Дитя Песков

Солнце, слепящее до жжения роговицы, раскаленным медным диском зависло высоко в орбите знойного неба, из окровавленной своей пасти роняя лучи, издыхающие, низрегающиеся к пыли и гаснущие в золоте. Плавились бежизненные тени барханов и зарывался свет в плывущую и пульсирующую во взгляде линию горизонта. Песок был плотным и тяжелым. Даже для самой земли он казался неподъемной ношей, и в упрямых раскатах ветра тлела его вязкая тишина. Рывки дыхания нарушали молчание — тяжелые, глубокие, будто воздух сам отказывался входить в мучительно саднящие легкие. Взгляд застыл в бескрайней пустоте, и дрожал каждый мускул. На вершине дюны покоилось тело мальчика. Маленькое и призрачно-хрупкое, оно все еще хранило ужасающе узнаваемую форму. Ужаленное жаром лицо скрывал белый саван, но стоило лишь закрыть глаза, и Дилюк отчетливо видел перед собой бледную кожу, полураскрытые сухие губы и опущенные веки, длинными ресницами отбросившие тени на безжизненный хлад щек. Остались лишь тело и песок. Много, бесконечно много песка. На расстоянии собрались фигуры. Караванщики, облаченные в длинные одежды, склонили головы, бояясь потревожить покой того, кого они предавали земле. Иссохшие пальцы касались крупиц, движения были неестественно слаженные, до странности синхронные, почти механические, пока каждая вытянутая пригоршня падала вниз, издавая сухой и шершавый звук, похожий на отстук умирающего сердца. Песок постепенно закрывал тело, белый саван терял чистоту, зарастая мутной тусклостью и обретая блеклость. Очертания рук исчезли первыми, затем ушли плечи — медленное растворение тонких контуров. Ткань поднялась под остаточным стоном обессиленного ветра, прежде чем скрыться, влившись частью песчаного моря в безмолвие скорбных дюн. Мир выдохнул последнюю нить воздуха и замер, к немота неба, непозволительно чуждого и глухого, залилась жжением в раковину слуха. Солнце закатывалось медленными рывками, умирая за линией горизонта, отбрасывая линии, вытянутые и изломанные. Покойного мальчика не увековечили ни каменные плиты, ни вырезанные надписи. Лишь холмик, грубый и нелепо крошечный. Песок был его саваном, его стражем, его покоем. Дилюк не помнил, когда его руки начали кровоточить. Возможно, алые линии появились еще утром, когда, обезумев от собственной беспомощности, он яростно сталкивал кулаки с землей, разрывая бледность кожи на побелевших костяшках. А может, это случилось теперь, когда ногти слишком сильно впились в ладони в попытке удержать дрожь. Внутри, за клеткой груди, что-то разрасталось, как нарыв на израненной плоти, тяжелое и мутное. Оно давило, рвало, дышало песчаным пожаром — густая смесь горечи, гнева, ужаса, слишком ядовитая, чтобы ее можно было проглотить и вынести. Он путался в болезненном пламени мыслей, но неизменно отделялась одна — черная, гладкая, как блестящий камень в зарослях удавки, и острая, как меч. Кэйя. Имя хлестало выкаленным до бела кнутом. Было ли это его рук дело? Был ли он способен на такое? «О, он способен», — надрывно болел в голове обугленный свист. Шепот горячей свежей раной жег изнутри: пальцы Кэйи знали, как оборвать жизнь. Он оставил его здесь, в безмолвной пасти пустыни, среди песчаных зевков и небес, расколотых жаждой. А утром — кровь. Мертвая, чуждая, немая. Дилюк хотел отбросить эту мысль, но она возвращалась снова и снова, как змей, кусающий собственный хвост, пока колючая ее нить не оставила на сердце трещины. Этот мальчик, этот белый саван, погребенный в желтых зубах земли, — его молчаливая смерть рвала тишину слишком громко. Но зачем убивать его? Даже для Кэйи это было за гранью логики. Не так ли? Сомнения разъедали кислотой. «Нет, он не мог. Это бессмысленно». Слова ощущались на вкус, как горький корень, который слишком трудно проглотить. Дилюк не знал, отчего ему так хотелось защитить Кэйю от собственной ярости, пока противились кулаки, сжимаясь все сильнее. Он не хотел делать поспешных выводов, хотел спросить, но пальцы неумолимо впивались в ладони. Дилюк не мог двинуться с места. Казалось, песок под ногами горел распаленным костром, едва скрытым тонкой вуалью, ждущим часа, чтобы разрезать босую плоть. — Пустыня никого не щадит, — произнес Ану, прерывая колючую тишину. Слова остались сухостью на языке. — Она всегда берет свое. Но стоявший лицом к закату Дилюк не шелохнулся. Его фигура, вырезанная из сгустившихся теней, казалась неподвижной и бесстрастной. Дрожала лишь нижняя челюсть и от напряжения сжатые кулаки. — Его смерть — явная угроза, — продолжил Ану чуть громче, осторожно проверяя прочность молчания. — Мы потеряли его. И я искренне скорблю, но отсюда некому это услышать и некому нас спасти. Если продолжить копить гнев — могила не останется одинокой. Нам нужно как можно скорее разобраться с делами и покинуть пустыню. Он затих, подняв голову к не обещавшему приюта солнцу. Дилюк медленно перевел взгляд. Потемневшие алые глаза светились изнутри — кипение и жар крови. — Его убили, — слова упали в трескучести голосп, словно жар ужалил язык у самого корня. Клокочущая отчаянная ярость поднималась в каждой букве. — Мы узнаем, кто это сделал. Я не позволю оставить его здесь без мести. Воздух вокруг них загустел. Ану нахмурился. — Из гнева не ткут справедливость, — ответил он, подступая ближе. — Мы нуждаемся в тебе — все мы. Ради каравана ты не имеешь права бездумно увеличивать наш срок в пустыне. То, что стало с Микой, — послание. Мы на чужой земле, и теперь промедление равно смерти. На миг показалось, что Дилюк услышал его, и лицо, нервное и напряженное, смягчилось, уронив раскаленный жар из глаз. Он посмотрел в ответ чуть дольше, чем следовало, пристальнее, чем можно было выдержать. Ану отвернулся, — на лезвии винного взора шипела сталь. Дилюк взглядом проскользил к горизонту. — Мы продолжим искать ответы на вопросы моего отца. Уверяю, это не займет много времени, я знаю того, кто залатает последние дыры. Никто больше не пострадает, — проговорил он глухо. — Но я клянусь, Ану… Я узнаю, чьих рук это дело. И ты не имеешь права мне мешать. Мы все ответственны за это — каждый. Слова повисли в воздухе. Ану тихо вздохнул и отступил в тень. Позади них пустыня в тишине насмешливо шептала покатами песка.

***

В шатре кипела тяжелая, колючая тишина, голосом пустыни разлившаяся в складках ткани и трепещущих тенях. Дилюк сидел на истертой ковровой ткани, среди беспорядочно разбросанных книг и свитков, многие из которых скрывали свои обложки под тонким покровом песка. Над его лицом покачивались нити и веревки шатра, цепляя лучи пламенного солнца, что нещадно проникали внутрь, заливая все внутри томным золотым светом. Ладони коротко коснулись страниц, скрытых тенью склоненной головы, но слова казались запыленными и резали взгляд, заставляя то и дело тянуть руку к переносице, устало тереть переносицу и сжимать до звездочек под веками глаза. — Похоже, весь этот труд бесполезен, — пробормотал Дилюк себе под нос, теряя терпение. Голос потонул в тяжелом гуме молчания, сжавшего воздух, и шаг пальцев замер чуть в стороне от угловатого символа, бегло расчерченного на листе. Тяжелый выдох сорвался с губ, и он отклонился назад. «Прошел целый месяц...» Дни сливались в недели, и серое их однообразие напоминало неизменность песчаных барханов. Каждый новый рассвет обрушивался ветром, поднимающим невыносимую пыль, и шуршал, скрипел где-то глубоко внутри. Дилюк застрял в бесконечной петле: мысли были похожи на сухие перекати-поле. Палящее солнце выжигало его терпение, горячий воздух становился едким и удушающим. Раскроить смысл рун, врезанных в тело Мики, было все равно что пытаться извлечь влагу из давно высохшего оазиса. Символы отпечатались в памяти, но были чужды его разуму — бесконечные зыбучие пески, что уходили под ногами, стоило лишь попытаться сделать шаг. Он ходил по племенам, которые знал Ану, расспрашивая старейшин, но в каждом из лиц, в каждом слове или взгляде находил лишь отражение своей собственной тишины. Стоило последовать за их ответами, как он лишь открывал пустоту — неизвестность и страх, тяжелый, как дыхание звезд над песчаным лоном. И с каждым днем, с каждым пройденным шагом от племени к племени, Дилюк все больше упрекал себя за мягкость в пещере с Кэйей. У него было столько времени, чтобы настоять на ответах, но жар тех ленивых часов, слабость укуса, путающие слова, мысли, взгляды и ухмылки, уносившее ритмы фраз, сбивали его, заставляя с каждым новым рассветом все меньше и меньше вспоминать об истинной цели. Теперь Дилюк явно видел это, и запоздалое прозрение хлестало по нему горячим ветром. Он мог узнать правду, а не задерживаться с чужаком из песков, не слушать сахар его песен и фраз, не проникаться теплом к наблюдениям за звездами в ночной тиши. Он мог вернуться вовремя, предотвратить смерть Мики, но теперь было слишком поздно. Мика был мертв, а Кэйя исчез так же бесследно, как тает вечерний свет на песчаных хребтах. Даже звезды теперь казались холодными и безразличными в своем молчании, и не было ни малейшего намека, где искать его след. Рука потянулась к груде пожелтевших страниц и неловко качнулась в сторону, разметав ворох книг и замерев над вырезанной на обложке надписи, которую не ощущала прежде. «Важные записи. Мика Шмидт». Дилюк нахмурился: книга не попадалась ему на глаза прежде. Глубокий вздох отозвался в груди эхом, и он раскрыл перед собой листы. Сквозь ткань песка, прижавшегося к страницам плотно, и смазанные очертания на него глядели рисунки с загадкой чужих легенд, найденных долгие недели назад среди каменных скал. Линии женщины, хранящей меж пальцев божественность, звезды, струившиеся на землю к крохотным фигурам, что тянут в благоговеянии руки к небесам и пытаются ухватиться за дар, доступный им за любовь и преданность, за первый глас дорогих детей, рожденных средь песков. Возле точных черт, растушевок теней и узоров проступал ряд ровного почерка, аккуратно выведенного уверенной рукой, привыкшей держать перо. «Мастер Дилюк, я убежден: вы найдете эти находки полезными и важными, когда вернетесь, а я верю, что это произойдет. Ану зорко следит за мной, боится, что я отправлюсь искать вас. И я бы действительно пошел, но даже верблюда у меня отобрали. Приходится делить один горб с Ану...» Дилюк коротко улыбнулся, печаль тихо прокралась в изгиб губ, окутав тоской края. Самобичевание и скорбь клыками вгрызались в сердце, подобно граням песка, что обжигают непривыкшую к жару кожу. «Впрочем, мне удалось расшифровать отдельные мотивы легенды. Узоры, кажется, повествуют об Инанне». Он замер, отняв на миг взгляд от листов. — Богиня, о которой говорил Кэйа... Алые брови нахмурились, и пальцы быстро перелистнули страницу. Дилюк наклонился ближе, столкнув внимательный взор с мириадами звезд, что отражались в глазах приклонивших колено фигур на рисунках. Витиеватость линий и света вычерчивали слова, тянущиеся ровно к отражению мудрости в склоненной головы бога. «Я узнал, что она создала первых людей пустыни, но не простых — воинов, в которых вложила свои знания и часть силы. Они научились читать судьбу по звездам. Не знаю, сделала ли она это от великой любви? Или для чего-то ей требовалась армия? Тексты об этом молчат, но, Мастер Дилюк, есть еще кое-что интересное». Пальцы заскользили по линиям, опоясывая бегло вычерченные пером лица людей, выстроившихся уходящей вдаль полосой, закрывающей все пространство. Над ними нависала женщина, отбрасывая тень длинных рук. «На последних рисунках видно, что Инанна перед своей кончиной была скована гневом и чудовищной ненавистью, и кажется, будто эта тьма ее души была направлена к людям. Но там же ее сердце раскалывается рукой некой неизвестной богини. Я углубился в поиски и обнаружил рисунки каменных осколков с золотистыми трещинами. Их нужно зачем-то соединить? Непонятно. Сказано лишь, что они хранят в себе последнюю волю богини. Вот только какую именно?» Рука метнулась в карман, где от жара полудня нагрелся ожогом алый камень. Пальцы сжали и вытащили его на свет, чувствуя, как острые грани впились в кожу. Осколок заиграл огненными бликами, преломляя тусклость теней и кровавые прожилки. — Неужели это... Сердце Инанны? — спало с губ невольно, голос упал к замершей тиши пустыни. Брови нахмурились сильнее. Эта мысль мучила его еще в прохладе пещеры, когда их последний разговор с Кэйей обжег сапфировую радужку ужасом, но тогда Дилюк не позволил себе поспешных выводов: легенды, как миражи, полны обманчивых отсветов, и сам Кэйа подчеркнул, что правда в них есть далеко не всегда. Теперь же, глядя на свои обветренные ладони, в раскрытии которых грани камня изливались багровыми плевками знойного солнца и остротой сколов ловили тень взгляда на кровоточащих трещинах, Дилюк мог сказать, что она была здесь, в его руках. Тайна, что трепетно хранил отец все эти годы. Реликвия Детей Песков. Почему же Кэйа не забрал ее? Значит, она бесполезна для него и племени? Вряд ли. И отчего же нужно было исчезать в тот же вечер бесследно? Бегство от лишних вопросов? «Раз богиня была зла перед смертью, сомневаюсь, что осколки хранят в себе что-то хорошее. Но, мастер Дилюк, это лишь мои предположения, не подумайте, я не пытаюсь что-то выдумать и приукрасить! В текстах намекается, что богиня, погубившая Инанну, не всегда представлена злом, и, вполне возможно, тому были свои, неизвестные нам причины. Честно говоря, у меня мурашки, когда я думаю об этой истории. Люди, что почитали Инанну, отражены на рисунках такими потерянными, словно не принадлежащими этому миру, бродящими вне его границ. Не уверен, придаст ли это вам ясности в поисках тамарту, мастер Дилюк, как и не уверен в том, связано ли это с Детьми Песков. Ваш отец описывал их как всесильных и жестоких обитателей пустыни, но на этих рисунках они больше напоминают простых людей. Без силы, без ключа. Опять-таки, это лишь малые крохи всей истории. Прошу прощения, что не смог найти больше!» Дилюк откинулся назад, упираясь ладонями в мягкость настила, в горячий шелк песков. Выдох сорвался с губ, раскаленный и тяжелый, напомнив дыхание пожара в сердце самума, наполнившего огненной тоской грудь. Голова налилась свинцом, брошенным караваном в обреченную трясину. Мысли были подобны вихрям песчаной бури, — они кружили на грани сознания, стягивались плотной завесой, но, едва он пытался ухватить их, ускользали в зыбучие недра. «Если у меня один осколок, то где-то должны быть и другие. Вероятно, это важная часть легенды. Нужно порыться в записях отца... Странно, что Кэйа не забрал осколок, но в то же время это и хорошо. Пока не доберусь до истины, пусть лучше будет у меня. Мало ли, какое значение он несет в себе...» Дилюк закрыл глаза, чуть запрокинув голову, и воображение тут же метнулось прочь, ринулось за пределы шатра, к усталым ногам хрустальной прохлады звездных ночей и спокойствию песка, заботливо спрятавшего раскаленное свое дыхание в недра покатых дюн. К Кэйе. Его тихое лицо — резкий контраст с сухой пылью вокруг, — его голос, окунувший слова в сахар. Образ всплыл в уголках памяти, нависнув в сознании миражом, дрожа у самой грани, обжигая бурей палящего солнца и тут же склоняя голову к смиренной, но мучительной внутренней борьбе. Дилюку нужны были ответы — жажда истины горела в нем, и он хотел исправить ошибку, дать волю своей решительности, заставить Кэйю говорить и раскрыть тайну, но невозможность найти его вызывала в груди странную, жгучую тоску — жжение мысли на свежей ране. Невольно сознание бросалось в тревогу, раздуваемое пламенем ветра, — с Кэйей что-то случилось? — но тут же возвращалось, запутанное и смятенное, назад, — волновать это должно было лишь потому, что без Кэйи найти истину будет сложнее, и потому что потенциально он мог быть причиной смерти Мики. Чувство пустоты, гнездившееся в груди, сбивало с толку, мешая сосредоточиться, и всякий раз, когда Дилюк убеждал себя в холодной логике, сердце отзывалось дрогнувшим эхом, что распаляло сильнее солнечных укусов. Что-то глодало его изнутри, будто он стоял у самой кромки глубокого котлована, полного песка, не зная, для чего там этот провал, но ощущая его непреодолимую и неизбежную бесконечность. «Почему ты так уверен, что я хочу прощаться?» — среди буйного вороха размытых мыслей всплывали его собственные оброненные небрежно слова, и Дилюк хмурился, пытаясь найти им причину и оправдание. Мгновение, упущенное ненарочно, пульсировало внутри, фраза, сорвавшаяся с губ, — зачем он сказал это? Он не знал, и, наверное, не хотел знать, подозревая в ее изгибах потаенную искренность, и останавливал себя резко, стараясь изо всех сил поглубже утопить память. Но индиговые глаза и звезды мелькали на внутренней стороне век, стоило лишь закрыть глаза, и резали жаром сетчатку, и Дилюк чувствовал, как волны бьют в его разум, словно солнце невыносимо слепит песчаные холмы. Это ему не нравилось. Разговоры в пещере — странные, путанные, тянущиеся, как рукава шелка в пустотах ветра, расшитые недомолвками изнутри, — возвращались к нему и тонкостью сплетением смыслов были похожи на руны на теле Мики. Первоначальная ярость, бурлившая внутри, осела и проросла в рассудительность: спышки взгляда Кэйи и его предостерегающие слова, его действия, что спасали Дилюка от неминуемой гибели, глухо отзывались в душе остужающей вуалью. Он оправдывал Кэйю, но гнев и желание мести все еще гнулись на языке, рвались сквозь ахиллесову скованность мыслей. Вздох сорвался с губ, и алый взгляд — раскаленный песок под лучами беспощадного солнца, — вновь устремился к страницам. В пыльных красках горизонта свет через ткань шатра рыдал кровавой зарей. «Где же мне искать тебя?» — мелькнуло, обжигая нутро. Глаза скользили поверх листов, пустых и бледных. Сквозь пылающие кудри дюн, голос ветра играл с эхо, унося его в томное золото, взвиваясь к небу, где звезды прятались за текучем маревом дня. Пустыня продолжала молчать.

***

Ночь дышала низким, пустотным шумом. Пески тонким блеском осколков давно погасших солнц нашептывала древние тайны сквозь крохи звездного света, цепляясь за барханы, отмечая пути, которые ни один след ноги не должен был никогда пересечь. Дилюк спал, скованный усталостью. Легкое прикосновение к краю сознания — что-то эфемерное, неуловимое, как дрожание воздуха и танцующая миражами светящаяся пыль после далекой молнии. Погружаясь глубже в сон, он чувствовал, как пустота вокруг становилась плотнее, — ночь взяла его в ладони, обняв тьмой бархатных пальцев. Слабая изношенная реальность, потертая и соскользнувшая, провалилась внутрь затуманных в миг его мыслей: вязкая, липкая субстанция, с болью когтей оседающая в разуме. Оно было здесь. Чувство — будто за тобой кто-то наблюдает, но ты слишком далеко от своего тела, чтобы обернуться. Будто кто-то приблизился вплотную, и не шепчет, и не дышит, лишь стоит там — слишком близко, слишком. До напряжения в мышцах. Воздух вокруг густой, как горячий мед, обволакивающий грудь и шею, обжигающий легкие, и Дилюк пытался вдохнуть, но каждый вздох был тугим и неполным, долгим усилием, которое заставляло грудь болеть и замедляться, сжиматься, стараясь не коснуться вспыхнувшего вдруг огня вокруг. Мрак давил. Углы, звуки, ощущения сквозь сон стали нерезкими, размытыми — провели по зеркалу рукой, оставив мутных и грязный след, сбивший отражения в бесформенную массу. В хороводе неясных образов медленно всплывали жуткие картины: неузнаваемые силуэты, пустые глаза, обрывки голосов — чужих и холодных. Хриплый детский смех, незнакомое имя на языке. Казалось, что ночь вдруг утратила свою пустотность и стала живой, подвижной стихией. Она двигалась. Выворачивалась, складывалась вокруг него, как вода вокруг утопающего, затягивая глубже в зыбкую пучину. Ни свежести ветра, ни сырости росы — лишь вязкое пламя, набатом ударившее по вискам, словно сквозь кожу вытаскивающий сознание, вспарывающий его безжалостно и скрупулезно. Хмурость бровей сквозь сон на лице, искривление в боли губ — на границе между ожогом и жалящим холодом жар начал проникать в легкие. Дилюк чувствовал, что задыхается, но не мог открыть рта, вдохнуть полной грудью, — тело, ничтожное в масштабах окружавшей его бесконечности песков, времен и ночей, не слушалось. Он пытался отбросить это чувство, пытался ворочаться, взмахнуть рукой, но движение стало невозможным. Сознание ныряло, вокруг было невыносимо тесно. Откуда внезапно эта тяжесть? Смердящая пасть ловушки сомкнулась над ним, клыками впившись в ткань разума. Хотелось вскрикнуть. Хотелось вырваться к звездам, ощутить хотя бы дуновение ветра, но за горизонтом сна стремительно опускались крылья. Нечто древнее скользило по ближнему краю его реальности, проникая через ее трещины, через его сон. Он не успел понять, чем стал этот мир на грани сатинированного кошмара. Тяжесть усилилась, дыхание было вырвано и украдено, безысходность пронзила разум, и осталась с ним лишь далекая глубина взмахов крыльев, что били по воздуху снаружи, где-то на самом краю звукового восприятия. Мрак, что сжимал его, начинал вибрировать, превращаясь в натянутую струну, готовую лопнуть. Жгучая тяжесть опоясывала грудь, и Дилюк уже был уверен — если это смерть, то она настигла его лениво, будто просто проглотила вместе с тем, что осталось от сна. Глаза были плотно закрыты. «Проснись», — мягкое, зовущее слово пришло издалека, эхом замедлившись в сознании, будто кто-то нежно коснулся скованной огнем мысли. Голос грел, как рассвет сквозь туман, слишком ясный, слишком живой, чтобы быть эхом страха, такой знакомый, что Дилюк невольно ощутил, как что-то в разуме треснуло, — лед при первом ударе весны. Примкнул к мысли робкий, мелодичный мотив. Песня. Та самая. Далекий напев, сродни легкой качке лодки на воде. «Знойный ветер шепчет мне тайны сквозь гибель дрожащих песков…» Сначала Дилюк сомневался в том, реальна ли она, но медленно мелодия становилась отчетливей. Она шла параллельно тяжелому ритму его сердца, крови в жилах, вспыхивающей при звуках шепота. «Проснись, мое солнце и плоть». Резкое иллюзорное падение с высоты. Дилюк широко распахнул глаза. Вокруг была та же ночь, но в воздухе висела тревога, впитываясь в каждый вдох. Прохладный свет увядших звезд выхватывал неровные тени вокруг, и посреди комнаты в парадоксальной неподвижности — он заметил это сразу — стояло оно. Высокая фигура словно вырванный кусок тьмы, вытянувшаяся в полный рост, смрадным касанием когтей нависшая над телом. У нее не было глаз и рта, шипение изливалось из пор, но даже так было понятно: это существо смотрит на него. Дыхание резко пришло в норму, и очищенное сознание вдруг вздрогнуло, когда пальцы потянулись к клинку у изголовья. Теплая тяжесть рукояти в руке разметала разум в горящую жажду броситься в атаку. Сердце громко загрохотало в груди, разгоняя кровь. Существо не двигалось, но воздух вокруг него был пропитан угрозой, давящей и удушающей. На миг показалось, что мелодия, ранее звучавшая в его сознании, утихла, уступив место звенящей тишине, однако что-то в этой паузе заставило Дилюка крепче сжать рукоять клинка. Он резко поднялся на ноги, вырываясь из тени чудовища, готовясь к атаке. Алые волосы, казалось, вобрали остаточное свечение жара полудня, пламенным пеплом разогнав угрюмую вуаль ночи. Существо все же не двинулось, но теперь в воздухе над ним едва различимо закружились нечеткие отблески, похожие на обугленные перья, на пепел, волочащийся за пламенем, — молчание, столь долгое, что могла позволить себе лишь тень. Скрип песка за тенью шатров разбивался о тишину пустыни, густую и вязкую, как горячий воск. Ветер, что обычно шептал знойные рассказы на границах барханов, стих, будто задержал дыхание перед началом неизведанной бури. Миг — передвздох новорожденной тьмы перед взрывом стали и столкновением, бурей, что отзывается на скрежет клинка. Дилюк вскинул руку, взметнув огонь дрожащего решимостью взгляда, и тьма от существа напротив хлынула лавиной, размыв границы движения, растекаясь вокруг гипнотической волной. Мрак двигался — вихрь из песка и пепла, — меняя очертания с каждым поворотом, колыхался, норовя ударить в ответ. Клинок столкнулся с холодным безвременьем существа, растягивая в вечность краткое дыхание распаленной стали. Силуэт исказился, и тень ринулась на Дилюка вновь, вонзая острые, полупрозрачные когти, целясь в горло. Едва успев ответить, удар кинжала споткнулся о бесформенную плоть, обвивившую пространство зловещим шипением, поглощая острый хлад клинка, затягивая напряженность ладони и пальцев в свое искривленное тело. Тьма зашипела. Существо отступило едва и окружило Дилюка, плотнее, агрессивнее, едкая волна запаха металла и угольной смолы ударила в лицо. Тело напряглось, вены под кожей зазвенели напряжением, и вновь метнулся клинок, разорвав пустоту перед собой, но чудовище провалилось в песок и резко появилось сбоку. — Проклятье! — прорычал Дилюк, уворачиваясь. Теплая струйка крови из легкой царапины скользнула по плечу. Ледяное касание почти достигло цели, кинжал полоснул в полуразмахе. Форма выпукло вздымалась, напоминая песчаный вихрь под пепельным дыханием, и под натиском рывка, Дилюк осел на пол, тело пломбировало поток пустынного ветра. Яростно кинулась вперед темнота, и он занес над головой руку, готовясь к последнему решающему удару. Клинок закрутил спираль лунного света, мрак двигался в сторону стали, готовясь встретиться и погибнуть. Вдруг воздух вспорол резкий звук, и серебро далеких звезд осыпалось в глухом, хрупком звоне. Ночь разорвалась, как натянутая нить, холодный, острый свет отсек мрак. Чужое лезвие — длинное и тонкое — пронзило тело существа с идеальной точностью. Формы чудовища замерли, оставив лишь дрожь нестабильной тени, прежде чем треск и шипящий гул разорвали его остатки. Пустота пылью рассеялась в горячем воздухе, утрачивая свое обличие. Дилюк застыл. Рев крови отозвался в висках, дыхание — ломкое, ревущее от жара боя — срывалось на прерывистые вдохи. Падение крупиц пепла рассыпавшегося существа казались танцем, запутанным и неосязаемым. Он смотрел на их короткий полет, но чужой взгляд обжег его со спины прежде, чем первые из них достигли земли. Взведенный до предела инстинкт заставил Дилюка обернуться. Перед ним, склонив голову чуть вбок, стояла фигура, подчеркнуто небрежно державшая клинок в одной руке. В светящейся дымке пепла, окруженной взмахом индиговых тканей и серебряным переливом струящихся по вздохам ветров линий, изящное движение рук затерялось в ниспадающем шелке и прядях длинных волос. Половинчатая улыбка, мелькнувшая на долю секунды, едва заметно изогнутые брови — выражение на грани насмешки и легкой скуки, брошенное через плечо и скрывшееся за поворотом головы. Кэйа. — Ты словно увидел призрака, — голос раздался ровно, опасно опустился тон в осязаемом оттенке бездушия. — Не знал, что ты умеешь сражаться. Ветер ночной пустыни тихо касался краев шатра, его шелестливый вздох смешивался с мерным шорохом песков. Звезды, высокие и далекие, беспристрастными глазами ночи спускались к цветным тканям. Свет луны разделял две фигуры тонкой полосой в тени. Дилюк, опершись на колено, бросил на Кэйю тяжелый взгляд — раскаленные угли, готовые вспыхнуть костром. — Вновь предсказал беду по звездам? Кэйа стоял спиной. Пальцы лениво закрутили кинжал и резким движением спрятали сталь в ножны. Усмешка трещиной прорезала голос. — Их шепот был довольно настойчив, — проговорил он слишком непринужденно, взгляд скользнул куда-то дальше, за пределы шатра, где зыбкие дюны исчезали в бескрайней пустоте. — После всех моих стараний, было глупо позволить тебе умереть от Алу, согласен? Дилюк хмуро поморщился. Вальяжность Кэйи, его ленивая манера, воскресила гнев. Жар от боя с невиданным прежде все еще кипел в венах, возводя до предела эмоции, перекрывая хладность рассудка: изящество рисунков на клинке напомнило руны, аккуратно выведенные на бледной плоти. — Вот как? — голос хлестнул, как резкий порыв ветра. Дилюк вскинул вперед руку, рассекая воздух лезвием кинжала, направляя его в чужую спину. — Спасибо, конечно, но не строй из себя героя. Твое благородство уже дало сбой. Куда ты пропал в тот день, когда оставил меня у каравана? Вернувшись к своим людям я обнаружил, что погиб мальчик. Его жестоко убили. И явно не животные, это был кто-то из местных племен. Повисла глубокая, жгучая, как полуденное солнце, тишина. Кэйа вздрогнул так незаметно, что это могло показаться миражом. Бросив короткий взгляд через плечо, он отвернулся вновь, словно поток песка забрался в глаза, и серебро звона колец последовало за ним. Тени на мгновение вымыли цвет из его взгляда, оставив только пустое отражение бескрайней пустыни, но он лишь пожал плечами и тихо хмыкнул, отмахиваясь от мысли. — Печально, — ложная безучастность блеска слов разлилась меж ними. — Но слышу об этом впервые. Равнодушие, скользнувшее в отголосках фраз, холодная манера держаться, лень движений и тишина, заполнившая на мгновение воздух перед речью, как песок, набились Дилюку в грудь, — все возвращало к гневу, к тяжелым мыслям. Они царапали. Доводили. Перед глазами всплыл образ мертвого Мики. Пальцы крепче сжали рукоять клинка и Дилюк сделал шаг вперед. В тембре голоса появилась трещина. — Неужели? — прогремело, как далекий раскат грома. — А не приложил ли ты сам случайно к этому руку? Кэйа ответил не сразу. Он повернулся медленно. Тень скрывала его лицо, и лишь хрупкие очертания силуэта были видны в тоске ночи. — И зачем же мне это? — тихие, но острые песчинки, разнесенные ураганным ветром. — Разве я похож на того, кто извлек бы выгоду из смерти ребенка? Кажется, в отношении тебя я уже ни раз доказал, что такое не в моих принципах. Дилюк сузил взгляд и слегка поддался вперед, подмечая, как невольно отходит на шаг Кэйа, сохраняя между ними расстояние. Алые глаза вспыхнули угасающим углем в золе. — Вот только почему-то звезды в этот раз не сказали тебе о том, что мальчик умрет, — лезвие направленной для удара стали блеснуло в судорожном выдохе луны. — Если ты можешь читать по ним все, если ты такой герой, следящий за всем в пустыне, то какая причина была у тебя допустить это? На миг Кэйа замер, не отвечая. Затем его лицо отвратилось, как солнце, скрывающееся за дюной при заходе. Казалось, пустота за толстым полотном шатра его манила. — Какая жалость. Ты пытаешься переложить вину за его смерть на меня? Я понимаю, что тебе больно, но в этом нет смысла, — с хрипловатой насмешкой ответил он. — Я не следил за его судьбой, Дилюк. — А за моей, выходит, следишь постоянно? — голос Дилюка был натянут, как веревка, вот-вот готовая лопнуть. — Тогда ты должен понимать: любой, кто причастен к смерти этого мальчика — мой враг. Кэйа вздохнул. Песчанным ветром, забившемся в складки ткани, отозвалось дыхание. — Мог бы хотя бы постараться быть менее грубым, — мягкость, пронзенная трещиной. — В конце концов, я вновь пришел сюда, думая, что тебе нужна помощь. Ты разве не помнишь? Я предупреждал, что пустыня вам не рада. Но ты не послушал. Я говорил уйти. Говорил, что она заберет тебя и весь твой караван. Гнев в глазах на мгновение потускнел, словно огонь, на который нарочно насыпали песка, но голос оставался колючими и сухими ветвями, рвущими кожу. — Значит, ты все-таки что-то знаешь о его смерти? Кэйа на мгновение отвел глаза. Глубокий, как разлом, вздох сорвался с его губ, и он отвернулся, вновь обращая к Дилюку спину. — Вот же, нашел козла отпущения. Как просто обвинять меня во всех грехах, да? Дитя Песков, а значит, однозначное зло, — тусклое эхо, словно летящий отзвук чьих-то шагов в пустынной ночи. — Мне жаль этого накру. Не люблю бессмысленные смерти и... — он запнулся на краткий миг, опуская голову. — Не знаю, кто это сделал. Могу сказать лишь одно: это была угроза. Тебе нужно проявлять осторожность. Как и мне, находясь здесь. Последние слова повисли в воздухе, оставшись пульсировать где-то меж, будто отблески далекого миража, соскользнувшие на грани слуха в тихий, печальный омут. Молчание, плотное, вновь заполнило шатер. Дилюк пристально смотрел в ответ, не опуская клинка, чувствуя, как белеют костяшки пальцев от судорожного сжатия рукояти. Глаза искали трещину, чтобы проникнуть глубже. — Что ты имеешь в виду? Кэйа слегка улыбнулся. — Не вдавайся в детали. Тебе просто нужно покинуть пустыню. Теперь уже точно. Дилюк, нахмурившись, мотнул головой. — Как я могу уйти, если ты до сих пор не дал мне всех ответов? — Разве? Мне казалось, я уже рассказал тебе многое, — голос мягко тронул каждый угол шатра, как последняя капля росы. — Больше, чем когда-либо мог бы узнать твой отец. Ты выполнил долг перед ним. Разве продолжение поисков ценнее жизни твоих людей? — Я все еще не знаю, что произошло с ним. Кэйа поднял глаза, и они блеснули холодом, как песчинки, застрявшие в стекле. Его лицо на миг стало непроницаемым, но Дилюк видел лишь раскидавшиеся хаотично по казавшимся в ночи черным и скорбным тканям длинных туник. — Ты видел смерть в пустыне, — произнес Кэйа тихо, почти шепотом, но слова все равно ударили, словно шипы сухого кустарника, задевавшие кожу. — Этого недостаточно, чтобы ты понял, что случилось с твоим отцом? Он замолчал, и на миг ночь впитала в себя голос, оставляя между ними лишь гнетущую тяжесть. Песчаный бархан свалился на грудь, придавив. — Так что, прошу, — вдруг снова тихо проихнес Кэйа. Дрогнули буквы, точно мираж, и впервые в звуке фраз прозвучала мольба, столь непривычная и искренняя. — Уходи. Лицо Дилюка осталось темным, брови нахмурились. — В пещере мне показалось, что ты, напротив, пытался задержать меня подольше. Не для того ли, чтобы успеть провернуть свои дела? Кэйа тихо повернул голову, плечи его слегка поникли. Свет луны дрогнул, выцепляя края его одежды. — Я хотел бы помочь тебе, Дилюк. Правда хотел бы, — трещина на гладком стекле и тишайшая грусть, как старый дождь, что застрял где-то в облаке и так и не пролился, — Но это не в моей власти. Затяжное молчание соткало зыбкую паузу между ними. Гнев в глазах не выдерживал собственного натиска и задыхался, болью отзываясь в голове и напряженных мышцах. Пристальность натянутой линии взгляда щупала каждую грань силуэта, отскакивала нервно от опущенных плеч в полоборота и падала к ногам, сдаваясь и не веря самой себе. Долгое мгновение повисших слов сдавило виски и, заметив, как замерло чужое дыхание в ожидании ответа, Дилюк выдохнул шумно, вдруг чувствуя слабость в руках. Кинжал опустился вниз, вычертив в воздухе рваную дугу. — Прости, — он сжал губы, прикрывая глаза и прокатывая на языке слово. — Я погорячился. Кэйа тихо хмыкнул, удивленно вскидывая брови. — Сегодня какой-то праздник? Я польщен. Не думал, что ты станешь извиняться, это даже трогательно, — он наклонил голову, звездный свет откликнулся на тонущее сияние в его глазах, выхватывая из тени лицо. — В некотором роде. В ладонях луны фигура пустынника растворялась в ночной глади, но Дилюку хватило одного мгновения, чтобы заметить то, что раньше ускользало от взгляда, прячась в тени. Кэйа держался прямо, но его плечи казались тяжелее песчаных бурь, веками резавших землю. Дыхание вырвалось вдруг коротким, хриплым вздохом, как пламя, старающееся гореть вопреки ветру. Дилюк нахмурился, сделал шаг вперед, и лишь тогда уловил черно-багровый в ночном мраке влажный след в сердце глазной повязки, медленно пропитывающий ткань, и тонкую дорожку, идущую вниз к линии сжатой челюсти, обрывающуюся на конце темной каплей. — У тебя кровь, — голос Дилюка дрогнул — неожиданно для него самого. Кэйа резко отвернулся, словно в мгновение осознав свою ошибку, скрывая в тени лицо. Широкая полоса темноты растеклась вниз по шее, и эта деталь ударила разрядом сквозь грудь. — Я в порядке, — равнодушно и сухо — измученный песок под тяжестью ступни. — В порядке? Не похоже, — хмурость бровей стала мрачнее. — Твой глаз кровоточит. Что случилось? Дилюк шагнул еще ближе, чтобы рассмотреть, раскрыть то, что пыталась спрятать плотно и аккуратно сотканная повязка, но Кэйа отступил, дернувшись в сторону, словно перепуганный зверь, попавший в ловушку. — О, боги, ты только что направлял на меня оружие, а теперь переживаешь из-за такой мелочи? Оставь, — выдохнул он, и обостренный слух Дилюка уловил, как ослаб голос, завибрировал в последних нотах — течение усталости, протиснутой в людские души, как песок в складки одежд. По наитию или странной тревоге, которые вспыхнули там, где мгновение назад была лишь огрубелая скорлупа, Дилюк не остановился. Алый взгляд скользнул по чужому телу, подмечая, как неровна была осанка, как тяжело вздымалась грудь, как привычная сила в изящности рук вдруг оказалась тусклой и разбитой в тяжелом покате опущенных плеч и отведении тоскливых глаз. — Да ты еле стоишь… — дрогнуло беспокойство меж ними. — Что с тобой? Хватит уже отнекиваться. Это как-то связано с... Рука потянулась в воздухе, ища касания с плечом, но Кэйа лишь вновь шагнул в сторону, оставляя пальцы замершими в воздухе. С лица стекла легкость, ладонь едва коснулась пропитанной кровью повязки, выветривая из мимолетности пустой улыбки привычную дерзость. — Не все раны нужно показывать, — отозвалось хриплым шепотом, словно безжалостный ветер добрался до горла. Пальцы надавили слишком сильно. — И не все вопросы стоит задавать, Дилюк. Я же жив, к чему этот разговор? Кэйа отвернулся резко, луна на миг очертил профиль его лица — уставшее, опаленное потеками крови. Грудь Дилюка сжала странная удушающая сила — осколки, разметанные песком крупицы, что невозможно было собрать воедино. Он тяжело выдохнул, стараясь обуздать бурлившую внутри бурю, — заставлять говорить, бросаться резкими словами отчего-то не выходило, и внезапно для себя он чувствовал, что в этот момент ему хотелось, чтобы разговор не закончился очередной волной непонимания и игрой в поиски тайн. Хотелось примирения. Хотелось помочь. Хотя бы на несколько кратких часов. — Я не буду давить на тебя, Кэйа. Не говори, что случилось, если не считаешь нужным, — голос, хоть и уверенный, зазвучал мягче. — Но хотя бы позволь мне обработать рану. Кем бы ты там ни был, ты все же человек. Если не позаботишься о себе, тебя просто проглотит собственная гордость. Кэйа замер в тени шатра, и на мгновение в воздухе повисла напряженная тишина, в задумчивом сомнении которой растворялся усталый силуэт. То ли замершие в движении беспокойные руки, то ли взгляд, скользивший по усталой спине, то ли трепет сердца, отдавший в сжатое нервно горло, — что-то приковывало ноги к земле и не позволяло скрыться за тканями шатра и в пыли песчанных дюн. Дилюк уже приготовился услышать очередную колкость, какую-нибудь шутливую отговорку, но вместо нее в пространство упал короткий выдох. — Ладно, — сдался Кэйа, оборачиваясь, — раз уж ты так настаиваешь. Будет нечестно лишить тебя возможности позаботиться обо мне и вернуть долг за спасение. Будем в расчете. — Мы оба знаем, что в этом «позаботиться» больше пользы тебе, чем мне, — Дилюк проигнорировал саркастический тон, хотя напряжение в груди никак не отпускало. Он вытащил небольшую флягу с чистой водой и бинты из своей сумки, сделав шаг вперед, чтобы оказаться ближе. — Сядь. Кэйа, что-то пробормотав себе под нос — вероятно, насмешку над невозможностью обойтись без приказного тона даже сейчас, — опустился на грубо сшитый коврик, раскинутый внутри шатра. Медленно, с неким странным чувством будто внутреннего раздвоения, он поднял руки к повязке, но холод чужих пальцев накрыл его ладонь, вызвав короткую дрожь. — Не трогай, — Дилюк опустился на колени рядом, приковывая глаза к пропитанной кровью ткани. — Можешь сделать хуже, тебе же не видно. Кэйа скептически вскинул бровь, но тут же смирился. Его голова была слегка склонена, но это скорее создавало образ тяжести после долгого, усталого сражения, чем уступка, и Дилюк тихо хмыкнул: ни полного отказа, ни согласия, лишь игра в границы. Рука задержалась рядом с лицом, повисла на долю секунды — словно пальцы собирались с решимостью, — и осторожно опустилась. Кровь проступала темным пятном на ткани повязки, пропахшей железом и песком. Дилюк наклонился ближе, касаясь края бинта. Сухой шорох ткани против кожи, небольшое сопротивление, когда он потянул медленно, чувствуя, как волокна разбегаются под пальцами. Тревожная растерянность мелькнула в глубине искристой синей радужки напротив и утонула в отведении взгляда, позволяя аккуратно разматывать ленту, отнимая засохшую корку, пропитывать мягкость касаний желанием не навредить. — Не медли так, я не рассыплюсь, — голос приглушенно сорвался с губ. Кэйа пытался не морщиться. Боль и жжение давили изнутри, и невольно он сжимал руки в кулаках, терпеливо ожидая, когда повязка упадет на пол, но не двигался, давая чужим ладоням случайно скользить меж движениями по щеке. Тепло от кожи Дилюка стало осязаемым, когда его пальцы чуть натянули ткань, чтобы приподнять ее. Бинт поддался, и повязка мягко отделилась от раны. Под ней кожа выглядела как неровный след, вырезанный шершавым лезвием пустыни. Кровь запеклась, создавая чуждый, болезненный узор. Дыхание Кэйи стало короче — тонкое напряжение остановилось где-то на середине вздоха, и его близость отозвалась оборванным знойным ветром. Дилюк действовал осторожно, будто боялся переступить некую, видимую лишь ему одному черту, и невольно его рука чуть задержалась у чужого виска, не тронув, в паузе возвращая ясность мысли. Взгляд не слушался, то и дело теряя связь с повязкой и скользя по чужому лицу, но, сталкиваясь с приподнятым уголком губ в легкой полуулыбке, где-то на грани насмешки и упрямства, испуганно и тревожно возвращался к ране. Когда наконец лента обнажила кожу, а ресницы медленно раскрылись, скованные засохшей кровью, Дилюк замер. Взгляд застыл на открытом глазе. Лишенный радужки привычного цвета, тот светился пронзительным золотом, живым и глубоким, будто утренний свет, преломленный мерцанием пустыни, словно убранный тончайшими нитями переработанного кристалла. Радужка казалась чуть тлеющей, как горящий янтарь на солнце, и в центре, рассекая, шла мерцающая полоса, похожая на нечто вроде золотой ленты или руны, — тайна, вспоротая прямо перед ним. Привычной формы звездый зрачок казался расколотым, — разбитый золотой сосуд, осыпавшийся осколками светящихся искр. Ран не было: кровоточил сам глаз, разливаясь струями от центра осколочной звезды и собираясь у века, стекая жидким шрамом по коже. Края, склеенные затвердевшей коркой, наполнились багрянцем и казались порезом. Дилюк молчал. Его руки на миг замерли. — Ну как? Нравится? — Кэйа усмехнулся, приподнимая бровь и прерывая рассеянность алого взгляда. В тоне мелькнула едва уловимая пряная нота напряжения. Но вместо ответа Дилюк молчал, все так же держа бинты и воду в руках. Даже покрытый кровавыми потеками, собравшимися в твердость корочки, сковавшей легкость ресниц, золотой глаз, мерцающий переливами расплавленного солнечного янтаря и темной вишней, приковывал к себе, размеренным и густым движением света в глубине радужки не позволяя отвернуться. — Это какая-то… магия? Вопрос прозвучал, словно шорох песка, украдкой вырвавшийся в темноту, и надолго повис в ночи. Кэйя мягко скользнул пальцами по щеке, туда, где алая линия смешивалась с его кожей, как красная река на фоне золотых песков. Темнее, чем кровь, стала тень. — Да ты и впрям романтик, — нарочитая легкость, но на миг ладонь дрогнула, слишком быстро прикрывая глаз, словно стараясь скрыть боль, и Дилюк взглядом поймал этот жест. — Я бы назвал это... наследством, — медленно добавил Кэйа, неохотно позволяя словам уйти с языка. Дилюк чуть подался вперед, по привычке, что шла от душившего десятка вопросов. — Наследство? Ты хочешь сказать, что это… — он умолк на миг, будто вкушая слово. — Дар из той легенды, которую ты рассказал мне тогда, в пещере? Кэйя опустил руку, расслабляя пальцы, и вздохнул с той ленцой, с которой всегда избегал давать прямые ответы. И все же взгляд, которым он встретил глаза Дилюка, выдал тоску и жажду до запретной искренности. — Глаз Макту, — произнес он, будто этими словами уже открывая пропасть. — Подарок Тиамат, что родится вновь спустя столетия в последнем Сыне Песков. Фраза потянула за собой холод чего-то священного — то ли это был свет божества, то ли тень проклятия. Дилюк с едва уловимым вздохом протянул руку, подушечки пальцев тронули кожу у края глаза, словно от прикосновения к сплетению золота солнца и льда луны в звездном взгляде он мог впитать в себя тайны. Уголок его рта дернулся, завороженно замерло касание. — Значит, вся эта легенда правда? — голос опал напряженным шепотом, тонким звуком среди теплого затяжного дыхания ночи. — И этот дар вернет вам силу? Кэйя смотрел на него долго и пристально, прежде чем дать ответ. — Не то чтобы это главная цель. Знаешь, я был не до конца честен с тобой. Каюсь, — он хмыкнул, отводя взгляд. — Из-за смерти Инанны тела пустынников превратились в хрупкие стекла, чей век недолог и слаб, и с каждым годом становится хуже. Глаз Макту — это не просто помощь в видении будущего, это… сосуд божественности. Он нужен для... — Кэйа замолчал на мгновение, подбирая слова, и вдруг выдохнул шумно. — Проще говоря, он может вернуть племени право на жизнь. И если не воспользоваться шансом, все Дети Песков обратятся в пыль и кровь, из которых и были созданы. Кэйя задержал дыхание, а потом вновь обрушил взгляд — тягучий, пыльный от скрытых горечи и тревоги. Он словно замкнул их пространство молчанием, каждый вздох пропитав бликом в солнце своих глаз. — Но этот же дар видит смерть и разрушение... — голос стал почти шепотом. — Я никогда не использовал его так прежде. Но он помог мне спасти тебя. На этих словах его ладонь невольно вновь потянулась к глазу, но споткнулась о пальцы Дилюка, еще лежащие на его щеке. Дрогнув, попыталась отстраниться резко, но чужая хватка вдруг сохранила касание и объяла ладонь в тепло. На мгновение воздух между ними стал теплее, словно из раскаленной пустыни поступило больше жара. Солнечный жар его глаз сталкнулся с прохладным ночным светом, создавая зыбкое напряжение где-то вдоль тонкой ниточки их фраз. Дилюк коротко сглотнул, не понимая, зачем и для чего удерживает чужую ладонь, но не находя в себе силы отпустить. — Поэтому глаз кровоточит? — Что тут сказать, плата за использование божественных сил всегда высока, — Кэйя тихо усмехнулся, тая что-то древнее и горькое. — Я, наверное, несколько злоупотребил ими, но дело не только в этом. Последний день приближается. Глаз Макту чувствует, как мало времени и дней осталось. Чувствует... близость. Слова, как затухающая буря, оставили за собой молчание. Дилюк нахмурился, но не отвел взгляд. Не убрал руку. — Вот что искал мой отец, — наконец заговорил он, голос его звучал низко, как гул земли перед враждебным ветром. — Подтверждение легенды. Возможность видеть будущее и силу предрекать смерть. — Кто знает, — на губах заиграла легкая улыбка, уже мягкая, но все еще печальная. — Но что-то мне подсказывает, что изначально его могли увлечь Глаза Шимту. Когда-то, сотни тысяч закатов назад, они носили в себе силу, что не требовала жертв. Теперь же они лишь пылинки забытого бога. С их помощью можно разве что следить за накру в пустыне или читать, где прячутся бури. Ничего серьезного. Ветер вновь напомнил о себе, заставив тонкую ткань шатра шуршать за их спинами. Дилюк склонился ближе, взял бурдюк, и постарался заглушить в себе трепет вопросов к самому себе, аккуратно смывая засохшую кровь. Ночное тепло шатра казалось влажным, густым, как горячий песок под ладонью. Прикосновения были осторожными, словно он касался чего-то священного, но ломкого. Вода капля за каплей слизывала кровавые потеки, размягчала застывшие корки, обнажая контуры переливающейся полосы. — Каково это? — спросил он вдруг, не решаясь поднять глаз. — Когда на тебе лежит такая миссия — спасти целое племя? Пальцы Дилюка слегка дрогнули. Возможно, он был слишком прямолинеен и спросил о личном, но слова уже прозвучали, расплываясь в воздухе, прося неуклюжей откровенности. Кэйя склонил голову чуть набок, его глаза блеснули — не то от позднего света звезд, не то от его внутреннего напряжения. Он вздохнул, размышляя над ответом, но ни улыбка, ни насмешливый блеск обычно оживлявших взгляд так и не появились. — Я не выбирал эту ношу, — начал он. — Не выбирал становиться последней надеждой. Да и вряд ли это понравилось бы кому-либо: быть тем, кого родная земля тянет к себе сильнее, чем время, но взамен ничего не дает. Кэйа закрыл глаза на миг, словно эти слова отнимали у него больше сил, чем он мог вынести. — Я заведомо был связан с легендой еще до того, как сделал первый шаг по песчаным дюнам. В глазах племени осталось ли что-то от меня — настоящего, что-то кроме эха пророчества? Я не уверен. С детства я всего лишь сосуд, инструмент для великой задачи. Он посмотрел Дилюка — печальная и леденящая искренность взгляда, как холод ночи в самых отдаленных краях пустыни. — Так что я даже не знаю, а есть ли кого спасать…? Достойно ли мое племя жизни? Я снова и снова спрашиваю себя об этом. Можно ли назвать это спасением, если мне иногда кажется, будто я вовсе не знаю своих людей, как и они меня? Если наша жизнь сама по себе ошибка, и то, что должно быть домом, — лишь мираж, развеянный ветром, и ничего и никто из того, что там есть, не близко? Его ладонь, до этого безучастно лежавшая на колене, едва заметно дернулась, словно собираясь двинуться вверх вновь, но все же заставила себя остаться неподвижной. — Знаешь, мой отец… он видит лишь цель впереди, но не думает о последствиях. А мои глаза не видят светлого будущее после судного дня. Одну лишь темноту, не несущую в себе никакого спасения. Дилюк нахмурился. Взгляд стал острым, как лезвие кинжала, за мнимой холодностью скрыв тени растерянности. Рука, аккуратно очищающая кожу от крови, чуть напряглась, пальцы едва заметно подались вперед, прежде чем замерли. — Племя — это же твоя семья, — сказал он с едва заметной нотой непонимания. — Твоя семья, Кэйя. Конечно, за них нужно бороться. Конечно, их нужно спасать. Это ведь очевидно. Это твой долг. К тому же, разве это не спасет и тебя самого от... гибели? Он остановился, давая Кэйе возможность возразить, но ответа не последовало. Только легкий отблеск света свечи на лице спутника, да тяжелое молчание между ними. Не дождавшись продолжения фраз, Дилюк вновь склонился над чужой раной. Кэйя лениво бросил взгляд в сторону, чуть сощурившись, когда пальцы особенно резко прошлись по застывшей корке. — Семья, — вдруг протянул он, перекатывая слово во рту, будто пробуя его вкус. — Так просто, так ясно, так… твердо и недвижимо для тебя. Естественно. Наверное, приятно жить с таким непоколебимым взглядом, м? Кэйа наклонился чуть ближе, усиливая плотность касания своей щеки и чужих пальцев, пристально вглядываясь в бледность растерянного лица. Ладонь невольно скользнула вдоль шершавой ткани подле упертых в землю чужих коленей, будто случайно замедлившись. — Но семья — это лишь слово, — голос был чуть хрипловатым, низким, будто ветер поймался в горлышке старого сосуда. — Как можно говорить о долге перед теми, к кому ты холоден и кто холоден к тебе? Честно ли по отношению ко всему миру, к самим легендам спасать тех, кто словно язва на теле песков? Мы ведь и вовсе не должны были существовать. Разве мой долг в таком случае — не бремя? Разве мне не стоит наоборот остановить это, не рушить сложившийся порядок вещей? Дилюк крепко сжал пальцы, тонкая кожа на костяшках побелела, но он все же отвел взгляд, стараясь скрыть волнение алых глаз в глубоких тенях шатра. Тонкие линии напряженности проступили в его сжатых губах, в застывших плечах. — Сначала долг, — отрезал он, но голос его слегка дрогнул, как зыбкий рокот далекой грозы. — А затем — все остальное. Ты ведь сам должен понимать. Это честно. Даже если семья холодна, мы обязаны платить ей свою цену. Едва договорив, он поднял голову, и их глаза встретились. Горьковатая напряженность повисла между ними, словно натянутый канат, который песок едва удерживал от падения. В тенях шатра настала на мгновение тишь, но вдруг Кэйя разрушил ее смехом, спугивая вязкость молчания, — теплая разящая горечь. На миг его взгляд стал нежнее, печаль едва заметной тенью скользнула по его лицу. — Какой же ты правильный, Дилюк, — протянул он, чуть приподняв уголки губ. Слова звучали мягко, но таяли, как блестящие крупинки соли на пересохшей коже. — Чистый, простой, как рассвет на краю мира. Все видно, все понятно. Все раскладываешь по полочкам: вот это долг, вот это желание. Прямо как солнце, у которого каждый миг расписан. И знаешь что? — он наклонился ближе, охватывая своим присутствием, будто знойный ветер в проступающем скозь стены шатра звоне серебра. — Это восхищает. Правда. Его пальцы лениво скользнули к набедренной части его одежды, где, вместе с песком, вспыхнул в свете лун и звезд блеск гладкого камня. Кэйя провел по статуэтке орла, словно успокаивал его, как неугомонного зверя. — Но для меня все иначе, — он коротко усмехнулся, взгляд блеснул чем-то более мрачным. — Здесь, в песках, нет половинчатых решений. Только или. Выбирай — либо долг, либо желания. Рука замерла, взгляд скользнул вверх, находя алые глаза, легко и непринужденно встречая напряженное выражение лица, по граням которого плясали тени, как песок, всегда готовый сорвать образы с мимолетной крошечной зыбкости. Дилюк инстинктивно отвернулся, будто от вспышки знойного солнца, внезапно пронзившей ночь. Пальцы коротко прошлись по коже, спустившись вниз, оставляя последнее тепло касания на щеке, в тот же миг столкнувшееся с холодом ночи. — Если не хочешь завершить пророчество, то, получается, что твое желание — смерть? Для себя и для всей твоей семьи? И ты ошибаешься, — наконец произнес он, тихо, почти не слышно. В его голосе появилась странная хрипотца. — Долг — это не выбор, Кэйя. И прежде, чем Кэйя успел ответить, Дилюк, откликнувшись на странный порыв, подался вперед, ладонь почти небрежно коснулась жесткой подстилки, достаточно близко, чтобы ощутить чужое тепло пальцев. Горло сковала сухость. — Это факт, что необходимо исполнить, нравится тебе это или нет. На мгновение воцарилась тишина. Ее нарушил лишь шелест ткани, когда Кэйя поднял руку и едва заметным движением подтолкнул ладонь Дилюка в сторону — ненавязчивый жест и тихий ветер в песках. Усмешка тронула губы, вызывая легкие ямочек на щеках, как изгибы уставших, но прекрасных дюн. — Если всю жизнь стелить свои следы ради других, пока не останется ни единого места… может, это действительно о спасении. Но не твоем собственном. Кэйа наклонился вперед, голоса разделяла лишь линия дыханий, смешавшихся в словах, тепло и холод сплелись в единую зыбкость, как встречающийся на горизонте мираж. — И раз мне суждена такая роль, раз жертва все равно должна быть выплачена, — ветром, сорванным с губ, почти касаясь чужого пространства. — То я хотел бы сам выбирать, кого мне спасать. Воздух в шатре вспыхнул искрой — короткой, незаметной, но жгучей. Пальцы Кэйи, словно случайно, спустились вниз, и на миг их руки соприкоснулись на краю ковра, неловко и все же остро. Дилюк резко убрал ладонь, будто в этом коротком мгновении было больше огня, чем в песках под палящим солнцем пустыни. Он отвел взгляд, его лицо напряженное, тени алых прядей танцевали под яркими лучами луны, как отблески далекого пожара. Не поднимая глаз, Дилюк резко встал, сделал пару шагов к противоположной стене шатра, обращаясь к Кэйе спиной. — Наложу повязку позже, надо дать глазу отдохнуть. Скрывать все равно его уже смысла нет, — пробормотал он, едва ли не спотыкаясь о собственные мысли, обжигающие, будто солнечный луч на незащищенной коже. Пальцы застыли на ткани найденной в углу сумки, движения нервные, натянутые, как струны. Он снова вздохнул, зазвучал песчаный ветер — пресный, звенящий. «Черт, да что это я…» Воздух в шатре потяжелел, песок за тканевыми стенами шуршал неспокойными голосами, перекатывающимися от бархана к бархану. Дилюк замер, замедлил движения и моргнул, заглушая горький вкус вопросов на языке. Пальцы скользнули глубже в сумку, и он наконец извлек нужное. Судорожно выдохнув, как будто мог сбросить этот непонятный жар одной лишь силой воздуха, неохотно обернулся и резкими короткими шагами разрезал расстояние между ними вновь. Он остановился, не глядя в индиговые глаза, словно лунный свет зацепился где-то на краю шатра и не позволил взгляду подняться, и опустил предмет на колени пустынника. Напряженная линия его плеч была готова рухнуть, подобно дюнам, пронзенным ветрами. «Боже, Дилюк Рагнвиндр, приди в себя… Что меня так взволновало?». Кэйа небрежно склонился вперед, протягивая ладонь, — спокойное течение миражей. Его пальцы, смуглые, будто раскаленные солнцем барханы, скользнули по обложке, приподнимая край. — Что это? Алые глаза на миг вскинулись вверх, но встреча взглядов оказалась слишком краткой — как если бы этого касания хватило, чтобы снова заставить огонь внутри дышать. Дилюк прокашлялся, сглотнул, будто собирался произнести что-то важное, но вместо этого бросил коротко и отрывисто: — Книга. Кэйа саркастично поднял брови — да неужели? — и медленно перевел взгляд вниз. Рука задержалась на мгновение, а затем чуть сдвинула ткань пальцев, приоткрывая страницы. — Она… о моей родине, — выдавил наконец Дилюк. Тон казался неровным, плавно срывающимся, голосящим пересохшими связками где-то внутри. — Ты утомлен, и я подумал, что стоит оставить серьезные разговоры. Может, раз тебе нравятся истории о дальних краях, книга поможет расслабиться. — Так себе у меня, значит, вид, да? — с сухим смешком уточнил Кэйа, невольно касаясь пальцами глаза. Он хмыкнул, уголки его губ тронула ленивая, но теплая усмешка, гаснущая, как свет маяка в пустоте вечного песка. Яркий свет глаз окинул Дилюка долгим, едва ощутимо насмешливым взглядом, прежде чем пальцы открыли книгу и медленно перелистнули страницу. — Что ж, спасибо за заботу, — слетело мягко. Дилюк нахмурился, наблюдая, как опустился индиговый взор в ворох страниц и скользнул тихо по строкам. Присев рядом, он невольно мазнул рукой к карману, пальцами цепляясь за холодные грани алого камня, но чужая ладонь под вздох вскинутых вдруг глубоких синий глаз остановила его, мягко обвернув запястье. Тягучий укол эмоции прошел между ними. — Оставь. Сам же сказал, хватит тревожных мыслей, — слова зазвучали тоньше дыхания. Кэйа коротко кивнул в сторону книги. — Лучше почитай мне. Дилюк замер, на миг задержав выдох, помимо воли сталкивая взгляд с пристальным завораживающим слиянием солнца и луны в глазах напротив, обжигающим больше, чем само светило пустыни. Жар и далекий холод звезд. Вдох стал рваным в едва ощутимом касании пальцев, передающих книгу. «Что, черт возьми, со мной?»

***

С первым холодным отблеском рассвета, пустыня встрепенулась от кромешной тьмы ночи. Песок под ногами перетекал, словно живая сущность, то ласково подрагивая, то мягко осыпаясь, сохраняя осторожный след. Тень Кэйи, вытянутая в длинную линию на гладкой поверхности перемежающихся барханов, гасла в пепельно-сером слиянии утреннего неба и горизонта, струясь за шорохом шагов. Скользнув в ущелье, скрытое бурей песка, он вздохнул, сталкиваясь взглядом с медленно колыхавшейся тканью полотен, подобным дюнам, перегоняющим время, дышащим вместе с ветром, окрашенным первым розовым взором пустыни. Черные, переплетенные серебряными всполохами, как томление ночи, шатры, приняли силуэт, орошенный тенями и бликами, в свой круг. Кэйа пересек открытое пространство, его шаги звучали глухо, мгновенно стираемые перетекающим движением воздуха. Он двигался осторожно, едва касаясь сметанного песка ступнями, поднял руку, улавливая на кончиках пальцев сухие вздохи, густые, пропитанные металлическим привкусом крови, пепла и горчащих трав. Солнце, которое, казалось, должно было согреть землю, несло с собой лишь тусклый, болезненный свет. Шатры, воткнутые в песок, напоминали пустынные цветки, еще спящие, когда их лепестки — полосы ткани — неохотно колыхались в ленивом ветре. Огни, погасшие еще до рассвета, оставили после себя лишь угли. Кэйа окинул взглядом свой дом. Земля была напитана кровью, успевшей застынуть в уродливых корках. Отпечатки ног на ее груди были не хаотичными, они образовывали замысловатый узор, словно танец, только созвучный не мелодии, а предсмертным стонам. Босые следы местами перемешивались с глубокими бороздами, будто когтями в ярости вгрызались в почву, чернели выжженные фрагменты перьев. Каменный пьедестал перед статуей божества расползался неровными краями, подобными ребрам, оттенял белые грани в касаниях рассвета, терял блики в испещренной символами звезд и кругов поверхности, пока у его края замерли давно засохшие старые капли крови, оставив алые дорожки, расходящиеся вдоль заствшей в тишине жизни — человеческого сердца, покрытого и защищенного воском, как трофей, но все же начавшего разложение. Оно лежало там, словно плодоносное семя смерти, иссушенное ветрами, сковавшими застывшую в последнем биении матовость поверхности, испещренной линиями артерий, омытых маслами. Пробыло оно на этом камне явно долго: запах бил в нос. Кэйа быстро отвел глаза, продолжая шаг. Осторожно приподняв край огромного шатра, чувствуя, как тусклый свет луны неохотно зашел следом в тепло и полумрак, он скользнул внутрь, скрываясь под натянутой тканью потолка и стен, расписанных звездами и линиями. Было тихо, даже слишком. Дыхание казалось громом. — Ты пропустил обряд, — раздался глубокий, хриплый голос. — А мы ждали целый лунный цикл, чтобы его провести. Кэйа замер. Рука, спрятанная под широким полотном индигового рукава, дрогнула. Тени шатра были густы, как смола, но он чувствовал — взгляд из них прожигал его жаром полуденного солнца. Легкий свет, пробившийся из проема, выхватил смутные детали фигуры: на мягких тканях в окружении подушек сидел мужчина, скованный хаотичными плевками тусклого рассвета. Суровость прямой осанки, короткая жесткость волос, обвивших строгие, словно выточенные из камня черты лица, возвышались грозно. Индиговые одеяния — отлив ночи, переплетающийся с золотом, — спадали к низу, к ряду выставленных перед ним блюд. Металлические сосуды, сияющие бликами едва родившегося солнца, были разложены аккуратно и отражали блеклые отблески света с пугающей точностью. — Возникли неотложные дела, отец, — хрипло ответил Кэйа, пытаясь выдержать молчаливый натиск. Резкость, будто треск обгорелой корки песчаника под ногами, засквозила в воздухе. — Дела? — раздался низкий, затхлый смех, мешающийся с гулким, далеким шумом ветра над дюнами. — Это ты так говоришь про очередное свидание с накру? Острота голоса кованным клинком отразилась от стен шатра. Внутри дрогнуло. Взгляд, теперь жестче, чем холодный песок предрассветной пустыни, впился в отца, — тень ястреба, промчавшаяся над головой в последний миг перед криком. — Это что, допрос? Ответа не последовало. Пустота меж ними разрасталась, как беззвездное ночное небо, мрачная и вязкая. Отец тяжело вздохнул — звук жаркого шквала, тяжесть, что накрывает, подобно песчаной буре, лишая всякой опоры. Едва заметное движение, и лицо, столь суровое, словно вырубленное из пористой бессмертной скалы, на мгновение дрогнуло — истощенная усталость, затаенная у век. Колючая складка в уголке глаз сморгнула гнев. — Подойди ближе, сын мой, — произнес он наконец, и тон его голоса изменился. Раскаленное лезвие слов обернулось тягучей влагой. Напрягшись, словно ожидая рокового удара раскаленного хлыста ветра в лицо, медленно Кэйа шагнул вперед и остановился у самой грани тени, что стелилась у ног его отца. Тот молча отвел руку в сторону неторопливым жестом. Его сухая ладонь указала на подушки. — Сядь, — негромко проговорил он. Тембр голоса в оттенке усталого диска солнца. — Я понимаю, как тяжело должно быть тебе. Кэйа медленно опустился, его тело погрузилось в мягкость подушек, словно горячий песок принял его в свои обманчиво ласковые объятия. Отец чуть склонил голову. — Но у всякой глупости есть предел. Прежде чем Кэйа успел что-либо осознать, удар, яростный, как разгоряченный ураган, высвобожденный из ловушки, обрушился ему в живот. Воздух со скрежетом вырвался из легких, грудь мучительно сдавила нехватка воздуха, и он закашлялся, хватая ртом дыхание, склоняясь ниже в тревожном взмахе индиговых тканей. Звон серебра, окутавшего запястья, взорвался в тенях шатра. Отец возвысился над ним презрительно, высокая фигура вырисовывалась надломленным силуэтом в дрожащем тусклом свете. — Не думал, что последний Сын Песков будет так глуп и слаб, — шипением выдавилось из горла. Слова низким гулом песчаной бури угрожающе завибрировали в воздухе. — Или смерть того щенка, того паршивого мальчишки не научила тебя уму? Кэйа медленно поднял голову. Мир перед его глазами искрился, будто пыльное марево скрывало каждую деталь. — О, поверь, отец, научила, — прохрипел он и, сдерживая дрожь в груди, сплюнул алую тень на золотистый расшитый ковер под ногами. Кровь расплылась, словно раскаленное золото, впитавшее гнев. В уголках губ появилась дерзость усмешки, будто разрезанной острым лезвием. — Научила различать тех, кто достоин спасения, и тех, кто заслуживает превратиться в прах. Едва слова упали в пространство, отец молниеносно ударил вновь. Голова Кэйи резко склонилась, сквозь кашель, не спадая, продолжала мерцать тихая усмешка. Жесткая рука отца впилась в волосы. Пронзительная боль вспыхнула раскаленной иглой и пронеслась по затылку острым клыкастым эхом. Резким движением отец заставил сына поднять лицо вверх. Где-то вдали песчаная буря ворчала, откликаясь на всполох ярости, перекликая низкий рык с гневом, пожирающим кусочки убегающего рассвета. — Похоже, я был слишком мягок с тобой в прошлый раз, — скрежет сквозь стиснутые зубы. — Стоило меньше тебя жалеть. Пальцы рывком сжали подбородок Кэйи — жестокие, впившиеся ногти в кожу, с усилием надавившие на челюсть — и неожиданно замерли. В их твердости возник перелом — пауза, глубиной равная вечности в пустыне. Индиговые глаза Кэйи встретились с взглядом отца — далекие колючие звезды и выжженные колодцы пустоты, изъеденные жаждой. Усмешка скользнула по губам отца, срезав ржавым ножом тишину. — Вот оно как… — на грани опасного шепота упало в грань слуха. Палец прошел по свежей, белоснежной повязке на лице сына, ощутил шероховатость поверхности и надавил. Просочилась кровь, сорвав с губ Кэйи приглушенное шипение. — Поменялись ролями? Теперь он стал твоей нянькой? Рука вновь грубо потянула волосы Кэйи вверх. Взрыв боли пронзил голову, удар взвился разрывом воздуха. Щека вспыхнула огнем, опаленная тяжестью колец на пальцах, мир вокруг превратился в оглушающий хаос, словно заполнившая уши буря. Грохот резко сменился звенящей пустотой, в смятенном слухе отразился размеренный переклик украшений. Пыль, словно хлесткий хохот самой смерти, заполнила легкие. — Ты хоть понимаешь, что сделал, глупец?! — отец придвинулся ближе, слова вырывались сквозь сжатые губы, подобно разряженному ветру, что обжигает кожу до кровавых трещин. — Ты использовал свой дар, чтобы спасти этого накру, а теперь еще и показал глаз ему! Все тайны, все тропы, что мы прятали под песками веками! Ты забыл, что делают с теми, кто смог увидеть нас?! Хватка на волосах усилилась, звон новой пощечины размыл слух, оглушив. Отец с усилием выдохнул воздух, дрожь сковала Кэйю, когда пальцы вновь впились в его подбородок, блуждая по изрезанной коже ребристыми углублениями злости и гнева, раздирающими, как лезвие, что уже вкусило крови. — Хочешь всех нас погубить?! Хочешь задушить под песками надежду на жизнь нашей богини навеки?! Или ты просто настолько ослеплен своим жалкими упрямством?! Кэйа поднял голову, дыхание обвивало губы, смешиваясь с кровью, стекая в багровых отрывистых вздохах и тихом кашле. Разбитые звезды на дне зрачка вспыхнули ненавистью, огнем горела боль под повязкой — свежие багровые пятна, словно кровавая заря, алели на ее ткани. Язык едва слушался. — Он достоин жизни больше, чем любой из нас. Отец задержал дыхание, и спустя мгновение хриплый смех прорвал воздух — сухой оглушающий треск ломких ветвей. — А ты и правда готов спасать каждого глупого тушканчика, загнанного бурей в угол, — он склонился ближе, дыхание запахло горечью, опалило лицо. Голос становился все суше, как застрявший в глотке песок. — Но скажи мне, Кэйа, ты всерьез не видишь разницы между ничтожным накру и всем нашим племенем? Твое глупое решение ставит под угрозу жизнь богини и сотни, а то и тысяч душ. Ты только вдумайся: тысячи, Кэйа! — его слова сыпались, как раскаленные угли, падая одно за другим, сжигая и без того истерзанное сознание. — Чистые, нерожденные, невинные души, которым еще только предстоит увидеть свет. Отец замер, затем резко отпустил натянутые волосы, и Кэйа, словно срезанный сухим лезвием, упал на колени. Горячие ткани ковра, пропитанные ароматами выжженного ветра, встретили его колючей жесткостью. Он дрогнул, тяжесть бессилия захлестнула тело. Боль занесла новый круг, расплавляя внутренности, сосредотачиваясь пылающим узлом под повязкой. Рука, трясущаяся под тяжестью эмоций, невольно потянулась к глазу, где горячие капли крови вновь пробивались сквозь израненную ткань. — Ты ненавидишь меня, Кэйа. Я знаю это, — холодная горечь, вкус соленого песка, обжигающего язык. — И меня это устраивает. Но подумай об остальных. Ты обрекаешь их на смерть. Отец склонился снова, и Кэйа почувствовал невыносимую тяжесть его тени. — Подумай о тех, кто окружает тебя… Твой брат... Женщины... Старики... — слова, будто зерна песка, сыпались все тяжелее. — И Джехт... Хочешь ли ты, чтобы она снова испытала бездонную утрату? Чтобы пустота вновь захватила ее мир и превратила его в сухие руины? Она едва оправилась от гибели всего своего племени, от рук накру, между прочим, нашла в тебе свет, а ты швыряешь ее через край, снова и снова. — он вытянул ладонь, сгребая воздух, будто песок просачивался меж пальцев. — Так скажи, зачем ты ее спас тогда, Кэйа? Ради чего? Чтобы она однажды вновь осталась одна с этой болью? Голос упал, словно последний отголосок ночного ветра, оставляя лишь удушливую тишину. Кэйа молчал, надавливая на грудь, стараясь сдержать кашель. Горло перехватило, горячий воздух царапал изнутри, и колени, упертые в пол, натянули ткани индиговых одежд, сковавших тело. Серебро колец и звезд, развившихся по телу, окунулось в тишину, нарушенную насмешливо-горестным вздохом. — Скверный из тебя герой. Дыхание Кэйи замедлилось, чужие слова вязли в густой боли. Отец перевел дух, шагнул в сторону. Его шаги эхом прокатились по шатру — фигура далекого рокота грозы в знойном воздухе. — Ты должен понять одну вещь, сын мой. Ты можешь подарить воду сломленному побегу, но не воскресишь сухой лес. Не спасти всех, понимаешь меня? — голос смолк на мгновение, передышка между вихрями пляшущего ветра. — Но семья... семья — это то, ради чего нужно быть готовым пожертвовать всем. Его взгляд, острый, как древний изогнутый клинок, впился в Кэйю. — Разве твоя мать этого не доказала? Разве ее жертва не была тем, что ты должен помнить? Или ты позволишь ее памяти иссохнуть, как безводному роднику? Плечи Кэйи дрогнули. — Я и без тебя все это знаю, отец, — прохрипел он наконец — иссушенное эхо в пустом колодце. Дерзость усмешки, все еще сквозившая в непокорности голоса, внутри отозвалась тусклостью. — А ты знаешь, что я вижу больше тебя, и то, о чем ты говоришь так возвышено, в итоге может оказаться вовсе не спасением. Слова ни на миг не смягчили взгляд отца. Он усмехнулся с холодом. — Оставь эту глупость и уходи. Завтра последний осколок Сердца Инанны должен быть на алтаре, где ему и место. И твоя задача — доставить его вместе с его бьющимся сердцем. Повторим ритуал, раз ты пропустил предыдущий. Ты меня понял? Я терпел и ждал слишком долго, но смысла в этом, видимо, нет. Пора заканчивать, — поворот головы в сторону, небрежный взмах ладони. — И угомони свою девчонку. Надоела путаться под ногами. Кэйа поднялся тяжело, словно выныривая из вязкой пучины зыбучих песков, которые обвивали его тело, не желая отпускать на поверхность. Боль, густая и раскаленная, тянулась багровыми лентами изнутри, отливая огнем в груди. Он чувствовал, как кровь кипела, тяжелой поступью разливаясь по телу — всепоглощающий жар знойного солнца пробрался прямо под кожу. Кэйа с трудом проглотил воздух. Раздраженный глаз пронзал сознание невыносимо отточенным и резким лезвием. Он молча пересек шатер и вышел в полумрак рассвета. Снаружи бесконечный простор песков был слепо-холодным, как погасшие угли костра. Ветер, острый и сухой выкрадывал из легких жар. Кэйа остановился, позволяя солнцу утренней пустыни обнять его. Пелена резко прошлась по лицу, принося с собой ощущение чужой пугающей пустоты. Кэйа отнял ладонь от глаза. Его дыхание замерло, и он почти не чувствовал, движется ли оно в груди или застывает вместе с нелепой болью. Все внутри рвалось сбежать, раствориться, как восход исчезает под золотыми дюнами. Мысли цеплялись, будто высохшие корни старого дерева за пустую, выжженную почву. Он закрыл глаза, но тени не уходили. — О боги, Кэйа! Мягкость и легкость чужих ладоней подхватила его плечи. Взгляд раскрылся, сталкиваясь с взволнованностью карих глаз и взъерошенной невинностью сиреневых кос, свившихся к ключицам, где, свернувшись вокруг шее, встревожилась карминовая повязка с росчерком линий, напомнивших солнце. — Клотар... твой отец… опять? Руки двинулись, рождая во взмахе индиговых рукавов звук потухшего ветра, и обвились вокруг хрупких плеч, рождая дрожь и растерянность. Кэйа уткнул лицо в напряжение шеи, на коже размазывая проступившую с повязки кровь. Горячий шепот мазнул край слуха. — Прости меня, Джехт… Я не могу… Под тяжестью фигуры осели на длани песка, сталкивая колени с его крупицами. Пепел потухших костров и жженое дыхание трав взвились в воздух, осев на слиянии тел. Ладонь девушки коснулась смиренно ослабшей спины, легким движением спустилась по шелковой гладкости тканей. — Все хорошо, Кэйа. Я понимаю, — ее подбородок уперся в синюю макушку, карие глаза скользнули за вырывающиеся в розовом рассвете шатры. — Но ты должен быть сильным, слышишь? Я… мы все не сможем без тебя. Судорожный вздох Кэйи прорезал слух, скользнув вдоль шеи горькой росой. Сухие губы сжались, спрятав воздух за иссеченной горечью усмешки. — Боги, должно быть, смеются надо мной.