же тебя гнить на радость стервятникам. Вдруг он расплылся в ухмылке и легонько хлопнул Дилюка по плечу. Небрежность движения отозвалось тупой болью, и тот едва удержался от стона. На миг в глазах потемнело. — Хотя должен сказать, ты мне стоил изрядной головной боли, — продолжил Кэйа, рассеянно оглядывая свою вторую руку, где еще виднелись засохшие сгустки алой крови. — Разве я не предупреждал, что в пустыне нельзя быть настолько беспечным? Дилюк молчал. Его эмоции колебались между напряжением и благодарностью, но разобраться в себе он сейчас был не в силах. Внезапно короткий смех сорвался с его приоткрытых губ, но кашель тут же сломал звук, заставив тело согнуться в приступе боли. — Как забавно. Несколько дней назад ты грозился убить меня, а теперь спас. Жизнь и правда полна неожиданных поворотов, — алые глаза скользнули по расслабленной эфемерности фигуры из-под насупленных сводов бровей, в болезненной усталости пытаясь держать взгляд. — И что же заставило тебя проявить такое благородство? — Кто знает, — Кэйа лениво откинулся назад, прислоняясь спиной к шероховатости стены, слова протяжно наполнились насмешливым звоном. — Может, мое холодное сердце наконец-то смягчилось, — рука драматично коснулась груди, опустившись легко по мягкости рассеченной нитями ткани. — Или же я от скуки решил, что ты заслужил оставить еще пару следов на этом песке. Он склонил голову, пряди индиговых волос коснулись серебряных колец, обвивших уши, и упали на острые грани ключиц, очерчивая линии узоров звездных скоплений в солнечном сплетении. Сахаристость голоса, столь контрастная шипению опасной угрозы в первую ночную встречу, рассыпалась в улыбке. — А может быть, у меня просто было хорошее настроение. — Да, конечно, — приподнимая бровь, выдохнул Дилюк. — Порыв великодушия, — он попытался подняться, но ноющая боль в мышцах заставила его остановиться на полпути. — А когда ты угрожал мне тогда что? Был плохой день? — Ох, избавь меня от вопросов, — он махнул рукой, рассекая воздух в небрежном жесте, словно отгоняя навязчивость мошки. Глаза, обрамленные светом звезд, блеснули в тени пещеры, падая на напряженное лицо Дилюка. — Давай не углубляться в эти детали, ладно? Ты жив — уже удача. Радуйся. — Да уж, твою логику постичь — задача не из легких, — лишь буркнул Дилюк, но пустынник, кажется, только и ждал подходящего момента, чтобы оставить его в безмолвии. Кэйа поднялся, ухмылка не сходила с его тонких губ, расчерченных вертикально серебристо-белой полосой. — Ты еще слишком слаб, чтобы спорить или бросаться обвинениями, — скретистив руки на груди, произнес он тоном, к которому так и просилась издевка. Словно приняв решение, что всякий дальнейший разговор — лишь напрасная трата дыхания, он отступил в дальний угол пещеры, взвив за собой длинные синие ленты. В полумраке его силуэт слился с грубыми очертаниями каменных стен, освещаемых лишь дрожащим светом углей, истлевавших в каменном круге. — Так что отдыхай, герой. А то кто знает, когда эфы вновь решат подарить тебе вечный сон. Слова резанули, словно сухая горячая пыль, прорывающаяся сквозь колкую тишину пустыни, и Дилюк попытался поднять голову с импровизированной подушки из тряпья. — А мой караван? Где он? Что стало с ним? — Ты про ту кучку идиотов? — небрежно бросил Кэйа, размешивая в чашке вязкую, густую жидкость, которая от слабого мерцания казалась темно-золотой, как обжигающий песок. — Скажем так, их здравомыслие оставляет желать лучшего. Без меня ты уже давно стал бы чьей-то пищей в песчаной яме. Но ты не переживай, — он позволил себе усмешку. — Они в полном здравии. Похоже, шагать стало проще, когда они решили покинуть тебя. Кэйа бросил на Дилюка через плечо взгляд, в котором читалась едва ли не скука. Его палец лениво скользнул по краю грубой глиняной чашки, стоящей рядом на плоском камне, меж кожаных бурдюков, полных воды. Дилюк нахмурился. «Меня оставили умирать? В целом, мудрое решение». Он прикрыл глаза, стараясь подавить бурю вопросов, которая, казалось, будет лишь выбивать остатки дыхания, если он не возьмет себя в руки. — Ты… Сколько… сколько я пробыл без сознания? — выдавил он, борясь с сухостью в горле. — О, недолго, — отозвался Кэйа, пробуя содержимое чаши и кривя уголки тонких губ. — Достаточно, чтобы увидеть тысячу снов и выспаться на долгие месяцы вперед. Но ты еще слаб, — его взгляд был вкрадчивым, внимательным, словно оценивающим, насколько быстро Дилюк выбьется из сил в следующей попытке подняться. — Потерпеть придется еще хотя бы половину лунного цикла, прежде чем ты не начнешь снова лезть на солнце в своей бессмысленной гонке за тайнами песков. Дилюк молчал. Его взгляд касался неровных сводов пещеры, глаза пытались сосредоточиться на чем угодно, лишь бы не ловить в лассо зрачка сахарную усмешку Кэйи. В глуши его сознания все еще слабо отзывалась горячка, шепча несуразные видения эф, песчаных бурь и клыков, впившихся в плоть. Рука ощущала нечеткий зуд в месте, где была перевязана, и теплые полоски бинтов горели под пальцами. «Стоит ли верить ему? Караван без меня в большей безопасности, искать меня не будут, и я смогу узнать от него больше, оставаясь здесь. Но я и правда слишком слаб, чтобы дать отпор в случае чего». Кэйа, казалось, читал его мысли. Золотой свет углей блеснул в его звездных глазах печалью и кратким смятением, тут же захваченным и утопленным в тихом и ложном омуте глубины. — Расслабься, Дилюк, все успеется. Свидание со смертью пока отложено. Так что наслаждайся этим редким подарком, — он вздохнул, отводя взгляд, пробегаясь им медленно по скатам стен. — Кто знает, много ли их тебе еще выпадет.