Дитя Песков

Кэйа шел на гребне бархана, глядя на плывующий в мареве край горизонта, где раскаленный песок сливался с небом, принявшим разбитые окровавленные ладони солнца в лазурь своих рук. Плащ лениво трепал ветер, сухостью терпких порывов стекая к ногам, рассекающим океаны дюн. Едва различимый ритм шагов нарушал привычное спокойствие безмолвной земли и звон серебряных колец в мягкости шелковых тканей, прозрачностью покрова ловивших жаркие лучи. Кэйа остановился. — Ты можешь выйти, — его голос прозвучал ровно, — холодное касание воды под знойным солнцем. — Я знаю, что ты следуешь за мной. Он повернул голову, и из складок барханов выступила женская фигура — очертания одинокой акации, пробивавшейся сквозь суровый пейзаж. Лицо было наполовину скрыто шарфом, длинными своими краями спадавшими вниз по телу, и силуэт скользнул ближе неуверенно, оставляя за собой цепь глубоких отпечатков, словно следы зверя, привставшего на задние лапы. Некоторое время Кэйа молчал, всматриваясь в знакомое лицо. Солнечные укусы цеплялись за его черты, пытаясь осветить самые мелкие изломы. — Сними повязку, Джехт, — бросил Кэйа. — Мне непривычно говорить с тобой так. Руки послушно потянулись к карминовой ткани с линиями золота, рассыпанными по ней, обнажив карие глаза, поймавшие на радужке алеющее солнце. Девушка вскинула голову. — Ты долго не возвращался, — голос разлился отрывисто, звуча едва заметный упреком. — Дольше, чем обычно. Я боялась, что что-то случилось. — И ты искала меня так далеко от племени? Это опасно, — Кэйа нахмурился, но заметив тревожную ноту во взгляде и дрожь пальцев, лишь вздохнул и подошел ближе. Его ладонь вскинулась вверх, разбив о воздух звон украшений, и скользнула к чужому плечу, сжимала его нежно, но крепко. — Зря переживаешь, Джехт. Со мной все хорошо. Она коснулась его запястья — жестом почти детским, едва ощутимым, и спустя мгновение, не сдержавшись, упала в его руки, прижимаясь к опаленным солнцем одеждам, утыкаясь головой в дрогнувшее плечо. Кармин и лед одеяний взвились медленно следом, слившись над песчаным шорохом, скрыв лица под мягкими тканями. — Я рада, что ты в порядке. Hе хочу потерять еще и тебя... Губ Кэйи коснулась мягкая улыбка, и он скрестил пальцы у нее за спиной, позволяя себе минуту слабости. — Люди в племени шепчутся, — молвила она тихо, словно затухающий ветер над раскаленным песком, не отнимая щеки от чужой горячей кожи. — Говорят, ты проводишь время с этим накру… этим чужаком из-за дальнего горизонта. Это правда? Горьковатым привкусом, точно песком, застрявшим на зубах, скатились слова вдоль руки. Кэйа поджал губы, но промолчал, прикрывая глаза и вдыхая острый воздух пустыни. Голос Джехт стал громче — скрежет надвигающегося самума. — Твой отец все знает, и он зол. Кариберт… — она на мгновение замерла, затем добавила холодно, с укором: — Твой брат считает, что ты совсем забыл о своем предназначении и о нас. Ты же знаешь, есть правила. Тамарту нельзя показывать себя другим людям. Любой накру, а тем более он, может все испортить. Ее слова пробивали в пустынной тишине, как глухие удары бурящегося вдали грома. Кэйа сощурил взгляд, и, обхватив ладонями ее плечи, отстранился, обрывая объятие, сталкивая поселившийся в глазах холод звезд с взволнованностью напротив. — И что именно ты хочешь этим сказать? — Я лишь… — голос стал выше и тише, будто на миг не смог выдержать собственного накала. — Если твой накру будет оставаться рядом так долго, а ты продолжишь забывать, кто он, а кто ты… — она глянула на него пристально, но, потеряв уверенность, отвернула голову. — Племя не позволит этому случиться. Слишком многое на кону. Кариберт сказал… Как думаешь, долго ли твой отец будет все это терпеть из веры, что этот накру еще может пригодиться? Если нужно будет, они убьют его. Последние слова, хоть и произнесенные чуть тише, обрушились, как сметающий все шквал. В глазах проскользнула сталь, и Кэйа отступил на шаг назад, заметив, как вслед едва дрогнула чужая рука, словно в попытке сохранить прикосновение. Тихая опасная усмешка. — Вот как? — начал он. — Если до такого дойдет, я надеюсь, ты вспомнишь, что сказала это первой. Кэйа отвернулся, собираясь продолжить свой путь. Дыхание сорвалось с губ Джехт на мгновение, и пальцы сомкнулись в кулак. — Почему ты возишься с ним, Кэйа? — сбросила она укоры, оставив лишь безжалостную прямоту. — Он тебе никто. Он из другого мира, того, которого наши звезды не знают! Хотя бы то, что он чужак, должно тебя останавливать, и я уже не говорю о том, что случилось десять лет назад! Кэйа замер. Ветра больше не было — они оба находились в центре замирающей пустыни. — Интересно, — медленно протянул он, — почему же это волнует тебя? Да, возможно я совершаю ошибку, и он действительно чужак, но ведь и ты тоже. Ты даже не из моего племени. Пророчество тебя не коснется, к чему переживать? Глаза Джехт сверкнули, как осколки потемневшего янтаря. Она не отступила — сделала шаг навстречу, ни на мгновение не отводя взгляд. — Ты себя вообще слышишь? — в ее тихом голосе кольнуло раздражение, и она хмуро свела брови. — Раз ты сам не способен позаботиться о себе, то кто это сделает, если не я? Твое племя может погибнуть! Как и ты... — шепотом стекли ее последние слова, словно лезвие, только что вытащенное из ножен, и она отвернулась, сдерживая дрожь радужки. Кэйа усмехнулся, коротким движением поднес руку к подбородку, задумчиво провел пальцами по своей повязке. — Не тебе учить меня жизни, Джехт. Разве я не доказывал много раз, что могу разобраться сам? — произнес он с легко и насмешливо, посмотрев на нее сверху вниз. — Поверь, я знаю, о чем думают отец и брат, но они ошибаются. Близится конец, и я уверен, что могу позволить себе маленькую слабость. Это никак не скажется на деле, которое я должен выполнить. — Говорят, ты заботишься об этом накру и лечишь его, — не слушая его слов, произнесла Джехт с нажимом. — Других важных занятий и людей нет? Да я сбилась со счета, сколько звездных ночей подряд не сомкнула глаза, а ты тут ему супы готовишь да повязки меняешь! Лучше бы о своих переживал так, как о нем. Она замолчала, и тишина, кричащая, как ветер перед бурей, резанула воздух. — А ты что, ревнуешь, Джехт? — почти с ухмылкой произнес он, отталкиваясь от ее тени взглядом. Резкий бросок глаз в сторону, слова-скорпионы, схватившие ее за пятку. — Ничего подобного, — глухо бросила она, поворачиваясь к нему плечом. — Это страх, Кэйа. И переживания. Этот накру все нам… племени испортит. И когда ты поймешь, будет уже поздно. И для тебя самого тоже. Кэйа склонил голову ближе, приподнимая брови и расплываясь в усмешке, но губы вдруг исказились, испустив тихий хрип, и рука инстинктивно дернулась вверх, замерев у лица и касаясь повязки. — Болит? — Джехт невольно дернулась в его сторону, волнение тут же заиграло на радужке глаз. Кэйа медленно выдохнул и опустил руку. Тень на его лице задержалась длинной полосой. — Нет. Не болит. Джехт нахмурилась, прикусывая губу, вглядываясь сквозь мираж слов, и шагнула ближе. — Ты всегда так говоришь, — она протянула неловкий трепет пальцев, не сразу решаясь, но, наконец, опуская ладонь на его плечо. — Но я ведь вижу. Прямо как в тот день, когда ты слишком долго был близко к Сердцу. Все тоже начиналось так. Он не ответил сразу, его взгляд поднялся к ней, глубокий и темный. Звезды спрятались за клубами песчаной дымки. — Сейчас Сердца рядом нет, так что переживать не из-за чего, — губы искривились в обнадеживающей улыбке — отшлифованный камень до ровной, но все же изможденной поверхности. — Просто чешется. Слишком много песка, ты ведь знаешь, как это бывает в этих местах. Попал под повязку. Джехт не отступила. Ее ладонь, теплая от прикосновений солнца, переместилась к его лицу, подушечками пальцев прошлась по линии скулы, замерев на щеке. — Чешется? Или это опять твои отговорки, чтобы уйти от ответа? — ее голос окутал полотном заботы, оберегающим от дневного зноя. — А может дело снова в этом накру? Что если у него… — Что за глупости? — Кэйа резко перебил ее и отвел взгляд. — У него ничего нет. Он никак не связан с Сердцем. Теперь Джехт заметила, как пальцы его снова метнулись к повязке, но прежде чем Кэйа успел притронуться, она перехватила его запястье. — Разве? А как же его отец? — спросила она, сузив потемневший ночной бурей взгляд. — Этот накру не просто так в пустыне. Он знает многое. Так думает и Кариберт. Рука Кэйи дрогнула, и он резко вырвал ее из чужих ладоней. Напряжение в плечах нарастало, словно песчаная гладь готовилась рухнуть под собственной тяжестью, и своды бровей отбросили тень на мелькнувший сколотый лед в глубине звездных глаз. — Хватит, Джехт. Зачем делать поспешные выводы по крови. Его отец не смог прожить долгую жизнь, так позволь же хоть его сыну сделать это. Джехт нахмурилась и двинулась ближе, теперь обеими руками взяла его за запястья, уже не позволяя отстраниться: она держала его так, как рискуют держать сосуд с водой на грани края камня, зная, что расколоть слишком просто. — Я не пытаюсь утверждать что-то, — она посмотрела в его глаза внимательно, ловя на радужке свет жаркого солнца. — Но то, что происходит с тобой, — явно не просто так. Ее ладонь легла на его, все еще сжимающую повязку, но пальцы были как теплый ветер, бережно смягчающий острые края вековых скал. Их тени удлинились на хлебнувшем тишины песке, в жаре марева сгорая на кройке дюн, захватывая утонувшие в солнце стопы. Джехт склонилась ближе, в тревожном поднятии бровей изучая его лицо. *** — Эй, ты в порядке? Хрупкая фигурка дернулась. Худые узкие плечи, дрожавшие еще мгновение назад от судорожных рыданий, замерли. Перепуганные глаза с жидкой солью в уголках отнялись от ладоней и взвились вверх, впиваясь отчаянно в мальчика, но прежде чем он успел что-либо сказать, в крошечных руках в воздухе мелькнул отблеск горячей стали и острием направился в его грудь. Пальцы едва удерживали оружие, а девочку, как он теперь мог видеть, трясло от страха. — Стой, стой! — вскинул он руки тут же, быстро отступая, словно от жара полуденного солнца, когда лезвие на мгновение опасно рассекло воздух ближе. — Да подожди ты!... Я не хочу тебя ранить... Девочка, словно маленький зверек, зажатый в углу, сузила глаза и лишь крепче стиснула кинжал. Руки ее дрожали, отражая рябь страха, почти осязаемый в густой жаре. Дыхание отрывисто клокотало, путаясь в дюнах. — Тише ты… Я не причиню тебе зла, — прошептал он, словно успокаивая раненую птицу, и попятился еще немного, стараясь не бросать густую тень на ее маленькую фигурку. Ее зрачки дрогнули. — Ты… все в порядке, ты не ранена? Она не была в порядке. Он это понимал. По аромату, проникшему в воздух, он узнал запах свежей крови — горячее и острое дыхание раскаленного железа. Пурпурные потеки затвердевшей жидкости покрывали руки и ноги. Девочка молчала. Ее щечки, покрытые песчаной грязью, блестели сизовато жемчужными каплями слез. — Ты чего плачешь? — спросил он, чуть склонив голову вбок, преследуя луч света. — Песок в глаза попал? Пустыня сегодня злая... Он торопливо нагнулся к своей потрепанной сумке, выжженной солнцем, и осторожно, стараясь не испугать резкостью движений. — Вот, — его ладонь вытащила карминовую повязку. — Это от ветра и солнца. Возьми. Тебе бы еще воды глоток... но ее у меня сейчас нет. Зато я знаю, где можно найти. Там еще тень хорошая. Спустя целую вечность девочка робко потянулась к ленте и резко вырвала ее из рук. Тоненькие пальчики зажали карминновую ткань совсем как растерянную птичку, и быстро прижали к груди. Золотой отблеск в извилистых нитях лег поверх ее истертой туники, перехватывая солнечные лучи, как вода, пойманная в зеркало. Она ничего не сказала. Молчание их обоих накрывало пространство плотным коконом. Он стоял, чувствуя, как ветер остывает едва-едва, а она просто смотрела вперед, будто впервые разглядела что-то в этой беспощадной пустыне. Мальчик нахмурился и, чуть переминаясь с ноги на ногу, медленно склонился к ней, будто боясь, что она вдруг исчезнет, как мираж. — Ты... одна? — наконец донеслось шепотом. Он знал, он правда знал, что не стоит этого спрашивать, но слова вырвались сами. Она всхлипнула, жалобно и горько. Его взгляд снова опустился к кинжалу, затерянному в ее тонких пальцах, встревоженно прошел по острию, а затем вернулся к ее лицу. — Может… ты бросишь это? — пробубнил мальчик, уставившись на песок рядом. — Оно ведь тяжелое, правда? Ну и острое же... Его мокрые от жара рукава едва прикрывали узкие запястья. Он поднял перед собой пустые ладони и быстро добавил с попыткой улыбнуться: — Видишь? У меня ничего нет. Только руки. Девочка тихо шмыгнула носом, ладошка обмякла, хотя кинжал все еще оставался в руках. Мальчик рискнул — сел напротив, упершись в горячий песок и прикрываясь ладонью от солнца, и, вытянув вторую руку, ткнул себя пальцем в грудь: — Кэйа. А тебя как... зовут вообще? Ты хоть умеешь разговаривать? Ну, если нет, то ладно, будем молча сидеть. Только не плакать, ага? Он попытался сделать вид, что готов ждать целую вечность. Они долго сидели, ее взгляд временами опускался к песку. Распустившийся подол туники был как острый уголок теней вдоль дюны, ноги прятались под него, и кинжал с тихим шорохом наконец оказался покоен на мягкой длани бархана. Пальцы позволили ему выскользнуть. — Они... — выдохнула она еле слышно, и голос вдруг треснул. — Они всех... мои, м... Кэйа замер, словно земля под его ногами на мгновение стала зыбкой. Песочный ветер пел ей элегию. Ее крики, ее тягучие рыдания были резче самого горячего солнца. Мальчик выдохнул медленно. — Не бойся, — неуверенно он опустил ладонь на ее плечо. — Ты, наверное, злишься... Ну, хочешь — кинь в меня песок, если что. Все равно. А потом что-нибудь придумаем. Вместе, ладно? Она смотрела на него так, будто увидела лишь в это мгновение. Молчала долго — тени ее ресниц скользили по разгоряченным мокрым щекам, но громкий всхлип пропал, как будто преследующий ее горячий вихрь внезапно разорвался о мягкость теплого света. Тонкий мягкий луч проскочил меж ними долгим эхом. *** Джехт молчала. Взгляд наполнился тяжестью, и, отняв наконец руку от обожженной нещадным полуднем кожи его щеки, она отступила, вновь оборачивая карминовую ленту вокруг своих глаз, скрывая тревогу, сомнение и волнение за тонкостью ткани. — Знаешь, Кэйа, — заговорила она мягче. — Ты всегда был таким... легкомысленным, будто у тебя нет корней. Тянешь руку всем, даже если они в ней не нуждаются. Бежишь вслед за каждым ветром, который принесет хоть малейший привкус свободы. Она отвернулась, аккуратно вытирая песок со своей перчатки, но пальцы замерли на полпути. — Этот чужак — твой шанс прикоснуться к недостижимому здесь. Ты видишь в нем новый глоток. И спасение от вины, — слова эхом ударили по хрупкому стеклу диалога, голос стал глуше, обостреннее. — Вот только все это мираж и иллюзии. Чем раньше ты от них отвернешься, тем легче будет. И лишь это позволит тебе кого-то спасти, а вовсе не отвары для ран. Он не успел ответить — она резко шагнула прочь, разделяя их ступни удлиняющейся полосой песка. Вздох зашевелился на его губах, взгляд столкнулся с крупицами, укрывшими его отяжелевшие ступни. Прохладный воздух охватил лицо, заполняя легкие, — влага посреди бездушной пустыни в тусклости умирающего заката, — когда Кэйа наконец вернулся в пещеру. Дилюк сидел неподалеку, порывистые остатки заходящего солнца медными всполохами спорили с наступающей ночью, кровью ложась на пряди, спускающиеся вниз к холодной сосредоточенности глаз. Из-под его ладоней вырывались резкие короткие звуки. Кэйа нахмурился, подходя ближе, и остановился на расстоянии нескольких шагов, позволяя глазам привыкнуть к деталям. Теперь он видел яснее: меж бледными сильными пальцами мерцал осколок камня, формирующийся в фигуру. — И что это ты делаешь? Дилюк не сразу поднял взгляд. Гравировка была еще сырой, грубоватой, как небрежные песчаные дюны после сильного ветра, но продуманность линий проявлялась с неуемной точностью, обозначая взмах крыльев, бездвижно застывший в холоде камня. — Ты же не думал, что я могу сидеть без дела так долго? — наконец иронией сорвалось с губ. — Решил хоть чем-то себя развлечь. Кэйа приподнял бровь, взгляд его скользнул между камнем и алеющими чертами лица. — Интересно. Какая-то птица? — он чуть повел плечами в сторону, наклоняясь, чтобы рассмотреть ближе. — Хм, выглядит довольно неплохо? Для тебя подойдет как украшение. Дилюк коротко усмехнулся. — Не для меня, — поправил он. — Для тебя. Слова, точные, будто вырезанные лезвием, застряли в воздухе, и Кэйа склонил голову на бок, его взгляд вновь нашел камень. Теперь он был еще ближе, зоркие черты начинали проявляться сквозь ровные, уверенные штрихи. — Германия, — обронил Дилюк, продолжая шлифовать острие клюва. — Орел ее символ. Разве ты не говорил о том, как тебе нравятся эти рассказы о странах? Кэйа промолчал. Его взгляд стал жестче, окидывая уверенность движений пальцев, словно те в своих касаниях к камню творили слишком противоречивое для грубости их силы. Закончив грань, Дилюк выпрямился, протер ладони от крупинок пыли и наконец поднял голову, отражая в глазах едва заметную тень солнечного диск, задержавшегося на радужке еще на одну последнюю секунду видимости. — Просто подумал, что это напоминало бы тебе о том, что даже среди безвыходных пустынь всегда найдется что-то большее ради чего стоит идти дальше. Свободу. Или… людей. Кэйа перевел взгляд на орла снова. Этот камень, грубый и непримечательный, превращенный в символ чего-то больше, теперь, кажется, смотрел прямо в него. Грустная ухмылка достигла губ. — Ты сделал это лишь от скуки? Дилюк коротко фыркнул, отводя глаза, словно солнце в них тоже вдруг стало слишком ярким. — От скуки… или, возможно, из благодарности. Ты довольно быстро находишь способ вмешиваться. И спасать. Кэйа протянул руку, осторожно касаясь камня, пробуя пальцами острые линии и изгибы крыльев. Последние лучи заката над барханами, уходящие в горизонт, размеренным теплом прошлись по очертаниям, достигнув рук и ладоней, раскрывая незримое тепло. Искренность рассыпалась под ногами. — Спасибо, Дилюк. Скрытый под повязкой глаз разрезала острая боль. *** Ночь опустилась на пустыню мягким бархатом, впитав в себя все звуки и движение. Холод проникал в песок, укутывая тихую пещеру невидимым покрывалом, — маленький костер тлел в ее глубине, отбрасывая дрожащие тени на стены. Сияние касалось края входа, выписывая на песке призрачные узоры, где Кэйа, не поднимая головы, скользил пальцами по гладкой каменной фигуре в своих ладонях, растворяя во взгляде мерцание звезд. Лицо освещалось серебром луны, в ночной тишине зрачки отражали ее поцелуи, крохотными светящимися осколками рассыпавшимися по индиговой глубине радужки. Он перевел взгляд на бархан, что заостренной линией уходил к горизонту, поглощая последние объятия света. — Обычно я здесь один, — пробормотал Кэйа, не оборачиваясь, когда Дилюк оказался рядом. Его голос растворился в беспристрастном дыхании песчаных океанов. — Только я и эта бескрайняя гора песка. Но с тобой… — он на мгновение замер, мягче ладонью сжимая края каменных крыльев, — звезды как будто немного ближе. Дилюк мгновение удивленно смотрел на него, затем мягко улыбнулся, опершись на другую сторону свода. Кэйа оторвал взгляд от грубого каменного орла и чуть опустил плечи. — Ты, кажется, совсем восстановился, — сказал он, позволяя своим словам мелькнуть в воздухе отголоском дальних звезд. — Скоро будешь готов к тому, чтобы вернуться к своему славному каравану. Люди, наверное, уже заждались хмурого героя. Тишина осталась неподвижными застывшими дюнами, не принявшими слабые дуновения ветров и взглядов ночи. Кэйа повернулся, ожидая хотя бы мимолетной иронии — известного сарказма или снисходительного фырканья, которое неизменно последовало бы. Но ничего. Лишь молчание в ответ. Руки Дилюка опустились, застыл взгляд, направленный в бескрайние пески, уходил дальше бесконечных пустошей и смазанных лунными касаниями барханов. Ленты света, обвившиеся вокруг прядей, спустились к глазам, мгновение назад острием лезвия пронзавшими пространства, а ныне тонущими в безбрежности тени. Он слышал слова, каждый их слог, каждый звук, но где-то внутри все настойчивее шептало сомнение. Кэйа был прав: Дилюк действительно восстановился. Болезненная слабость ушла, сила вновь наполнила его тело, как пересохший оазис, наконец встретившийся с дождем. И все же что-то необъяснимо тонкое и острое кололо при мысли о том, что совсем скоро, едва ли успеет зардеться заря следующих нескольких дней, его нога ступит за пределы пещеры, покинув ее и утонув в очередной раз в бесконечных одиноких песках, не освещенных теми звездами, которые он так привык видеть за последнее долгое время напротив всполохов своих глаз. Дилюк не понимал, что делать дальше. Караван явно справлялся без него, не зная даже, что он жив, а ответы ему стоило искать как раз здесь, подле Кэйи, но отчего-то чувствовал, что не может расспрашивать его, а потому долг тянул дальше, к другим местам, связанным с отцом. Но ступать к ним не хотелось. Казалось бы, столько дней было, чтобы узнать все, и Дилюк знал, будь он чуть настойчивее, он выяснил бы нужное, но правда отступила на второй план, потерявшись в вереницы впервые за долгое время столь спокойных и размеренных дней. — Что, потерялся в своих возвышенных думах? — Кэйа склонил голову набок, прищурившись, легкая улыбка на краю тонких губ напомнила блеск звездного света среди кромешной ночи. — Или уже представляешь, куда направишься дальше? Дилюк резко вскинул голову, и задумчивая линия меж бровей исчезла — знойный мираж, надломленный под властью наливавшейся светом луны. — Почему ты так уверен, что я хочу прощаться? — пробормотал он, невольно и спокойно, сталкивая два взгляда на границе промелькнувшего меж ветра. Кэйа поднял бровь, Дилюк в мгновение осекся. Тень сомнений прошла сквозь него, тонким эхом ударив по стальному самообладанию. Он чуть вскинул подбородок, балансируя перед грядущим потоком слов, постаравшись быстрее размазать навалившуюся густую, как бархат песка, тишину. — Я имею в виду… — он вздохнул, пытаясь вплести уверенность в мысли. — Моей целью в пустыне изначально был ты. Вернее, твое племя. Разве есть смысл возвращаться, пока я не услышал от тебя всего? И раз я восстановился, я бы хотел наконец задать все вопросы и услышать от тебя правду. Кэйа наклонился чуть вперед, положив подбородок на ладонь, и выдохнул едва заметно. Голос его мыслей тонул в ночной песне ветра, но где-то в их глубине все еще искрилась беспокойная зола: так, наверное, песку снится буря, даже когда ночь обрекает его быть столь спокойным. — Вот как? Все еще хочешь от меня ответов? — он усмехнулся, на мгновение сделав паузу, и вдруг приблизился, сталкивая свет далеких звезд и пламя жарких костров. — Так и быть. Как насчет легенды? Я расскажу тебе ее, а ты попытаешься понять, что правда, а что нет. — Опять твои игры? — Вовсе нет. Но ты ведь и сам знаешь, что не всем сказаниям предков стоит верить до последнего слова. В безмолвии меж ними бушевало время. Огонь из пещеры за их спинами плясал языками пламени, бросая блики на золотистый песок, переливавшийся гранитным блеском крошечных звезд, что выцепил скользнувший змеей лунный свет, — серебряное полотнище, спящее на бескрайних дюнах. Не дождавшись ответа, Кэйа устремил взгляд в небо, сталкивая мерцание в густой смоле ночи с сиянием в пучине своих глаз. — Давным-давно, в глубине веков, когда солнце еще не боялось падения в горящие пески, пустыня была безжизненна и нема, — задумчиво протянул он, вшивая шелковую ткань, пропитанную прохладой луны, в слова. — Только ветер пробегал по ее телу, а зной, как ревнивая тень, таял под его шагами. Но однажды в это безмолвие пришла Она — Инанна, богиня утренней и вечерней звезды, любви и плодородия. Ее сердце било ритмом света звезд, обливая пустыню печалью одиночества и тоски. Среди бесконечных барханов она была одна, и в этой тишине ей было скучно и грустно. Кэйа провел рукой по песку, его пальцы расчертили узоры и силуэты, бездумные и небрежные, велись борозды меж окропленных ночью крупинок. — Инанна захотела наполнить эту пустую колыбель жизнью. Она взяла капли крови погибших богов Алла, напитала ею пески и создала людей, обучила их, как подчинять барханы, укрощать колючий язык ветра и черпать силу из знойного яростного солнца. Этих людей назвали Мару́м Саха́р. Они вдохнули жизнь в пустыню, стали ее первой песней, ее первыми звуками. Но это не понравилось другим богам. Их гнев был, как песчаная буря, беспощаден. Кэйа замер на миг, собираясь с мыслями. Дилюк напряг слух, неосознанно двигаясь ближе, периферийно ловя расслабленное выражение чужого лица и беглый шаг глаз по опьяненного лунным светом небу. — Намтар… Эрра… Ламашту, — произнес Кэйа, неспешно, словно пробовал чужой яд на вкус. Звуки этих имен разрезали воздух, насыщая его потаенным трепетом. — Они насылали на людей болезни, жгучий зной и тьму, от которой дети замолкали, еще не успев родиться. Племя Марум Сахар умирало так быстро, что даже пески не успевали прикрывать их тела. Ветер усилился, поднимая тонны песка, что плясали в воздухе, превращая мглу в шуршащую мантру. Воздух был наполнился тоской и неведомым страхом, холод пробежал по коже безжалостными пальцами, остановившись у шеи, скрытой хрупким дыханием индиговых тканей. Кэйа опустил голову. — Рассерженная Инанна решила подняться в ночное небо. Она разбрасывала звезды, как жемчуг, и когда они напитались мудростью и красотой Инанны, богиня сорвала с ночного полотна несколько из них и вдохнула в своих людей, наделив их даром видеть путь и судьбу по небосводу, читать его, как древний свиток, написанный огненными чернилами. Марум Сахар стали сильными… непокорными… были устойчивы к болезням и жаркому зною пустыни, их тела наполнились изяществом рук богини и силой ее любящего сердца. Они видели судьбу и могли предречь любые беды, и теперь кара богов была им не страшна. — голос потемнел. — Но век Инанны был недолог. — Она умерла? Как? — Любовь порою может быть жестока и губительна, — Кэйа усмехнулся. В глазах вспыхнула горечь, отразив на радужке плящущий на горизонте огонь, где концы миров слились в одно, возрадившись в звездах. — Эрешкигаль, повелительница подземного мира, была возмущена действиями сестры. Она отказалась принимать души тех, кто падал в песках, отказалась даровать им покой после смерти. Мертвые превращались в этимму, беспокойных духов, что рыщут пустыней, теряя себя и воя по ночам. Инанна решила спуститься в подземное царство и завоевать его, но семь судей нижнего мира казнили ее, и Эрешкигаль, подвесив труп сестры на крюк. Слова продолжали таиться среди завитков песка, хранимые ветром. Вглядываясь в Кэйю, легко было почувствовать, как он старался скрыть боль, переливающуюся в голосе. Дрожь проскользнула меж пальцев. Он замолчал на мгновение, дал искрам плясать в паузе. — Инанна была матерью племени. Без нее дар превратился в треснувшие черепа далекой мудрости. Тогда старший Ду́му Саха́р заключил сделку. Он продал сны Тиамат, обещая ей жертвы, чтобы она наделила его новыми глазами, что видели смерть, разрушение и будущее. — А что произошло с тем даром? — подал голос Дилюк, хмуря брови, и крепче сжал руки. — Он стал оружием, и с его помощью старейшина предвидел падение и рождение, боль тысяч лиц, — с горечью в голосе ответил Кэйа. Взгляд в ночную степь пытался поймать в лассо исчезающие тени и шепот имен забытых человеческих судеб. — Каждая песчинка превратилась для него в нож, но он смог сплести пророчество: спустя столетия придет последний сын, чей взор соединит в себе дар Инанны и Тиамат. Он будет первым, кто снова сможет видеть сны и спасет племя. Единственный шанс очистить пустыню от теней, вернуть Марум Сахар небеса и былую силу. Многие столетия назад люди смогли собрать осколки сердца Инанны и ждали рождения сына из пророчества, но захватчики с белых земель прибыли, чтобы обуздать пустыню. Они пытались похитить осколок сердца Инанны, и племя убило многих из них, принеся в жертву Тиамат. С тех пор появился закон — если чужой увидел глаза Марум Сахар, его следовало убить. Племя стало скрытным. Небо, будто совокупность бесчисленных алмазов, слабо мерцало, обнимая ночную тайну. Ветер, рассекая песок, певуче шептал, как духи забытых голосов, касаясь сердца и разума, проникая глубже в мысле. Дилюк повернулся к Кэйе, задумчивое выражение не покидало его лица. — Эта легенда… Она о вас, о Детях Песка, не так ли? — тихо проговорил он. — И такие глаза… у тебя? Кэйа отвел взгляд, словно в молчаливом подтверждении. Его лицо было тихим, как беззвездная ночь, но боль застывала в зрачках, подобно вспышке отдаленной грозы. Огонь затих, устало шипя, и тишина заскользила вместе с ветром. — Ты мне скажи, — усмехнулся он. — Помнишь? Я рассказываю, а ты пытаешься понять, что правда, а что нет. Или ты так вдохновился историей, что потерял всю свою предвзятость? Дилюк вздохнул, слегка подняв взгляд в ночное небо, словно надеясь, что там найдется ответ или хотя бы тропа, ведущая в нужное место, и глухо отозвался, слабо пожав плечами: — Что ж, тогда пришло мое время делиться? Рука вдруг медленно потянулась к карману, неловко остановившись, будто от тяжелого внутреннего сомнения, и вытянула небольшой предмет — алый, сверкающий вдоль многочисленных трещин, как засохшая кровь на расколотом кристалле. Кэйа прищурился. Улыбка, что только недавно сахарила края его тонких губ, растворилась, как дым, оставив пустую и строгую линию. Тень бархана упала на него, словно в миг заката, и лицо потемнело. Он не сказал ни слова. Дилюк немного выждал, оглянувшись на собеседника, но после продолжил, — тихий, но под холодом струящихся слов глубокий надлом. — Знаешь, этот камень принадлежал моему отцу. Он… очень ценил его, хотя сам никогда толком не говорил, почему, — Дилюк провел пальцем по шершавой поверхности, перепутанной трещинами — высохшие русла кровавых рек, сплетенные в строгости острых форм. — Его предок говорил, что камень связан с этой пустыней. С ее прошлым. Но отец так и не смог узнать, как именно. Взгляд Кэйи метнулся к камню, но тут же сделал шаг назад, словно кристальный осколок, рдевший зарей в чужих бледных ладонях, источал жар настолько жуткий, что мог опалить душу насквозь. Медленно и прерывисто он отвел глаза в сторону. Небольшая дрожь скользнула чуть по его плечам, едва ли различимая в приглушенной сорванным едва слышно с губ дыханием ночи, и сквозь равнодушный покат плеч застучала тревога. Под повязкой глаза разлилась ноющая боль — тяжелая, чужая, будто вырывающаяся из самого нутра, — и, не сумев сдержать порыв, рука инстинктивно коснулась ее, словно пытаясь сжать до мелкой точки. Палящее молчание между ними росло, как обжигающая волна раскаленного песка. Ночь застыла, но казалось, что в каждом ее дуновении пустыня пряла тихую историю, которую никто не решается рассказать. Дилюк посмотрел на Кэйю пристально, ощущая перемену, стараясь уловить ответ даже в малейших дрожаниях воздуха. — Ты знаешь что-то об этом, верно? Кэйа чуть склонил голову, повернувшись боком, так, чтобы алый камень лишний раз не попадался ему на глаза. Но что-то сдавало. Ветер пустыни больше не ласкал, а раздирал кожу. — Вовсе нет, — он едва заметно пожал плечами, всматриваясь в горизонт. Короткий смешок сорвался в тишину. — Обычный камень. Средь дюн я видел таких сотни, если не тысячи. Видимо, твой предок просто тоже наткнулся на один такой и придал тайный смысл. А может и вовсе сохранил в память о пустыне. Дилюк дернул руку вперед, случайно поднося камень ближе, и смех Кэйи вдруг растаял росой в палящий полдень. Боль в глазу пронзила с новой силой. Вязкая пульсация натянула нервы, распаляя огонь в центре мечущегося зрачка, и ему вновь пришлось приложить пальцы к повязке, коротко кашлянуть, скрывая в движении миг, когда ноющий укус почти вырвал из него стон. Холодный взгляд алых глаз ответил на шорох ладони. — Ты лжешь. Тяжелое, гулкое эхо проявила насмешку на краях губ. Сердце билось быстрее, чем могло себе позволить в напряжении секунд, и каждый удар отзывался в больном глазу, выжигая абрисы алого — размытые очертания камня меж пальцев. — О, брось, ты переоцениваешь мои таланты. Или хочешь сказать, что нашел какой-то «волшебный» камень? Да уж, не ожидал от тебя такой наивности, — Кэйа рассмеялся, пусто и хрипловато. Воздух пустыни загустел, липкий и тяжелый, обволакивающий, не позволяющий словам звучать искренне. Взгляд Дилюка не дрогнул. Молчание казалось тяжелее, чем могла бы быть резкость срывающихся слов, и в холоде ночи рождался жар пустыни, бьющий с обеих сторон. Боль в глазу становилась с каждой секундой все хуже: ее хищные переливы в голове густым алым светом, буря, срывающая ритм сердца, песок, режущих изнутри. Гулкие удары частили, и камень с ладони отвечал тусклым светом. — Ах, ну, если тебе так интересно копаться в камнях, могу провести тебя к паре местных археологов. Они любят такие штуки, — голос Кэйи прозвучал легкомысленно, почти беззаботно. Безвоздушный провал зрачка скользнул к дюнам коротко и вернулся обратно. — Но давай оставим это до завтра, ладно? А сейчас убери камень, не будем портить ночь лишними подозрениями. Их взгляды столкнулись. Ладонь Кэйи аккуратно накрыла руку Дилюка, и в пальцах отразилась пульсация, полупрозрачная легкость движений трещала. На губах вновь расцвела насмешливость, но он чувствовал, что если напряжение мышц станет чуть сильнее, улыбка оплавится и превратится в гримасу. Дилюк прищурился. Жар чужих пальцев прошелся вверх вдоль вен и разлился у напряженного плеча, в молебленной искре рождая короткий вдох. — Что ж, ладно. Не будем портить ночь, — алый взгляд спрятался под мимолетным прикрытием тяжести век, и камень ушел под тканью плаща, прерывая касание. — Но завтра ты расскажешь мне все. Кэйа улыбнулся, искренность прорезала его глаза, скользнув хрупкой, мимолетной звездой, и он наклонился ближе. Темные волосы, тронутые короной серебра лунного света, развеялись по опущенным плечам. — Как насчет песни? — спросил он вдруг. Дилюк нахмурился, недоуменно возвращая взгляд. — Песни? Какой еще? — Песни моего племени, — Кэйа посмотрел в ответ, снизив голос до шепота. — Старейшины говорят, что если петь звездам, то они даруют силы и жизнь, а судьба, читаемая по их свечению, станет четче и яснее. Хочешь попробовать? Может, они покажут тебе, куда идти... Дилюк хмыкнул, но придвинулся ближе в невольном соприкосновении плеч. Тихий голос, обволакивающий первыми каплями дождя после мучительной жары, зазвучал на грани слуха. Слова, как песчинки, одно за другим оседали в душе, образуя рисунок, напоминающий звездное небо, тонули в мягкой колыбели звука, растворяясь в тишине. — Знойный ветер шепчет мне тайны… Сквозь гибель дрожащих песков… Расскажи, отчего так случайны… Падения солнца за горизонт… Дилюк слегка опустил голову, скрывая темнеющий взгляд, — не сдержанный и отстраненный, как обычно, а, наоборот, ослабший трещиной, позволяющей голосу впитаться в сознание, в мысли, во время. Пламя костра за спиной ореолом отражалось в рубиновых прядях, окутывало мягким светом. — Этот мотив… я уже слышал его однажды, — тихо произнес он, не поднимая глаз. — Кажется, кто-то пел мне его. Во сне… или пока я был без сознания. Кэйа бросил на него скользящий взгляд, потонувший в свете улыбки, — мягкой, как изгиб чуть тронутого ветром бархана, мелькнувший и растворившийся так же, как звук голоса меж песчинками. — Неужели? — с легким смешком спросил он. — Что ж, в бреду и не такой услышишь. Кэйа прикрыл глаза на краткий миг, но уже через секунду вновь позволил голосу заполнить молчание между их фигурами, тенью вторгаясь в ночную пустыню. Хриплая бархатность песчаной рекой уносила с собой невесомость черт звезд. — Ничего не останется кроме… Миража взгляда в замерший звук… Спутанных прядей волос на сломе… Спутанных пальцев рук… Слова растворялись в воздухе, оставаясь лишь пеплом, что принес ветер и покрыл ими мягкие пыльные спины изогнутых дюн. Внезапно Дилюк ощутил, как с каждым оброненным звуком тяжелели его веки. — Караваны молитв и тепло касанья… Под длань раскаленных небес… Я буду ждать под песчанной дланью… Ждать тебя с сердцем чудес… На фоне мерцающего костра силуэты терялись в первой песне звездной ночи, в сердце великой молчаливой пустыни, и сгорал в далеком пламени и свечении лунных глаз голос, согревая и наполняя тело приятной томной тяжестью, обволакивая и перетекая редкой водой, пропитывающей высушенный песок. Дилюк медленно склонил голову на чужую хрупкость плеча. Веки, словно налившись свинцом, стремились вниз, скрывая покрытый тенью усталостью взгляд, — под давлением темноты и тишины, под звуками этой песни, что тонула в воздухе, как мираж исчезает под первыми лучами утра. Кэйа не прекратил петь, стекающие с губ слова стали тише и тоньше, — он видел, как звезды отражались в упавших длинных ресницах, как расслабились руки, медленно отдаваясь сну. — Эфы молча уснут в сторонке… Пустыня под лучом янтаря… Я подожду тебя, здесь ночи так тонки… Когда-то нам будет гореть заря… Мелодия его голоса расправлялась в воздухе, обнимая разбросанные дюны, пока слова дрейфовали потерянными вдали караванами. Дилюк переступал грань между явью и сном. Привычная гордая осанка больше не держала его, пряди волос смиренно касались плеча. Его дыхание стало глубоким, словно после многолетнего бега он наконец нашел путь в затерянный покой. Кэйа, поднимая голову к небу, взглянул на звезды. — Нам будет гореть заря… — закончил он шепотом, но теперь его слова прозвучали лишь для пустыни и ее бескрайней ночи. Песнь сменилась тишиной — теперь она занимала все вокруг, окутывая в свое безмолвие. Звезды рассыпались в отражениях огня и в тихих трещинах молчаливого сна. Подавшись вперед, Кэйа выдохнул, едва слышно, будто хотел вздохом выметнуть ту тяжелую мешанину мыслей, что сейчас сворачивалась тугим клубком внутри. Каждая песчинка пустыни под его сапогами, каждый лепет костра звучал все громче нарастающим эхом. Кэйа откинулся в сторону аккуратно, не тревожа сон, замерший на его плече, упираясь в каменные своды, но взгляд все равно возвращался к Дилюку, — усталость и тяжесть, свившаяся в уголках глаз. Чужое дыхание было ровным и глубоким. В забытье тот выглядел иначе, чем в своей привычной стойкости; сейчас его лицо было таким спокойным и уязвимым, словно все то, что свинцом лежало на нем в течение дней, часов и лет, покинуло его хотя бы на одну ночь. Рука, словно против воли, протянулась, нерешительно зависнув в воздухе. Кэйа бы смеялся над собой, если бы мог: он, Дитя Песков, сейчас внезапно замер, как ребенок, боящийся сломать что-то хрупкое. И все же пальцы нерешительно коснулись темных во взгляде ночи прядей — слегка жестких но еще хранивших тепло дневного солнца, пропитанных запахом пустынного ветра. Ладонь скользнула осторожным призраком движения вдоль волос, чуть задержавшись на нескольких завитках, спутавшихся у виска. Сомкнутые губы не сдержали шепоты короткого вздоха. — Знаешь, я тоже не хотел бы прощаться. Пальцы вновь легко тронули пряди, и он убрал руку, оставляя прикованным звездный взгляд к разременности бледного лица — печаль и тоска по недосягаемому, сердце, обернутое льдом. Костер за их спинами горел одиноко, не давая ни тепла, ни утешения, пока ночь обнимала плечи холодной пустотой, напоминая о тяжести взгляда судьбы. *** Первое, что ощутил Дилюк, — жар. Солнце беспощадно свисало с небесной тверди, как огромное раскаленное острие копья, и шевелиться становилось трудно. Песок под ним — безмолвный океан бледных волн, растекающихся до самого горизонта — нагрелся так, что сквозь тонкое покрывало казался огненной плитой, пока сухой, горячий ветер обдавал щеки, будто издевательски нашептывая тепло в уши. Он открыл глаза, прищуриваясь от ослепительного света, и на мгновение ничего не смог понять. Голова кружилась — то ли от сна, то ли от жары, — он медленно приподнялся, опираясь на локти. Перед глазами пустыня расплывалась невообразимым маревом. Что происходит? Почему он здесь? Дилюк напрягся, пытаясь вспомнить, но мозг, словно обезвоженный, отказывался подчиняться. Пещера... песнь... Кэйа. Где он? Дилюк нахмурился, продолжая лежать, а потом рывком сел, резко разрушив собственное оцепенение. Солнце хлестнуло его по лицу, заставив на секунду опустить голову. Все кружилось, словно он стал жертвой неслабого удара. Белеющее покрывало под его боком, следы выжженного костра — ничто не объясняло этой странной тишины. Он осмотрел себя: его оружие находилось при нем, ни одной царапины, но ощущение неправильности не покидало. Пальцы дрогнули, теряя несколько песчинок, впивавшихся в кулаки, — непонимание будоражило кровь. Взгляд скользнул вдоль марева — свет бил в глаза так, что хотелось закрыться руками... И вдруг — он увидел. Знакомые силуэты каравана выделялись едва заметными пятнами на золотистом фоне. Верблюды, повозки, шаткие фигуры людей. Дилюк поднялся и сделал сделал несколько шагов в сторону каравана, но каждый из них отзывался сотнями тревожных вопросов: где Кэйа? Это ли он его здесь оставил? Почему? Он шел вперед, солнце неумолимо палило сверху, но тьма подозрений холодным вихрем клубилась внутри. Караван был все ближе — его обостренное восприятие подмечало мельчайшие детали. Верблюды, чьи боковые тени подергивались, будто их обтянули раскаленной пленкой. Люди, сначала размытые силуэты, а затем и привычные лица. Все остановились. Ни движения, ни звука. Фигуры замерли: кто-то в поднятии от переплетенных веревок на мешках, другие со стиснутыми меж пальцев бурдюками. Их лица сжались в смеси шока, облегчения и... ужаса? Дилюк хмуро окинул их взглядом: что-то не так. Определенно не так. — Ты жив… — раздался голос над гранью его уха. — Мы не думали, что увидим тебя снова после того, как ты пропал. Прошел целый лунный цикл. Дилюк обернулся. Ану, оказавшийся позади, с обычно уверенным, спокойным взглядом, выглядел странно: краешки губ подрагивали, глаза метались в сторону. Его плечи напряженно опустились. — Где… где ты был? Твоя рука… — Это долгая история, — голос Дилюка прозвучал хрипло и резковато, и он пристальнее посмотрел на Ану. Взгляды, быстрые жесты — все говорило об одном: от него что-то скрывали. Вдруг, окинув беглым взором караван вновь, он напрягся, возвращая внимание напряжению лица напротив. — Где Мика? Ану вздрогнул, на мгновение бросив глаза к молчанию каравана. Прочистив горло, он наконец шагнул ближе, но осторожно, будто приближался не к человеку, а к дикому зверю. Его голос, охрипший от долгого путешествия, звучал неестественно: — Пойдем со мной. Жар пустыни разлился хищным оскалом по песку, пронзил хрупкость шатра, колыхавшегося яростными движениями ветра, напоминающего дыхание чудовища, вспоротого на солнце. Ану, рождая пронзительной шорох в каждой тяжести шага, раскрыл ткани, впуская огонь испепеляющего полудня внутрь. Безбрежные дюны, искривленные, подобно изогнутым спинам, застыли в ожидании, горечь их молчания проникла острыми иглами в легкие. Язык обжег железный привкус. Нахмурившись, Дилюк нырнул в тень шатра. Воздух был терпким и тягучим, им нельзя было дышать, и казалось, он заполнил легкие густой горячая смола. А затем он увидел его. Тело Мики. Это был не человек. Это был изуродованный, уничтоженный символ чьей-то безжалостности и ужаса. Белокурые волосы, как замороженные росы, что некогда играли с солнечным светом, разметались по песку, запекшиеся в темных пятнах крови, и обрамили бледное безмолвие лица. Потухшие глаза смотрели в пустоту безжизненностью иссушенных рек, и тело лежало в молчаливой агонии, закутанное в алые шрамы. Мордой пустыня смаковала мертвую плоть, вбирала ее в себя с жадностью, оставляя вместо изысканного узора кожи хаос кровавых линий. Воздух в легких Дилюка замер. Грудь мальчика была разорвана, как сломанная раковина, оголенные ребра вздымались, — переломанные и острые, они напоминали осколки старого сосуда, раздавленного небрежной рукой. Сердца меж ними не было, лишь запах рассеченной плоти. По рукам струились рунические кровавые символы, вырезанные в нежной коже с ужасающей аккуратностью острым кинжальным пером. Медленно наполняя раны, песок, как жадная гортань, алкал влаги крови, оставляя за собой скрипучий, омерзительный след. Дилюк почувствовал, как воздух будто стал острее, каждый вдох раздирал легкие. Сердце забилось так сильно, что он на миг подумал, что оно вырвется из груди так же, как забрали сердце Мики. Это нельзя было осмыслить. Это было как удар невидимой бурей, как если бы пустыня внезапно ожила, ожесточенная, голодная. Он опустился на колени, песок прилип к его коже, и дрожащие руки потянулись к телу мальчика, но остановились в бессилии. — Кто... кто это сделал? — голос был охрипшим, разбитым, словно песчаная буран, внезапно охвативший его разум. Ану, отвернув глаза от этого ледяного кошмара, неопределенным взглядом посмотрел на беспокойные дюны, поднял голову к пылающему небу за спиной, на кистях которого алела тень солнца. — Мы не знаем, — произнес он тихо. — Караван нашел его пару часов назад. Он уже был... таким. Дилюк уставился на Ану, его глаза горячо блестели, будто растопившись под палящим солнцем. Руки, такие сильные и уверенные всегда, тряслись, как у ребенка, перед которым рухнул мир. Слова Ану были неуловимыми клубами песка, скользящими сквозь пальцы. Все вокруг замерло, уступив место давящей пустоте, что наглухо затянула пространство, оставляя лишь кровавую линию на забытом песке. Над шатром безжалостным свидетелем висело угасающее солнце, багровая язва, разлившая алые брызги по небу и впитавшая застывший в груди крик.