Дитя Песков

— Ты двигаешься медленнее больной черепахи. Я уже думал сбегать за эфами, может, хоть они тебя поторопят. Кэйа сидел, расслабленно прислонившись к обласканному лунным светом холодному камню, бросая в рот сушеные ягоды, плавно исчезавшие за тонкими, перечеркнутыми серебром вертикальной линии губами. Свет огня цеплялся за его скулы, рисовал тени, плетущие преломления теней и света на смуглой медовой коже. В приподнятых уголках губ читалась ленивая насмешка, но глаза, смотревшие пристально на Дилюка, пытающегося выпрямиться и дотянуться до бурдюка, кряхтя и замирая при каждом повороте тела, были удивительно тихи и спокойны. Дилюк, задыхаясь, наконец откинулся на ближайший камень, чтобы передохнуть. На его лбу блестели капли пота, но лихорадочный жар уже не терзал его тело, как было долгие ночи до. Взгляд стал осмысленным, хоть слабость и боль все еще цеплялись за мышцы, как назойливая саванная змея, не позволяя подняться в полный рост. — Можешь отправиться за ними прямо сейчас, — хрипло бросил он. Пряный аромат трав насыщал воздух, щекоча ноздри, их дымка едва уловимо колыхалась рядом; отвар, который заставлял его пить Кэйа, был невыносимо горьким и отнимал силы спорить. — Все лучше, чем слушать твои насмешки. Кэйа выгнул бровь. — Невероятно. Я смотрю, ты начал шутить, это прорыв, — он поднялся, коротко отряхивая полы одежд от пыли, и подошел ближе. — Хоть не так скучно будет. Быстрым движением Кэйа подхватил бурдюк, стоящий подле Дилюка, вырывая его из близости почти дотянувшихся пальцев, и сделал неспешный, нарочито и издевательски медленный глоток. Исподлобья алый взгляд, отбросив тяжелую тень ресниц на бледные щеки, вспыхнул раздраженным отстветом, и Кэйа с насмешкой протянул бурдюк обратно — столь же лениво и почти скучающе. — Успел подумать, зачем тебе все это бегство через пески? Тайны Детей Песков, а? Стоило ли оно такого риска? Дилюк, медленно приняв из чужих ладоней бурдюк, не спешил пить и отвечать не торопился. Вместо этого его взгляд, ускользающий устало и омытый ветрами пустыни, задержался на трещинах каменного свода, нависшего грузно над ним, сжимая пространство жаркого воздуха до призрачного отражения неумолимо утекающих суток. Ощущение запертости меж этих стен сдавливало виски раздражением. Он не раз думал о том, чтобы попробовать проследить, куда исчезает Кэйа днём, или проверить, как там его караван, но тело, пригвожденное слабостью, упрямо удерживало его, при каждой попытке швыряя назад на холодный пол. Выяснить что-то новое от пустынника было столь же сложно, как удержать воду в ладонях: получалось ужасно скверно, и Кэйа, все также храня ответы за сжатыми губами, ронял фразы лишь о том, о чем считал нужным, никогда не давая деталей. Говорить не хотелось. Кэйа наклонился вперед, черты его лица, на миг орошенные светом, остро замерли в резких скалистых тенях. Насмешка, легкая и небрежная, потускнела в водовороте полумрака и завихрилась у полураскрытых губ. — Что, язык проглотил, накру? Даже когда я вытащил тебя из той агонии ты все шептал «отец, отец…». И к чему все это? Жил бы себе спокойно без этой ноши. Тишина стянулась и загустела, плотным кольцом обхватив и не тревожа напряжение, боясь нарушить тонкую грань, проложенную лучом света меж замерших друг напротив друга фигур. У входа ветер перешептывался вольно с сухой крошкой песка, перекликаясь на выдохе со стоном пламени костра, еще хранившего пряный запах еды. Дилюк резко втянул воздух, пальцы его судорожно сжались и разжались, как если бы пытались сбросить невидимое бремя. Он посмотрел на Кэйю — тяжелый, закаленный полуденным зноем взор. «Стоит попытаться вновь». — Ты же спас меня не из благородства, не так ли? — голос прозвучал твердо и сухо, отражаясь словами на радужке пристально. — И в ту ночь появился не просто так. Объясни, зачем? Кэйа закатил глаза, возводя их к каменным сводам. — О, пресвятая пустыня, опять ты за старое, — он опустил голову, возвращая смотревшему внизу вверх Дилюку тонкую улыбку. — Лучше бы радовался, что жив, а не пытался залезть в мое сердце. Поверь, оно тебе на вкус не понравится. — Радоваться? — Дилюк фыркнул, выдавливая из себя тяжелое, напряженное дыхание. — Трудно радоваться, когда рядом сидит враг, решивший вдруг поиграть в заботливую мамашу. — Враг? Как груб и остр ты на язык. Но послушай, накру, не приписывай мне новых грехов, — наигранно широко распахнув глаза, Кэйа вскинул брови, и после, вернув равнодушие на дно зрачка, коротко поправил полы своей одежды, стряхивая песок. — Заметь, не я оставил тебя умирать. В пустыне все относительно. Дилюк промолчал и откинулся назад к стене, сложив руки на груди и устремив взгляд в трещины каменистой земли. «Начать с отстраненной темы?» — Твое племя, — заговорил он осторожно, — оно не заметит твоего отсутствия? Они не волнуются? Спокойная безмятежность чужой усмешки тихо миражем растворилась в полумраке. В разрезе губ послышалась сухость дюн, в леденящем своем одиночестве кривыми хребтами стекающих по велению голоса ветра. — Волнение? — протянул Кэйа задумчиво, пробуя мысль на вкус. Слово, как ненужная песчинка, упала и развеялась у ног. — Нет, вряд ли это подходящее слово. Боюсь, наши взаимоотношения менее… теплые для таких вещей. — Говоришь так, будто вы не дорожите друг другом, — продолжил Дилюк, не сводя с пустынника, опустившего голову, глаз. — Но мне почему-то кажется, что это не так. — Не стану спорить. Дети Песков действительно заботятся друг о друге. Семья и все такое, — глаза сверкнули в мерцающем свете. — Однако, одинаково ли ты дорожишь памятной вещью, доставшейся тебе от близкого, и, скажем, кинжалом, хорошо выполняющим свою работу? Тени пещеры, изъеденные рыжими клыками лучей, колеблясь, вились вокруг, рождая мираж меж двух столкнутых взглядов. Легкий ветер, мечущийся в жаре покоя, качнул слова и ткани одежд, прикрывших впитавшую язык пламени кожу, и Дилюк продолжил, выдержав паузу: — Все ли Дети Песков — тамарту? Кэйа лениво поднес руки к пламеня, языками света кидавшего к сводам искры, погибавшие в протяжном воздухе. Его пальцы, тонкие и будто вырезанные беспокойным ветром из пепла, поймали коротко тепло. — И да, и нет, — тени плясали на лице, но ни одна из них не смогла добраться до индиговой радужки, искрящейся, как полярная звезда. — Тамарту — те, кто читают судьбы по свету звезд. И у всех Детей Песков глаза одинаковые, как истинный дар богов для тех, кто должен стоять выше. Кэйа отвел взгляд, легкий холодок печальной задумчивости проскользнул в его голос, разбивая протянутую от губ задержку дыхания: — Но сила, как и звезды, непрестанно угасает. Иногда быстрее, чем мы того хотели бы. Время и события играют свою роль. Многие, в том числе и я, все еще могут видеть судьбу, но уже совсем не так четко, как наши предки. — Люди во всем мире могут следовать за полярной звездой, это тоже можно назвать «чтением звезд»? Что ж, получается, ваши «звездные глаза» — все же не больше, чем миф, — хмыкнул Дилюк, но слова прозвучали сухо, почти горько, как горсть песка, случайно попавшая на язык. — И за этим мой отец гнался всю свою жизнь. Такой глупец. — Звездные глаза? — губ коснулась насмешливая улыбка, брови дрогнули вверх в дуге, и склонилась голова, увлекая в мерцающие бездны. — Их называют Шимту. Судьба, если угодно. Дилюк, с застывшими на миг мыслями об отце, выдохнул. Раздражение начинало вспыхивать в его глазах, подобно алому зареву, предвещающему надвигающуюся грозу. Он отвернул голову, равнодушно пожимая плечами. — Какая разница? Это лишь очередные сказки пустынь, — язвительно бросилось в сторону. — Сомневаюсь, что твои глаза видят больше, чем мои. Чем можешь доказать обратное? Закатная тень заиграла на поверхности скал и в изгибе улыбки. — И почему же я должен тебе что-то доказывать? — А разве сейчас у тебя есть занятия поинтереснее? Слова Дилюка вспыхнули, как сухой хворост, подожженный случайной искрой. Кэйа вздохнул. — Ах, накру, ты до невозможности упрям. Что ж, думаю, я могу немного утолить твое любопытство. Кэйа сделал шаг вперед. Бархатная ткань индига одежды шевельнулась, напоминая дюны под перекатом поцелуев ночного света. Аромат растопленной смолы деревьев, заляпанных горячим песком, витал в воздухе, когда протянутая смуглая рука плавно коснулась бледной ладони — неспешно, но твердо, как ветер трогает своды каменной арки, стягивая расстояние между, как закручивается шелковый платок в узел. — Смотри в мои глаза, Дилюк, — бархатистый голос упал в зной, опьянив его медовой мягкостью. Звезды в зрачках зажглись, словно небесные огни, что отражаются в ночной пустоте, — бездонный океан, трепет сколотых льдов и безмерная глубина, словившая в плен отражение отблесков костра. Дилюк невольно задержал дыхание. Его пальцы, сейчас напряженные и молчаливо бездействующие, невольно замершие в чужом захвате, оказались заложниками взгляда и частью миража. — И что же ты видишь во мне? — голос упал в язвительность, но прозвучал хрипло — тревожная трещина дюн и звук переломившейся под стопой иссохшей ветви. Кэйа приблизился сильнее, на миг в дрожи складки меж тонких бровей подавив вдруг вспыхнувшую в прикрытом глазе болью. Улыбка вспорхнула, золотая и обманчивая, обжигая дыханием, оставляя на коже невидимые шрамы. Воздух стал редким и тяжелым, сливая два встречных течения в тягучем океане под беспристрастным взглядом звезд, под волнующей их пульсацией. — Я вижу… — голос стал шепотом, кончики слов коснулись губ почти ласково. Секунда тишины вытянулась в вечность, напряглись и зазвенели нервы ночи. Лунный свет соскользнул по трепетавшему силуэту, медленно растворявшемуся в тенях, как мираж, что испаряется с рассветом, оставляя лишь смутное чувство, что судьба что-то шепчет в ухо. Слова вновь и вновь падали на молчаливую бездну меж ними. — Я вижу… Дилюк не отрывал глаз. Нахлынувшее ощущение магии под мягкостью голоса душило его изнутри, натянутые нервы готовы были вот-вот порваться. «Он правда... что-то видит?» В тишине, тяжелой и давящей, ему было сложно дышать. Мерцание звезд в зрачках напротив, как молочный поток, окутывал его лицо, застывшее в предвкушении, заставляло сжимать невольно пальцы в кубак и на голосовых связках ловить и удерживать вопросы и нетерпение. — Я вижу… — Кэйа выдохнул, медленным сужением глаз роняя на щеки тени длинных ресниц, и вдруг приблизился резко, равняя грань чужого слуха с приоткрытыми своими губами, тихо сбившими шепот. — Напыщенного глупца. Алый взгляд зарделся в недоумении. Мгновение растерянности, и Дилюк отшатнулся, резко выпрямив спину. Его глаза блеснули угольным гневом, раскаленным изнутри под взорвавшийся смех. — Расслабься, накру, — Кэйа наклонил голову, с лукавым теплом роняя слова. Улыбка сверкнула острым опаловым ножом. — Звезды и правда знают больше, чем тебе когда-либо будет дано понять. Но я сомневаюсь, что у тебя хватит терпения прочитать их свет. Он встал и шагнул в темноту угла пещеры, плащ развеялся за спиной, опуская полы к песку, унесенному невидимым потоком вслед. Мимолетное движение пальцев до повязки, краткая хмурость бровей и выдох. — Если тебе так интересно, могу сказать, что ты из тех, кто слепо следует за тенями, не ведущими ни к чему хорошему, — поворот головы через плечо и хитрый прищур звездных глаз. — Однако в ближайшие дни ты не умрешь. Холодное замешательство и ярость вспыхнули как угли, оставленные гореть на солнце, но Дилюк через миг разжал кулаки. Закат глаз в иронии, и усмешка тронула кончики губ, провожая чужую спину. «Подлец».

***

Дилюк сидел, склонившись над своим предплечьем, в рваном, будто вырезанном из камня, мраке, рывками разматывая грязную повязку. Ее края уже не были белыми; они впитали все, что дала пустыня — пыль, кровь, пот, что тревожно проступал, впиваясь в кожу. Рана от укуса эфы пульсировала под бинтами, словно мертвый язык пустыни пробился насквозь, оставив после себя незримый яд. Он вот уже минут десять пытался аккуратно размотать бинт, но ткань прилипла, болезненным жжением откликаясь на любое движение, левой рукой было гораздо сложнее справиться, и неповоротливость его еще слабого тела мешала сосредоточиться на столь простом деле. Пальцы грубо схватили чистую, уже приготовленную ленту ткани. — Ты пытаешься задушить свою руку? — донеслось язвительно. Синие глаза поблескивали в полутьме, игрой света и тени, напоминая отблески воды на дне сухого колодца. — Кэйа, заткнись, — раздраженно сорвалось с губ, и Дилюк потянул повязку так сильно, что она пересеклась на коже режущей болью, заставив сжать зубы и резно выдохнуть. — У тебя ведь две руки. Может, займешься чем-то полезным, вместо того чтобы ерничать? Металлический привкус усталости пульсировал в висках, пальцы ныли от попыток справиться с тугими узлами ткани. Боль сбивала каждое движение. Хриплый вдох с шумом упал вниз, и Дилюк отложил бинты в сторону. — Что, уже сдаешься? — раздался неподалеку голос, объятый ленивой насмешкой, действующий на нервы сильнее песчинок, забившихся в сапоги. Алый взгляд гневно прошелся по чужой улыбке, и рука невольно потянулась к бурдюку, собравшему на отблеске серебряных граней пыль, принесенную неугомонными ветрами. Песок вокруг плясал, мелкими водоворотами взмывая в воздух, словно сама пустыня смеялась над его слабостью. Грудь стянуло сухостью, воздух выжег язык и горло. Сорвав крышку, он сделал глубокий жадный глоток, и тут же вдруг задушенно закашлялся. — Черт возьми! — прохрипел Дилюк, спешно выплевывая жидкость, лицо исказилось и сморщилось. Глаза вспыхнули углями. — Что это за дрянь, Кэйа?! Кэйа медленно поднял голову, расплываясь в улыбке. В воздухе вокруг них витал острый спиртной аромат. — О, это змеиная настойка, — ответил он, пожав небрежно плечами и сузив взгляд. — Отлично утоляет жажду… и развязывает языки. Дилюк закашлялся снова, смахивая с подбородка несколько упрямых капель, и вновь вскинул взгляд к Кэйе, хмуря брови. — Ты хочешь, чтобы я окончательно окосел от этой дряни?! — он едва удержался от того, чтобы швырнуть бурдюк обратно в Кэйю, но разум удержал его. Посреди пустыни каждая вещь была сродни сокровищу, даже если это сокровище грозило прожечь горло. — Змеи? Чем по-твоему их яд мне должен помочь?! Кэйа рассмеялся, хрипло и тягуче, скрещивая руки на груди, и, встав, подошел ближе. Индиговые ткани потянулись следом, шорохом проводив след по усыпанному занесенным на камни ветром песку, и он наклонился ниже, взглядываясь в чужое бледное лицо. — Ты что, не пьешь? В таком случае, эта настойка была не для тебя, — сапфировый глаз невинно прищурился, пальцы подхватили бурдюк из чужой хватки. — К тому же, это не яд, глупец. Наоборот, змеиная настойка вытягивает яд из тела. Знаешь, как говорится: чтобы победить врага, надо самому немного им стать. — Да чтоб тебя затопило этим ядом, — пробормотал Дилюк себе под нос, оглядываясь в поисках другого источника воды. Кэйа громко вздохнул, драматично прикладывая ладонь ко лбу, отбрасывая мягкую тень на черты лица в безграничном театральном терпении. — Тебе не угодишь. Напоминаю: вчера ты вылил половину супа в песок. Я ведь, между прочим, варил его сам, на костре. Дилюк, перегруженный раздражением, глянул в сторону, возвращаясь к бинтам. Горло жгло жадным глотком спирта, хотелось кашлять вновь, но сдавив горло, он сдержался, неровными движениями пальцев пройдясь по болезненно пульсирующему предплечью. — Потому что это был не суп. Ты добавил туда какие-то... что-то острое. Я чуть не сжег себе язык. У нас тут вообще-то пустыня, Кэйа, воды мало. — Ты возможно не знал, но специи — это вообще-то тоже лекарство. Без них что суп, что вода — одинаковая скука, — Кэйа улыбнулся, разводя руками, демонстрируя нарочитую невинность. Ладонь ловко нырнула в сумку, выуживая из нее маленькую оранжево-пепельную баночку, прокручивая отблеск рассвета на гладких гранях меж пальцев. — Все Дети Песков добавляют циталлу в пищу. Считается, что привкус огня и жара на языке может очистить тело и душу. Дилюк промолчал, закрыв глаза, каждым терпеливым медленным вдохом и выдохом ощущая забравшийся в легкие зной. Одним резким рывком он сорвал с руки влажный бинт, стиснув зубы и подавив болезненное шипение. Из раны засочилась кровь, стекла по коже, огибая вены. Выжженный пустынный свет наполнился запахом железа. Кэйа, вздохнув, с медленной небрежной грацией скользнул ближе и присел на корточки напротив. — Не то чтобы это перестало быть увлекательным зрелищем, но, быть может, ты позволишь мне помочь? — вопрос прозвучал на удивление тихо, потерявшись на последней букве. Глаз под скрытием ткани вдруг отозвался уголом иглы, и Кэйа недоуменно коснулся ленты на своем лице, сдвинув тонкость бровей, но через мгновение обрел контроль и, пряча ладонь за спину, усмехнулся, — смертельно-насмешливый лоск в тканях тона. Дилюк пропустил жест мимо своего внимания. — Справлюсь сам, — огрызнулся он, но голос предательски ослаб. Усилие одной лишь воли больше не могло скрывать то, сколько сил утекало из него с каждым движением. Руки слегка дрожали, ленты путались и скручивались неуместными узлами. Кэйа протянул ладонь, и бинты выскользнули из пальцев Дилюка, описав на выдохе неровную дугу в воздухе. Мягкими и спокойными касаниями он обработал рану, закрыв ее пряностью теплых трав, и принялся ловко накладывать поверх новую повязку, осторожно, но крепко объяв ею саднящее предплечье. На мгновение меж ними повисла тишина, порой прерываемая лишь нежным шелестом ткани и тихим, согласным с касанием ладоней, дыханием ветра. Дилюк старался не смотреть на Кэйю, сознание и мысли насильно кидая к мерцанию далекого восстающего солнца, но взгляд невольно возвращался, очерчивая линии вдоль склонившейся к нему головы, — точные и уверенные притрагивания пальцев, спокойный изгиб брови, аккуратный подъем уголков губ, взволнованное движением полотно одежд и длинных рукавов, объявших едва слышный звон серебра браслетов, укрывших запястья. Дилюк хмыкнул, горьковато-теплая, как горячий песок под босыми ступнями, тоска закралась в щеки и проронилась в горло. — Забавно, — произнес он с хрипотцой забившегося в легкие смешка. — Знаешь, мой отец сейчас был бы крайне удивлен. Тамарту, один из тех, кого он преследовал, сейчас помогает мне с перевязкой. Наверное, нашел бы это ироничным. Кэйа немного наклонил голову, ни на миг не позволяя глазам оторваться от плотно стягиваемого узла бинтов. Уголки губ отпрянули в знакомую и немного надменную усмешку. — Может, вместо того, чтобы тратить время на рассуждения, ты хоть раз сказал бы мне спасибо? — он вскинул взгляд коротко, непоколебимой и непостижимо далекой звездой холодно блеснул зрачок, сомкнутый в кольцо темно-синий глубины. — Благодарность, знаешь ли, не кусается. Дилюк поднял на него глаза — заходящее за линию песчаных дюн солнце. Промежуток между ними заполнила тишина, пустыня смыкала свои скупые объятия: шепот ветра, шелест песка, стук собственного сердца. Немного раздражения и больше усталости — рассвет, прекрасный и неизбежный в своей конечности. — Спасибо, — сорвалось с уст хриплым эхом. Слово вышло слишком быстро, словно оступилось, не успев приручить привычный фильтр гордости. Кэйа замер, остановив короткий ход пальцев, а затем медленно кивнул, замыкая наконец бинты вокруг предплечья. Ухмылка снова заиграла на его губах, — тихий южный ветер в рождении солнечных бликов. — Ну вот, другое дело. Он отстранился, собираясь отойти в сторону, как вдруг остановился спиной к Дилюку, нарушая строгий и тщательно сплетенный порядок своего насмешливого тона. — Расскажи мне о нем. О своем отце. Дилюк отвел взгляд от расстворившегося в чужих глазах оттенка, спрятавшего размытое отражение его смятения. Грудь на мгновение застыла, будто сердце обрушилось куда-то вниз, в зыбучую трясину, выгоревшей паутиной натянув тишину. Искренне он не рассказывал о своих мыслях об отце никому, отделываясь лишь речью о сухом долге. Бесконечная гонка дел, постоянная занятость притупляла метание сознания, позволяя не крутить на языке неустанно так и не сказанные отцу фразы, но теперь, перед этим незнакомцем, в замершем мире на краю пустыни, в чередене сменяющихся дней без чувства конца и начала, сердце сжималось особенно болезненно. Выговориться хотелось. Ради самого себя. Он выдохнул, и медленно растекающейся в песках водой разлились слова — глухо, степенно, но полновесно: — Он был для меня всем. Дилюк посмотрел вниз на свои ладони, ища фразы, чтобы продолжить, меж истертых линий судьбы. Весь мир, казалось, умолк на миг, пока его мысли бились от памяти о детских своих восторженных глаз до боли и искривленных в агонии бровей, когда до слуха дошли вести об отцовской смерти. Он поднял голову, и в алых глубинах радужки вспыхнул старый ожог. — Его одержимость, племя Детей Песков, все эти мифы, старые легенды, погребенные тайны.... Мой дед рассказывал отцу о пустыне много, как и прадед до него, и отец принялся искать тамарту, посвящая свои дни этому. Даже больше, чем чему-либо другому. Больше, чем мне. Слова, как песчаные вихри, заметались в воздухе. Кэйа молчал. В его глазах неуловило что-то дрогнуло. Сухая усмешка, привычно скользившая по его лицу, исчезла, будто ее сдуло жестоким ветром. — Не пойми меня неправильно, — поспешил добавить Дилюк, словно бы оправдываясь перед самим собой. — Он… дорожил мной. Я знаю и никогда в этом не сомневался. Но пески звали его сердце сильнее. Возможно, он видел в них спасение и силу, ответы на вопросы, которых мне не понять. Возможно, он искал нечто большее, чем могло предложить серое небо Германии. Он всегда говорил о том, что вы — ключ. Его голос стих, разбиваясь о рассветный луч, стеклянными осколками падающих звезд рушась к ногам. Внезапно Кэйа резко повернулся к нему и сел ближе. Взгляд был не насмешлив, не игрив. В нем читалось что-то теплое и щемящее — зыбкое чувство, рожденное в сердечной глубине и поддающееся сухим словам. — Скучаешь по нему? — Больше, чем мог бы себе представить когда-то, — на выдохе сорвалось с губ. — Глядя на эти пески, — Дилюк поднял голову к выходу из пещеры, пренебрегая привычно ровным тоном, скользя вниманием по рассыпанным за гранями камней дюнам, — я хотел бы понять, что он видел в них. Отец был бы рад, если бы я закончил его дело. Если бы я исполнил его желание. Но даже спустя столько лет я до все еще не знаю, что именно он искал. Дилюк повернулся к Кэйе. Его очертания — старые печальные руны в глубине выжженной земли и пустынном нагретом солнцем воздухе, — и он прокашлялся, собирая волю в кулак, отметая мгновение слабости и откровения за кратким прикрытием глаз. — А твой отец? Кто он? Положив локти на колени, Кэйа склонил голову, словно играя с собственной мутной тенью в запыленных камнях. — О, мой отец... — начал он, рассеянно смотря в глубину пещеры. — Скажем так, он и правда человек пустыни. Беспощадный и жесткий, как и требуют того пески. Кэйа говорил размеренно, с некой отстраненностью, но было что-то в тоне его голоса — сухость, как в потрескавшемся русле реки, давно оставленной дождем. — Звучит, будто отношения у вас не слишком теплые, — заметил Дилюк, постепенно переходя от собственных тяжелых мыслей к чужой истории. Кэйа усмехнулся, отрывисто и резко, как звук ударившихся друг о друга камней, и сделал паузу, проводя ладонью по волосам, словно пытаясь стряхнуть с себя память. Она ложилась на него песчаными бурями, оседая на плечах, заставляя все чаще кончиками пальцев касаться повязки на лице, кожа под которой с каждой минутой все сильнее вспыхивала забытой болью. — Это неважно, — бросил он, успокаивая руки на своих коленях. — Хоть он мне никогда ничего... теплого, напоминавшего бы заботу о сыне, не говорил, я повторю твои слова: я знаю, что он дорожит мной. Пусть и не в том же смысле, как твой отец — тобой. Я же, в конце концов, последний Сын Песков и все такое. Дилюк нахмурился, зацепившись за новую фразу. Кэйа выглядел расслабленным, открытым и, кажется, готовым продолжить, и за это мгновение стоило хвататься, чтобы узнать больше. — Что это значит? — То, что и сказано в самом названии, — Кэйа пожал плечами. — Разве твой отец не пересказывал тебе легенды? Наверное, не успел. После меня дети больше не рождались в нашем племени. И не будут. Так что я что-то вроде последней надежды. Тот, кто может спасти всех. Если тебе так понятнее. Дилюк сидел молча, но его взгляд, острый и пронизывающий, словно кромка клинка, не отрывался от звездных глаз. Лучи зачинавшегося солнца дрожали в воздухе, танцуя в камнях в неведомом ритме, сужая тени, проложенные меж силуэтами. Кэйа заметил напряжение, но отвел взгляд к стене. — Инструмент. Колесо телеги. Ремешок тканевой сумки. Ну, сам выбери метафору, — он махнул рукой в сторону, тихо хмыкнув. — Я уж точно не был сыном в том смысле, что понятен и знаком тебе. Но это нормально, — он вытянул ноги вперед, стряхнув с сапог пыльную пелену. — Разве плохо быть нужным? К тому же, семья есть семья. Ее не выбирают, так ведь? Его лицо на мгновение омрачилось тенью. Дилюк в ответ лишь коротко кивнул. Солнце меж ними трепетало тихо, плывущими языками света стремясь с небес к пыльной коже ладоней. В звенящей тишине каждый из них держал в руках свое лезвие правды и делился его отблеском осторожно, отражая в столкнутых взглядах лишь едва уловимые оборванные блики.

***

Пламя костра дрожало, руша огненный свой силуэт в такт фантомному голосу ветров, проникавшему сквозь узкий вход в пещеру, мешая запах горячего песка с тлеющими углями, угасающий жар знойного дня запечатлевших на пепельно-краснеющих гранях. Дилюк сидел неподвижно, взгляд рассеянно следовал за легкими движениями света на лице Кэйи — мягкие отсветы скользили по коже, будто лучи закатного солнца, пробивающиеся сквозь тонкую занавесь пыли дюн. Сон выковал его черты в спокойную детскую нежность, поцелуем мирного дыхания и треском огня слизав насмешливость линии губ и расслабив прищур индиговых пронзительных глаз, рождая противоречие — песчаная буря и мираж, обжигающий раскаленный взор солнца, и случайная прохлада ранним утром. Дилюк откинулся на шероховатую стену пещеры, смотря на трещины камней, тенями рассыпавшиеся по лицу и расслабленным пальцам. «Во сне совсем как простой человек»,— с подрагиванием кончиков губ пронеслось в голове, и он прикрыл глаза, на миг задержав дыхание, как если бы пытался избежать вторжения этого откровения в мысли. Кэйа зашевелился, его волосы прилипли к щеке, оставив витиеватый узор. В случайном движении ему удалось освободиться от одеяла, застывшего теперь где-то в районе поясницы, оставившего тело чуть дрожать от холода. Дилюк, подавив негодующий вздох, поднялся, неторопливо и осторожно подошел ближе. Его пальцы едва коснулись легкой ткани, вновь укрывая спящего, но тот вдруг дернулся в сторону, сталкивая равномерное дыхание с обрыва губ, сменяя тишину на глухие, резкие выдохи. Сквозь прорвался едва слышный шепот. Нахмуренные брови ответили на невольную судорогу пальцев. — Кэйа? — тихо позвал Дилюк, подаваясь вперед. Рука замерла у края заплутавших средь тканей темных прядей. Инстинктивное желание прикоснуться к ним и успокоить сон витало в воздухе, но он подавил этот импульс, — отведение взгляда сжало его пальцы в кулак. «Ему снится кошмар?» — Нет, нет… Я не могу, я… Дилюк замер. Лицо Кэйи исказилось от резкого поворота головы в сторону, он вновь зашептал что-то, но теперь это больше походило на нестройный хрип. Щеки покрылись легкой испариной. В уголках глаз, на дрожи длинных ресниц, отбрасывавших мягкие тени, зарделась слеза, поймав отблеск костра и движение плеч, слишком резкое, прерывистое. — Я не хочу… проливать кровь… — вина и страх скользнули в тихом дыхании, затерявшись в частых выдохах. Дилюк это услышал. Сердце сжалось, будто пустынный вихрь-афар задел его ребра и оставил после себя дрожащий болезненный след. Он наблюдал, нахмурив брови, взгляд его горел уголем среди костров, борясь с порывом действий. «Так беспомощен и потерян сейчас... Что же тебе снится?» Рука, запнувшись на половине пути, столкнувшись с колыханием воздуха, но все же неуверенно двинулась вперед, едва коснулась напряженных темных бровей, смахнула капли пота, скользнувшие по коже, прежде чем спустилась ниже — к щеке. Тыльная сторона ладони осторожно убрала прозрачную слезу, — единственную капающую воду в пустыне, и Дилюк вдруг замер. Его пальцы встретились с неясным прикосновением: рука Кэйи слегка дернулась выше, явила напряжение, почти незаметное, застывшее в странном полувздохе, окропила теплом холод кожи. Это было слишком. Дилюк быстро убрал ладонь, словно дотронувшись до раскаленного металла. «Это не мое дело». Где-то вдали ветер поднимал песок. Дилюк отвернулся, оставляя за спиной рваный стон дыхания, и шагнул в сторону, но голос Кэйи, тихий и дрожащий, остановил его. — Пожалуйста… Костер окропил сведенные в сомнении тревожные своды бровей. Дилюк обернулся, взгляд снова упал на того, кто лежал в кошмаре, и, движимый непонятным, странным порывом, он набрал ровный вдох и вернулся ближе. Колени уперлись в теплый песок, руки нашли чужие пальцы и сомкнули их в жаре собственных ладоней. — Тише, все хорошо, — прошептал он голосом, едва тронутым ночным ветром. В голове эхом отозвались такие же слова, которые он слышал, пока был в бреду после укуса эфы. «И что это я творю?» Смуглая тонкость пальцев, вначале застывшая в напряженнии, вдруг словно оттаяла, позволив легкому дрожанию ускользнуть. Дыхание выровнялось, несмотря на вьющийся следом на губах хриплый стон. Луна пролила свой бледный свет на круг затаенной борьбы с тенями кошмара. Огонь пустыни падал, воздух становился прохладнее, но Дилюк не двигался. Его ладони слегка обхватывали чужие руки, не давая упасть в бездну. «Ладно. Всего один раз. На доброту и за спасение нужно отвечать справедливо. К тому же, сейчас он выглядит гораздо слабее, чем днем с этой гордой насмешкой». Взгляд скользнул по линии чужого лица, читая на гранях кроткую уязвимость. Сколько лет ему было? Двадцать с небольшим? Едва ли взрослый. Вздох сорвался с губ тихо. «Совсем юнец... Вероятно, младше меня». — Ты в безопасности, глупец, — пробормотал Дилюк едва слышно. — Спи спокойно. Костер затрещал, выбросив вверх сноп искр, песок оставался томно неподвижен. Где-то в далеких барханах солнце готовилось кинуть первые лучи на иссохший огонь ночи.

***

— Тебе еще не надоело возиться тут со мной? — А тебе язвить? Моими стараниями, ты уже выглядишь гораздо лучше. Свет от костра лениво облизывал стены. Блики его, подобно бешеным звездам, метались по сырой поверхности, по кривым изгибам пещеры, бросая пляшущие тени, превращая камень в зыбкую, эфемерную гладь миража. Где-то за изгибом туннелей слышался глухой вой, будто пустыня вновь разочаровалась в молчании и нестерпимо желала выразить свои неистовые мысли. Дилюк отвел взгляд от Кэйи, разводившего в глиняной чаше очередной отвар, и откинулся назад, устало привалившись к стене пещеры. Бледность его кожи подчеркивала контраст с потемневшей повязкой на предплечье. Фляга поднялась к губам, от глотка кадык дрогнул в скрытой тенью шее. — Сколько времени я потерял уже здесь, — он вздохнул и бросил в слепящее тепло костра долгий взгляд. — Казалось бы, должен был узнать все давным-давно, но в итоге ничего нового. Ни про отца, ни про легенды. Сижу здесь с тобой, и ни на шаг не приблизился к цели. Кэйа тихо усмехнулся и подал голос, с улыбкой, не коснувшейся глубины его глаз: — В твоих рассуждениях всегда есть что-то суровое, — заметил он. — Так и хочешь, чтобы звучало потяжелее. И вообще, если было бы так просто узнать всю правду, стало бы скучно, не находишь? — взгляд, будто вырезанный из ночи, блеснул едким светом. — Лучше расскажи что-то интересное. Например, о местах за пределами пустыни. Где ты родился, что видел там. Дилюк ничего не ответил. Его взор на мгновение потяжелел, уйдя в огонь, притихшим отражением скользнув в темных глазах, но, спустя долгие минуты, когда Кэйа уже успел забыть, о чем спрашивал, он вздохнул, и губы чуть дрогнули. «Что ж, это никому не повредит, — подумал он, чувствуя, как его сердце слегка ускорило свой ритм. — Больше его доверия, легче выудить нужное». — Германия, — начал он спокойно и медленно, поймав удивление Кэйи, не ожидавшего, что Дилюк и правда что-то расскажет, — холодное место. Километры лесов и равнины, зеленые до золотистости, встречаются с горизонтом. Длинные, полноводные реки, например, Рейн, окутанный утренним туманом, петляет между виноградниками, плывут до самого края земли. Ты бы это оценил, наверное, — он бросил короткий взгляд на Кэйю и усмехнулся уголком губ, заметив, как тот замер, прислушиваясь. — Люди живут этой землей. Они собирают виноград, складывают его в тяжелые корзины, а ветер подхватывает аромат спелых ягод и несет его дальше, к холмам. Его слова — неспешная песня, голос вдруг почти затих. — Но ночью звезды там гораздо тусклее, чем здесь. Он сделал паузу, пока огонь искрами в воздух взвил свой тихий треск, окутавший мягко сизые тени. Кэйа придвинулся ближе, невольное любопытство в глазах опьянило индиговую радужку, заблестев во внимательном прищуре. Тонкость смуглой руки подперла щеку, длинные полы одежды обвили тело. — А люди там какие? — Прямые, как клинки, — сухо ответил Дилюк, но в уголках его губ мелькнула слабая улыбка. В вопросе Кэйи звенел и сиял искренний чистый интерес. — Честные. И строгие. Ни одной лишней фальши. На них можно рассчитывать, если, конечно, заслужишь доверие. Дилюк поднял взгляд на трескучий огонь и медленно выдохнул. Пальцы его провели по колену, стряхнув крупицы, назойливых путешественников вечных песков. Следя за этим движением, Кэйа чуть наклонил голову. — Честные и прямые? Думаю, я бы там не прижился, — он криво усмехнулся. — Слишком уж я… как сказать? Извилистый. Дилюк позволил себе короткий взгляд в его сторону — чуть резкий, пристальный, как солнечный луч, внезапно прорвавшийся через облака. Он ничего не ответил, возвращая глаза к пляшущему пламени. Но, заметив, как в ожидании замерло чужое дыхание, после долгой паузы начал говорить снова, голос его стал более медленным, щупающим детскую и наивную внимательность чужого слуха, скрытую за тонкостью привычной полуулыбки. «Какое невинное любопытство». — Еще я видел высокие горы на востоке с вершинами, закрытыми морем тумана: Китай. И места, где воздух насыщен соленой горечью моря, а вокруг — только дома из песка над водной гладью. Кэйа невольно напряг пальцы, его рука, вжимавшаяся в песчаную разгоряченную землю, передала в сердце зарождающееся волнение. Он слегка поднял бровь, отражая тень удивления, и улыбка стала мягче, будто слова Дилюка цепляли воображение больше, чем он ожидал: — Дома из песка? Отзвук слов отразился в глубине искренних глаз, и Дилюк усмехнулся в ответ коротко: — Острова, глупец, — он откинулся назад, затылком упираясь в холод пещерной стены, и вытянул вверх руку, сужением указательного и большого пальцев смыкая расстояния до крошечного. — Некоторые такие маленькие, что едва помещают легкие хижины, зато вокруг только голубая гладь, отражающая свет заката, как зеркало. Такие живописные заходы солнца есть, наверное, только там. Кэйа закатил глаза, но искра в его взгляде, как крошечный отблеск звезды в водной глади, стала лишь светлее. — И, конечно, ты скажешь, что видел эти самые закаты. — Видел, — он кивнул, продолжая смотреть в каменные своды. — Они гораздо мягче здешнего солнца, но все равно невыносимо яркие. Ты глядишь вокруг, и мир словно стекленеет — солнце касается воды так, будто нагревает ее до температуры расплавленного золота. На мгновение голос его дрогнул, но он быстро вернул себя. Кэйа, прикрыв глаза, словно пытался представить это, давал словам медленно раствориться в воздухе. Истории о далеких океанах и холодах, столь незнакомые и непонятные его иссушенной жаром коже и взмаху нагретых на солнце волос, отражались на радужке волнением. — Знаешь, — бросил Кэйа внезапно, нарушив тишину. — Иногда мне кажется, я слишком долго прожил здесь. В пустыне. Голос зазвучал откровением. Дилюк отнял голову от стены, сталкивая взгляды. — Это вроде жалобы? — спросил он, поднимая бровь, но на этот раз без привычной резкости. — Скорее, мечта, — ответил Кэйа с нехарактерной для себя задумчивостью, не отрывая взгляда от ночного неба. — Твои путешествия, море, леса... Я всегда хотел это увидеть. — Хочешь оставить пустыню? — коротко уточнил Дилюк. Кэйа на мгновение замер, подбирая слова. — Сложно сказать. Пустыня — это дом. Но разве не случается так, что дом становится… слишком тесным? — он отвернулся в сторону, пожимая плечами. — Все эти бесконечные песчаные ветра, дюны, этот сухой, истощенный простор… Иногда они кажутся мне клеткой. Я хотел бы знать, что есть за ее пределами. Хотел бы увидеть реки, которые не высыхают под солнцем, горы выше всех наших барханов. Звезды, которые светят не только в черной пустынной ночи, но и отражаются в озерах, — усмешка вдруг разрезала его губы, и он отклонился назад. — Но, как говорится, где родился — там и пригодился, верно? Его пальцы чуть коснулись пола, и он задумчиво провел рукой по пыльной поверхности. За пределами пещеры, в пустынном мраке, ночной ветер осторожно перебирал песок, как гончар ведет руки по глине, вылепляя дюны. — Наверное, так ощущается… свобода. Когда весь мир лежит у твоих ног. В любой момент шагнурь в неизвестное и увидеть то, что не видел прежде. Дилюк выдержал паузу, изучая его взгляд. — Что тебе мешает? — наконец сказал он. — Если хочешь увидеть мир — сделай это. Почему бы и нет? Кэйа рассмеялся, прикрывая глаза, но индиговой радужке заворошилась и разлилась в звездах зрачков задумчивая тихая горечь. Пальцы легко коснулись ткани повязки и слегка надавили, — чувство, будто песок забрался внутрь. — Ну что ты, Дилюк. Я? С пустыми руками, без идей, куда идти? Да и в пустыне у меня еще много незавершенных дел. — Как и у меня. Причем в их завершении можешь помочь мне ты, — холодновато подметил Дилюк, но в его словах чувствовалось скрытое тепло. — А далее можно отправиться и за мечтой. Осыпающийся со сводов песок шорохом зашептался под потолком пещеры, и новый смешок сорвался с края губ, — треск углей, короткий, тихий, но цепляющийся за воздух. — Звучит так, будто ты готов меня взять в спутники, накру. Дилюк отвернулся, позволяя теням спрятать его лицо. — Знаешь, — начал он, его голос был тихим. — Я рад, что попал в пустыню. Уже даже невольно начинаю привыкать к звукам этой местности. К треску песка, когда кто-то шагает за пределами укрытия. К тому, как огонь еле держится даже в этой пещере. На удивление… умиротворяет. — Умиротворяет? — Кэйа хмыкнул, приподнимая бровь. — Кажется, у тебя снова жар. Никогда бы не подумал, что ты такое почувствуешь к нашему выжженному морю. Он протянул глиняную чашу с отваром, заставляя отпить. — Это не значит, что я буду скучать по ней, — Дилюк осторожно сделал глоток и вернул сосуд обратно. — Скорее… пустыня научила меня видеть мелочи. То, как мерцают звезды, когда дюны кажутся отражением неба. Как шорох песка заменяет любой разговор. — Эфам стоит почаще кусать тебя, накру, — Кэйа усмехнулся, откидываясь на камни за спиной. — Кажется, я начинаю видеть в тебе поэта.

***

— Как долго ты собираешься оставаться в пустыне? — вдруг спросил Кэйа, лениво жонглируя камешком, подобранным у входа в пещеру. Теплый оранжевый свет струился лениво, пока снаружи ветер осторожно перебирал песчинки. Дилюк, скрестив ноги, нехотя поднял взгляд и медленно повернул голову, глухо вздохнув. — Пока мне это нужно. Кэйа усмехнулся, чуть наклонив голову набок. — Какой-то скучный ответ. Я думал, ты скажешь как обычно что-то вроде: «Я ищу правды» или «Я должен завершить свое благородное дело», — он поднялся, стряхнул песок с одежды и направился к выходу. — Знаешь, мне кажется, что ты позволяешь себе слишком сильно застрять в прошлом. Это как пытаться заново разжечь остывший уголь. Взгляд Дилюка стал тяжелее. На лице появилось то выражение, которое Кэйа уже успел изучить за эти дни — смесь терпения и едва заметного вызова. — А ты? — внезапно бросил он. — Ты всегда только говоришь. Слишком много слов, но ни одного прямого. Боишься, что кто-то, кроме тебя самого, узнает, кто ты на самом деле? Кэйа замер, пристально глядя на тускнеющий свет за пределами пещеры. Повисла тишина, и лишь завывание песчаного ветра наполнило звуки окружающего мира. — Мне есть, что скрывать, Дилюк, — наконец ответил он, не поворачивая головы. Тон его изменился, став на миг на удивление серьезным. — Ладно я, но как ты, скажи на милость, собираешься двигаться дальше, если все, что ты носишь с собой, и все, что у тебя есть — это твой багаж? — Хватит философии, — отрезал Дилюк, нахмурившись. — Пески не станут мягче от того, что ты о них размышляешь. Кэйа посмотрел на него через плечо с еле заметной усмешкой, но глаза выдали более глубокие мысли, которые он предпочел оставить при себе. Вместо того чтобы продолжать спор, он сменил тему, приблизившись и присаживаясь рядом. — А знаешь, я поймал себя на мысли… ты хоть раз позволял себе по-настоящему отдыхать? — легкая насмешка скользнула в вопросе. Сквозняк развевал синеву прядей волос, сливаясь с голосом, шепотом далекого ветра. Пальцы лениво крутили мелкую гальку, пока взгляд, отвлекшись, метнулся к алым глазам. Дилюк бросил на него усталый колючий взор. — Кажется, ты говорил, что в пустыне расслабляться не стоит. — Боюсь, растерянность она тоже не любит. А именно ее и рождает усталость, — рука скользнула вниз, со стуком роняя гальку на землю. — Неужели ты даже сейчас, не восстановившись, готов снова рвануть куда-то со своей этой «великой целью»? Дилюк нахмурился, его брови чуть дрогнули, но губы остались немы. «Бежать то и некуда, все ответы прямо передо мной. Но почему я до сих пор не заставил себя выудить их и почему с каждым днем хочется спорить о тайнах все меньше совсем другой вопрос». Кэйа усмехнулся, — рассветный мираж над барханом, — и вывел пальцем на заметенным ветрами песке замысловатую спираль, в центре которой проступил причудливо изогнутый узор. — Как насчет игры? В твоем состоянии тебе не помешало бы немного... — он сделал паузу, будто обдумывая слово, — отвлечься. Дилюк недоверчиво сдвинул брови, его голос звучал сухо. — Игры для детей, Кэйа. — Ты прав, — кивнул тот без обиды, и слегка подался вперед. Волосы покачнулись от движения следом, спав на грудь и проложив путь по индиговым тканям. Глаза, отражающие пламя костра, пристально встретились с взглядом огня и далеких лучей багровых светил. — Но даже дети в пустыне знают и понимают больше, чем ты сейчас. Так почему бы не попробовать? Дилюк нахмурился. Свет звезд на индиговой радужке и отблески тусклого огня взвились в глазах напротив, словно блики миражей, которые неведомо, обман ли или тайна. Ожидание ответа повисло грузом тишины, несколько секунд молчания, нарастая, заполняли ее пространство. — Что за игра? — наконец небрежно бросил он. Губы тронула короткая улыбка. Кэйа тихонько склонился ближе, песок принял осторожное касание его пальцев: круги, пересечения линий, отрывистые точки, — танец дуновений ветра и мягких теней облаков. Индиговые глаза бросая время от времени в сторону, к сомкнутым чужим бледным ладоням, тревожно перебиравшим песок, он складывал узоры в причудливую картину посреди пещеры. — Посмотри, — сказал Кэйа наконец, отметая песчинки с ладоней. — И внимательно запомни узор. Дилюк медленно подвинулся поближе под перешептывание песчаного камня, цепляющегося за ткань его одежд. Усевшись напротив, он с мрачным любопытством посмотрел на ряды полос и пересечений, переплетений и скоплений черт. Алая бровь в вопросе поднялась вверх. — И это должна быть игра? — бросил он, взгляд холодным заостренным лезвием прошелся по песку. — Слишком просто. — А ты подожди. Тонкое полотно ткани накрыло часть узоров, скрыв под оранжевым отблеском круги и точки, оставив лишь хаотичную ровность линий. — А теперь, — шепнул Кэйа низко, поднимая глаза и отрывая пальцы от пылающего цветом полупрозрачного полотна, — попробуй повторить рисунок. Дилюк пожал плечами, как будто все это — лишь пустая трата времени, но все-таки, поддавшись странному спокойствию игры, наклонился. Его ладонь, чуть угловатая и грубая для изящества тонкости узора, оставила первую неточную линию в песке. Кэйа задумчиво нахмурился. — Тише, ты чересчур резок. Пытайся чувствовать ритм. Здесь не нужно торопиться, иначе узор… — он дунул чуть слышно на одну из линий, нарушив ее хрупкий контур, — просто улетит. Дилюк посмотрел на него искоса: — Слишком много слов, а смысла мало. Как и в этом глупом занятии. — Неужели? — усмешка в уголках губ. — В моем племени мы учим этому с детства. Внимание, память и умение подмечать мельчайшие детали — думаешь, это лишние навыки в пустыне? Или лишние для тебя, когда ты пытаешься добраться до правды? Кэйа наклонился, коснувшись песка, ладонь стерла узор, на миг случайным теплом, как песчинки, что держат в своей хрупкости солнечное тепло даже после заката, заскользив ближе к руке Дилюка. Их взгляды пересеклись в тишине — две звезды, мелькающие на мгновение на перекрестке ночи, — и тонкие пальцы вывели на полотне песка новые узоры. — Попробуй еще раз, — прошептал Кэйа. Дилюк, вздохнув, вернулся к песку. На этот раз его движения были мягче. Сосредоточение дрожало в его взгляде миражом над рифлеными барханами, и ход прочерков вел по кругу, выдерживая ритм, ощущаясь под пальцами нежностью хрупких граней. — Почти, — усмешка с легким вздохом, и рука аккуратно прикрыла недочет с кривым изгибом. — Но как я и говорил, игра требует внимания. И речь не только о точности узоров и деталей. Кэйа развернул чужие ладони, не дожидаясь разрешения, коснувшись бледности запястьев. Пальцы, прохладные и легкие в одиночестве дыхания звезд, ощутили, как напряглись сухожилия под осторожной хваткой, рождая тепло сродни тому, что дарили крохотные костры по вечерам пустыни. Перевернув чужие руки, он столкнул узоры на внутренней стороне ладони со своими, пересеченными линиями рисунков и скоплением серебряных точек, воспроизводя точную копию того, что отражалось на песке. — Чертить было необязательно, — тихо сорвалось с губ непривычно мягким тоном, ускользнувшим сквозь ветер. — Нужно было лишь увидеть, на что я смотрел, рисуя. Ответ всегда был прямо в твоих ладонях. Кэйа смолк, переводя взгляд с песчаных линий на напряженные черты лица напротив, словно размечая их теми же незримыми полосами, что только что вели его пальцы. Дилюк вздохнул, звук растворился среди тишины. — Еще одна партия? — прозвучало низко и хрипло, и он откинулся чуть назад, стараясь это скрыть, но контроль уже выскользнул из-под строгой воли. Лоб его все еще хмурился. В тишине раздался едва слышный звук — шорох ладони Кэйи по песку, словно ветер лизнул бархан, не оставив следа. — Как пожелаешь. Но игра будет сложнее. — Сложнее? В ответ лишь немая улыбка на тонких губ, и длинная, прямая линия потянулась, будто путь каравана, теряющийся вдали. Затем еще одна, пересекающая первую: короткая, отрывистая, как миражный след, пропадающий, стоит только взглянуть дважды. Движения скользили, рождая точки — рассыпанные осколки на ночной небесной карте. На этот раз, помимо рисунка, добавились маленькие хрупкие камни из обсидиана, их холод пронзал песок, словно жемчуг, украшая тонкие линии, складываясь в плотность четырехконечной звезды и наложение двух крестов в центре круга, рассыпавшихся в цикличном движении. Пока из песка проступали новые контуры, Дилюк изучал Кэйю дольше, чем собирался. Его глаза остановились на длинных пальцах, так легко подчинявшие себе одиночные песчинки, но он быстро отвел взгляд, встречая его с холодом камня стен. Закончив узор, Кэйа откинулся назад, перекрыв рисунок тканью, пряча от жадного трепета воздуха, и обернул пещерную тишину в шутливый тон: — Готов? На этот раз ты должен не только повторить, но и найти смысл. — Смысл? — повторил Дилюк скептически. — Песок — это просто песок, Кэйа. Все это глупо и ненужно. — А пустыня, по-твоему, тоже глупа и бесполезна? — перебил Кэйа, прищурившись. Локти уперлись в колени, и звезды глаз были теперь столь близко, что Дилюку пришлось отвести взгляд. — Она ведь тоже просто песок, но в ней каждый узор бархана создается ветрами, по которым следуем мы. В давлении воздуха повисла пауза, обострившая каждый вдох и звук, доносящийся из пустыни. Медленно и осторожно Дилюк начал воссоздавать узор — линии вытягивались, точки возникали, мелкая пыль танцевала чуть быстрее, чем мог угнаться взгляд, — слишком хаотично сбивалось сердцебиение под пристальным вниманием, слишком рвано шла рука, спотыкаясь на контурах. Усмешка, невидимая в повороте головы, но неуемно скользившая по движениям, как солнечный луч на утренней дюне, сбивала с толку и путала детали. Где-то на середине Дилюк остановился, задержав дыхание, нахмурился и отнял ладонь. — Это бесполезно. Я не помню, откуда начинал, и не знаю, где заканчить. — Может, ты ищешь не там, где нужно? — произнес Кэйа почти шепотом, двигаясь ближе и не отрывая взгляд. Что-то вновь кольнуло острее скрытый зрачок, но на этот раз он не обратил внимания. — Найди центр. Это круг. Ровный, как слезное озеро, закрученный изнутри тысячами тончайших нитей. Ладонь протянулась, слегка накрывая пальцы Дилюка теплом своей, и провела руку дальше — туда, где еще проступал едва заметный круглый очерк. Касание было почти неощутимым, — намек и направление, осторожный, как уходящее тепло заката. — От круга расходятся линии, — продолжал плыть голос над дрожью теней сомкнутых пальцев. Глаз под повязкой сильнее и ярче прорезала тонкая боль, и на долю секунды он сжал зубы, но, выдохнув, тихо продолжил. — Пять острых изгибов, похожих на трещины в сухой глине, лучи солнца. Одни линии тонки и прозрачны, словно до них едва прикоснулась рука, а другие темнее, глубже — как следы, которые время оставило в самой сути символа. На мгновение Дилюк замер под медитативным потоком слов, в его алых глазах замерцали ответные ночные звезды. Он переводил взгляд с камней, украшением рассыпавшихся по пересечениям черт в песке, на лицо Кэйи, на мягкость движений его губ, и затем снова — на слегка касающиеся их руки. Он мог бы отодвинуться, разорвать зыбкую нить, но вместо этого его пальцы чуть сильнее сжались на гладкой поверхности одного из камешков. — Ты лишь путаешь меня, что позволит тебе выиграть, — выдохнул он, пряча глаза в отблесках костра, вспыхнувшего по стенам. Кэйа хмыкнул. — Победа? В игре, где неправильные ходы и раскрывают весь ее смысл? О, Люк, — имя прошлось дрожью по губам, и тон опустился ниже, в вязкую тишину обмакнув грани слов. — Разве ты еще не понял? В пустыне нет ничего правильного и неправильного. Есть лишь судьба, и воля трактовать и плести ее всегда в руках тех, кто умеет и хочет видеть. И снова — прикосновение. На этот раз дольше, чуть заметнее. Едва шершавые пальцы скользнули по ладони, сжавшей камень, задерживаясь, как песчинки, обволакивающие кожу и оставляющие на ней прохладное дыхание следа. В каком-то неуловимом вздохе накал воздуха ожил, заставляя, как в бреду, вести руку дальше, по кругу и срезу линий, ступая за движением направляющей ладони. — Видишь? — шепнул Кэйа, когда узор был закончен. — Уже гораздо лучше. Дилюк медленно поднял взгляд, сплетая его с чужими звездами, как линии песчаного узора. Он хотел ответить что-то резкое — но слова не нашлись. Кэйа откинулся чуть назад, задумчиво слегка надавливая на прикрытый глаз, стараясь скрыть зуд, поправляя ткань повязки на своем лице, и теперь ухмыльнулся: — А ты неплохо справился, — он подмигнул коротко. — Для новичка. — Может, дело в том, как именно учитель объясняет, — негромко бросил Дилюк в ответ, в ритм песка и дыхание ветра. — Но в чем все же все-таки был смысл? На мгновение их взгляды пересеклись, и Кэйа тонко улыбнулся. Пустыня вечерним светом провела последние мазки в узорах барханов и заполнила пещеру медленным дыханием сумерек. — Видимо, я и правда сбил тебя с толку, — пальцы скользнули по ближайшему камню, выводя невидимую, медленную дугу. — И могу продолжить, если тебе это нравится, пока не доберемся до сути, — тон, будоражащий и тягучий, как долгие часы жаркого полудня. — Но все же на свой вопрос ответить ты должен сам. Огонь медленно растаял в костре. В пещере снова стало тихо.