Дитя Песков

Песчаное море пустыни — чернильный купол в решете из серебряных нитей, — спускалось и растекалось пронзительным холодом по сглаженным ветрами барханам, медленно просачиваясь меж разрозненных дюн. Звезды, вплавленные в горечь взгляда, тускло пульсировали светом далекого маяка. Рука дрогнула, сжимая белоснежную рукоять кинжала, ощутив, как песчаные тени вцепились в ноги, удерживая, давя вниз, в центр пустынного безмолвия, где воздух, туманно шепча, двигался вокруг, таща с собой крошечные песчинки. Они жгли ладони, кололи кожу, сливаясь с надрывом мыслей внутри, и хотелось расколоть себе голову, вывернуть наизнанку внутричерепное давление. Вдох задушено сорвался с губ, замерев чуть выше солнечного сплетения. Кэйа опустил взгляд на кинжал. Ледяной металл отразил вязкую, раскаленную и живую лаву готовой обрушиться на его грани крови. В подреберье будто перестраивались кости, впиваясь в легкие. «Ты должен быть сильным, слышишь? Мы не сможем без тебя». Голова резко дернулась в сторону, вцепились зубы в ладонь в попытке сдержать содрогание сердца. Пальцы второй руки сильнее вжались в белую рукоять, и серебряная звезда на кинжале в сомнении и страхе дрогнула, разбившись отблеском луны на напряженных, отяжеленных клетков браслетов запястьях. Ткань шатра шевельнулась под судорожным вздохом. «Семья — это то, ради чего нужно быть готовым пожертвовать всем». Ветер резанул по вуали, едва обнажив половину лица, открывая плотно сжатые губы, запечатанные серебрянной вертикальной чертой, будто сдерживающей последний крик бурлящего чувства. Переведя дыхание, Кэйа сделал шаг ближе к шатру, топя следы в песчаном шорохе, разбившемся о ступни. Лезвие хищно блеснуло в сахаре звезд, ослепляя длани дюн, выхватывая в отражении слез стали сжатые пальцы. Рука, вынырнув из индиговой ткани туники, взмыла вверх и замерла в воздух. Прикрывая глаза, отсчитывая мгновения, Кэйа медленно и неуверенно опустил ее на безмолвное полотно — тихие удары тока в течении секунд и тончайшие иглы, разошедшиеся по коже. Освещенной мягко и трепетно изнутри ткани шатра коснулась рваная тень, потонувшая в знакомом выдохе, едва скользнувшем в грань воспаленного слуха. — Кэйа… Звезды дрогнули в глазах, потерявшись в сжатом до мерцающих искр дыхании. Короткое мгновение пустоты. Медленное затмение. «Это невыносимо». Клинок спрятался в ножны.

***

Свет от тающей свечи взыграл в тенях тканей шатра, осел медленной дрожью на коже, очертив лицо. Ветер, взвившись легко за гранями хрупких стен, от неплотно схваченной завязки у входа, тронул страницы, скованные темно-коричневой обложкой, заставив их шуршать. Дилюк шумно выдохнул, придерживая пальцем встревоженные листы, и склонился ниже, погружаясь в строки. Дневник отца, единственное, что доставил караван после его пропажи, горел в отблесках света, ловя на гранях чернил напряженный взгляд. «Сегодня пустыня встречает меня безжалостной белизной, холодной ночью и обжигающим солнцем. Песок, казалось бы, бескрайний — и все же я слышу его зов. Здесь я найду ответы на свои вопросы. Возможно, я надеюсь открыть нечто, что оставлю для своего сына, как напоминание о том, что наша судьба не предначертана, а возможно, я найду то, что позволит обрести силу и спасти весь бренный мир… Еще рано загадывать, я столь далек от цели. Но осколок откликается на зов песка. Должно быть, я иду правильно…» Тусклый свет падал на грубо разложенные записи: строго вычерченные линии, стройные буквы, слова, которые, казалось, еще слышались как часть отцовского голоса. Дилюк остановился. Пальцы коснулись страницы, будто можно было сквозь чернила коснуться руки, что оставляла следы на бумаге. — Отец… — пробормотал он неосознанно. «Дневник может быть единственным верным компаньоном в столь мрачном путешествии. Дилюк сейчас, вероятно, тренируется с мастером боевых искусств, слишком серьезный для своего возраста. Я бы хотел, чтобы он увидел это место. Не знаю, перевернуло бы это его восприятие жизни, но когда ты стоишь лицом к лицу с бесконечностью песка, ты невольно понимаешь, насколько малы наши заботы. На горизонте я заметил силуэты древних руин. Может быть, это именно то, что мне нужно — шаг в прошлое, чтобы понять настоящее. Надеюсь, я найду там больше, чем просто забытые камни. Звезды тамарту… они должны открыться мне однажды». — Слишком серьезный для своего возраста... — губы изогнулись в горькой ухмылке. Жажда тайн на страницах дневника перемежалась с едва ощутимым волнением за семью. Дилюк именно так и представлял отцовскую одержимость — точную, холодную, вытесняющую все прочее, но все же сквозящую тоской. Он почти слышал голос родителя через строки — твердый и неотступный. «На протяжении всего пути я чувствую чей-то взгляд. Неужели это лишь игра моего разума? В пустыне звуки приобретают новые оттенки, как будто песок сам нашептывает тайны, и иногда мне кажется, что он же хочет скрыть их. Вчера я обнаружил оазис в сердце пустыни. Пальмы качаются под нежным ветром, а вода настолько прозрачна, что видно каждую песчинку на дне небольшого источника. Я сделал глоток и впервые за много дней почувствовал настоящий вкус жизни. Вспоминаю дни в «Рассвете», как мы любовались виноградниками и солнцем. Мне тревожно — что если в этом путешествии я потеряю нить, связывающую меня с семьей? Но должно ли открытие быть легким? Интересно, что думал бы Дилюк, если бы оказался здесь? Сумеет ли он понять, что не все в жизни — это битва? Я горд за его силу, но мне страшно за его ярость. Пламя — удивительная метафора. Оно согревает, освещает, но оно же может и разрушить. Возможно, об этом говорили записи моего прадеда, полученные им от более ранних предков вместе с алым камнем. Почему же предыдущие поколения так долго молчали о тайне, что разделили пустыня и наша семья? На всякий случай сохраню эту мысль для Дилюка, чтобы сказать позже: Если ты когда-то будешь искать важный ответ, не бойся зайти слишком далеко. Но помни, где ждут твои корни». Запах пустыни, пыльный и обжигающий, заполнил шатер. Дилюк замер, позволяя словам проникнуть в него. Взгляд метался по простым и вместе с тем невозможно тяжелым фразам. Отец писал о нем — и это было невыносимо: читать, вместо того, чтобы слышать. Он мельком уловил свое отражение в темной поверхности жалобно молчащего клинка подле своей ноги. Тени лампы бегали по лицу, придавая ему отзвук печали. «Сегодня мой путник сказал, что мы зря блуждаем без карты, мы так ничего не найдем. Карта? Ха! Какие глупости. В песках нет дорог, кроме тех, что создаются твоим собственным следом. Как бы я хотел, чтобы Дилюк был здесь. Его юный, острый ум, его взгляд, полный надежды... Возможно, он смог бы увидеть то, что скрыто от моих глаз. А может, я ошибаюсь. К тому же, он еще слишком юн. Я скучаю по дому. Или скучаю по тому, кто я был? Хотя какое это имеет значение? Вспоминаю прошлое и чувствую, будто оно начинает прогорклый вкус во рту. А может это просто вода была плохо очищена? Сердце не потеряно. В песке оно — не в единстве, но в осколках. Один у них, один у племени, один... Я ее слышал… Я слышал, как они молились... Прими меня, сердце пустыни, и этот ветер... он шепчет вещи, которые я не хочу слышать. Иногда мне кажется, что их голос звучит как мой собственный. Они кричат, когда ночь становится глубже, а я обречен прислушиваться». Руки сцепились крепко, побелели костяшки пальцев. Сколько раз Дилюк уже пытался осилить эти записи, сколько раз закрывал книгу, сколько раз надеялся, что найдет ответы сам, без необходимости читать и дрожать от той боли, что приходилось испытывать, видя, как почерк становился все более хаотичным и слабым, как безумие постепенно сковывало нещадно движение пера по листу? Крик, в котором отчаяние и медленная потеря рассудка переплетались с надеждой, обжигающей, словно иллюзия миража. Дилюк протянул руку, чтобы перевернуть страницу, но замер на мгновение, переводя тяжесть дыхания, находя наконец в себе силы дойти до последних страниц, ведь теперь этого требовали пустыня и долг. Ему не хватало последних крупиц, и он знал, что найдет их в блокноте отца. Взгляд упал на лист: вместе с текстом грубо были нарисованы круги, похожие на россыпи шатров, и изображения людей — их обрамляли потоки песка и ломаные серебряные линии, которые отец подписал как «жилы божества». Внизу черновика каракулями было написано: «Сегодня мне кажется, что я снова видел их. На горизонте, среди зыбкого воздуха, пляшущего под жарким солнцем. Чужие фигуры, будто охраняющие пески. Нет, они не реальные. Или реальные? Я пытался подойти ближе, но каждый мой шаг делает их дальше. Это какая-то игра, за грани которой я не могу выйти. Первый осколок был их даром. Они получили кровь и ЗРЕНИЕ. Глаза звезд. Глаза осколка. Но там, где тень звезды упадет последний раз — там глаза одного, последнего, встретили новый свет, обратившись в золото, соединив луну и солнце, подарив надежду всему племени. И они сияют ярче любой звезды». — Кэйа… Снаружи послышался внезапный свист ветра, песок рванул через ткань шатра. Дилюк вздрогнул, обращая взгляд назад, замечая, как дрогнула граница входа, словно отпущенная чьей-то рукой. Шорох на мимолетное мгновение вспыхнул на грани слуха и затих. Дилюк сузил глаза, пару мгновений впиваясь взором в тревогу ночи. Но было тихо. Вздох сорвался с губ. — Уже и мне начинает что-то мерещиться, — он усмехнулся, вновь обращаясь к дневнику. На другом листе — схема, похожая на движение солнца над пустыней. «Звук. Постоянный звук окружает меня, и он не принадлежит ветру. Чье-то пение? Это не песок, не мои шаги, не шорох змей, которых мне пришлось избегать. Нет, это глубже. Оно живое, рождающее силу и тайну. Иногда мне слышится в нем смерть, а иногда — блаженный сон. Я встретил ее. Ту, кого для всех не существовало. Женщина из песка, с глазами, скрытыми под повязкой. Она назвала меня по имени, хотя я ей его не озвучил. Мы говорили долго. О пустыне, о долге, о жизни. Она сказала, что я найду истину, но она будет стоить мне всего. Она просила уйти. Я не знаю, сколько прошло времени. Все, что я помню, — ее шепот на прощание: «Огонь погубит всех нас». Это было просто видение. Или нет? Хотел бы я знать. Оазиса в ущелье больше нет. Или он никогда не был реален? Я вижу узоры, так долго скрытые влагой. Вода теперь другого вкуса — привкус железа, как воспоминание о крови, что еще не пролилась. Я пил ее, хотя знал, что не стоило. В голове все громче звучат ее слова. Думаю, я понял, что она имела в виду. Мои собственные мысли предают меня. Иногда мне кажется, что я слышу смех ребенка. Дилюк? Нет, это не может быть он. Его здесь нет. Бессонные ночи мучают меня. В каждой тени я вижу, как что-то шевелится. Эти фигуры все ближе. Не ищут они света — они ищут утра, конца ночи, звездного пути. Артефакт — ключ к их утру. Но богиня спит, и только ее сердце может...» Набросок разбитых осколков, из которых расходятся прожилки, уходящие в разные стороны. Дилюк задержал касание над чертежом, ладонью второй руки сжимая алую поверхность камня в кармане, вглядываясь в строки меж линий: «Клинок в песках. Разрез. Огонь. ОНА жива через них. Они как те ОСКОЛКИ, они ее душа. ОНИ могут ее поднять. Но как?». — Что это, черт возьми, значит? — сжал зубы Дилюк. Слова звучали, будто голос человека, что пытался говорить сквозь шум позабытого пространства. Он чувствовал, как одержимость отца — его маниакальное стремление к великой цели — сгущалась в строках. Тут же, видимо, уже в состоянии бреда, — острые, хаотично нарисованные линии песчаного вихря, центральная фигура в форме сердца и схематические рисунки людей с глазами-звездами. Под ними неряшливо врезалось в белизну бумаги неряшливо и рвано: «Они знают, но не скажут. Они взяли. Нет. Нет, не взяли — им дали, но они не помнят зачем. Сердце. Они прячут то, что не понимают. Но я ПРОНИКНУ». Далее — набросок местности без финальной точки, будто отец не успел ее дорисовать. Карта или скорее схематичный эскиз. Ветки линий сходились в странных узорах, образовывая трещины в их пересечениях, как разрез в плоти земли. — Ущелье… Бумага была шероховатая и потрепанная, с потеками, начиная от высохшей росы до вероятно соленых следов человеческого пота. Каждое предложение скребло его сердце, глухим эхом отражаясь от стен шатра, и в глубине души что-то трепетало, соприкасаясь с обрывочными словами. Чем больше Дилюк читал, тем тяжелее становилось дышать. В одной из последних записей он почти видел, как рука отца дрожала, врезая буквы в бумагу: «Она смотрела в глаза… и пустила сквозь веки звезды. Огненные... нет, не огненные. Свет из крови. Их глаза видели эту кровь. А мои глаза — что видят мои глаза?! Все началось и закончится сосудом. На вершине этого сердца я стану ее голосом. Богиня спит — но ее сердце может БИТЬ под моими РУКАМИ. Они недостойны. Им это лишнее. О, мать их. Ты погасишь звезды — но сохранишь свои глаза! Ты спала здесь. ВОЛЯ будет моей». Дилюк отшвырнул дневник в сторону, не в силах более выносить разметавшийся кривой почерк, тут и там перемежающийся с хаотичными линиями, словно врезанными в листы, с чертежами и бредом сознания. Гнев и тревога боролись между собой, и он откинулся назад, прикрывая глаза. Руки дрогнули, осев на колени в неподвижности. Шатер трепетал. Дилюк поднял взгляд, словно пытаясь разглядеть ответы за взволнованными тенями. Выдохнув, он вновь потянулся к дневнику. «К югу не ищи — там только смерть. Воды не будет. Место ГЛУБЖЕ. Тамарту встали перед ней, и глаза озарило… местом, где она сказала: «Смотри, это тебе». Песок слег в кровь. Они рисовали. Там расходятся их узоры. Там началась легенда». Почерк стал более резким, строки путались. Казалось, он сам разговаривает с бумагой, едва замечая, как каждая мысль теряет смысл, как страницы превращаются в хаос. Листы дрожали в руках Дилюка. Отец оставлял следы своей агонии — слова превращались в причудливые образы, будто пески пустыни проросли в его голове и разрушили рассудок. Вряд ли он писал, понимая смысл. «Где свет... под звездами, где их тени ломались. Где угол падает НА ОСКОЛОК и разбивает его. Узкий взгляд. Узкое ущелье в дыхании легенд. Я не успел, не смог... Глупое сердце, что может бить в моих руках... Это все обман, это все моя гордыня! Мой собственный сын осудил бы меня за все эти мысли! Как я мог это допустить, как я мог считать себя достойным того, чего не понимаю? Мне стоило сохранять рассудок холодным и слушать ее, действовать быстрее. Воля едва не сбежала из трещин. И этот мальчик...» На последнем заплесневелом клочке бумаги дрожащими линиями были начертаны три символа: солнце, разрезанное на три половины, ущелье в узорах, ведущее к шатрам, и мертвое тело. Несколько слов стояли внизу, как гвозди, вбитые в сердце: «И, закрыв глаза, я руками ощупал ее кровь. Я почти ЕЕ ощутил в себе. Мой долг перед ней... Какой же я трус, ведь я должен был!... Там, где затаились глаза, скрытые меж узоров легенд... Я исполню ее просьбу». Дилюк резко захлопнул дневник. Плащ объял его плечи тенью, и, поднявшись, он покинул шатер, оставляя за спиной догорающий голос свечи.

***

Раскаленный воздух восставшего дня, обгодавший тень и шаг, отозвался шорохом в зубьях песчаных дюн. Жар впивался в кожу, плавил воздух, обугливал мысли, оставляя в голове лишь гулкое эхо. Шар солнца, угрожающе тяжелый, всплыл в зенит суровым глазом божества, отражая свет. Меж гладей барханов взгляд мазнуло ущелье, покрытое узорами. Дилюк остановился. Рука обратила к свету осколочный алый камень, Сердце, что застыло в багровеющей крови кристалла. Едва заметное тепловое дрожание пробежало по телу, соскользнув с ладони, отразившись от острых граней глухим вибрирующим звуком. Хватка пальцев сжалась сильнее, кожей впившись в ранящий отблеск, теплом выцарапывая ломаные линии. Короткий вдох. И еще. Его шаг спустился с хрупкого выступа, туда, где скрывалось молчание. Дно. Все вокруг орошилось пылью лунно-тусклых звездных глаз, высеченных рисунками, солоноватый запах облил стены. Узоры на камне разрастались ввысь, как печальные лозы, иссушенные тысячелетиями солнца, угловатые, но гармоничные, — застывшие волны пустыни. Ладонь Дилюка коснулась панно, где женщина с истерзанной грудью раскинула в стороны руки, обнажая пустоту ребер, и камень, вспыхнув ярче полуденного светила, отбросил на стены мягкие искры, отозвавшись пульсацией на кончике пальцев, разбившись о тяжесть. Резкий вздох. Тишина разлетелась пеплом по пустыне, и воздух громко ударил в легкие. Взгляд метнулся к новой детали — звездное небо, ниспадавшее нитями к преданным глазам блаженных в ускользающих тенях божества. Звуки смолкли, и прохладный ветер невидимым языком пробежался по стенам, мазнув бледную гладкость щек. «Где угол падает на осколок. Узкий взгляд. Узкое ущелье в дыхании легенд. Пропусти себя через упадок». Единственный луч солнца, лижущий дрожь беглых теней, проник вниз, опалил раскаленные багровые грани, заструившись по золотым жилам кристалла, упал в ладонь, вычерчивая линии трещин на коже и смежая их со светом. Взгляд мимолетно скользнул к отблеску, упавшему от пронзившего осколок луча, и столкнулся с прижатым к краю стены камнем, пыльным и тусклым, в прошлый раз ознаменовавшем встречу руки и смерти яда эфы, но теперь отражающем на ребристой поверхности едва заметные пятна. Дилюк наклонился ближе, холод скользнул под подолы туник, сжигая во льду дыхания выжженный зноем воздух. Надломлено ржавым тлением секунды заката перед тьмой, застывшая в рубиновых вросших в поверхность каплях, виднелась старая кровь. Пальцы осторожно коснулись ее, ощутив жесткость, и сдвинули камень в сторону. Песок скрипнул, просыпавшись сквозь трещины, открывая острый излом очертаний. Кости. Человеческие. Одна из них — возможно, предплечье — торчала в сторону, опаленная ржавчиной крови. Грудная клетка, надломленная, с треснувшими обломками, была вполовину вросшей в землю, проглоченная песком, словно матерью, подбирающей разрозненные части своего дитя, трепетно и осторожно, мягкостью любящей руки складывая в смешении с бликом солнца и алого луча воздух, густой и давящий тисками. Кристалл нагрелся в ладони, умоляюще вздрогнул под натиском вдруг объявшего тело ветра — граненое Сердце вдруг обожгло кожу. Ущелье сковало легкие удушающим жаром. Сияние лучей встретило Дилюка, когда он поднялся на длани песков из ущелья, ладонь направила камень, не потерявший трепета и блеска пульсации, к солнцу. Застывшее в дыхании венозное переплетение на поверхности кристалла натянули взгляд, и алые глаза прищурились, стараясь усмотреть перетекание крови в багровом слиянии бликов. — Оно… живое? Краткий разрыв воздуха вдруг прокричал над ухом сталью. Дыхание Дилюка остановилось на мгновение. К горлу приставился клинок, остротой обломка льда дрогнув рядом с артерией. — Далековато ты забрался, дитя Ишату, — горячее дыхание обожгло шею. — Неужели ты так важен, что тебя до сих пор не убили? Дилюк сглотнул, опуская взгляд вниз, выхватывая взмах темно-синих тканей и объятую перчаткой руку. — Кто ты? — Кто-то более смелый, чем твой любимый и нежный знакомый, — осколочная опасная усмешка разожгла слух, спустившись дрожью под кожу. — Я мило беседовать с тобой не буду. Мышцы тела сжались, как натянутая струна, и Дилюк, сжав зубы, ухватился за чужое запястье, резко дернув его в сторону и толчком ноги вырываясь из хватки, потоком воздуха разметав под ногами зыбкую дюну. Клинок сверкнул в воздухе, точно солнечный блик в развороте, и сталь укусила кинжал: столкновение искр, впившееся в звон. Глаза Дилюка сузились, скользнув взглядом от конца своего острия к удерживающим рукоять белоснежного клинка рукам фигуры напротив. Высокий рост незнакомца, резкие черты лица, индиговые одеяния, как пронзительное небо пустыни, и глаза со звездами в зрачках. Как у него. У Кэйи. Внутри все застыло, словно крыло ночи накрыло разум, оставляя лишь смутные тени мыслей. Затаилось дыхание, но внезапно его грудь горела, легкие требовали кислорода. «Еще один из племени тамарту». — Какой стремительный, — сухие слова пустынника жаром сорвались с языка. — Но любой зверушке свойственно бороться за свою жизнь. Вот только, насколько она ценна и имеет вес? Ты доставил немало хлотоп. Молниеносный точный шаг — вой ветра в разрыве голосовых связок, — и точный выпад, расчертивший клинок воздух. Дилюк двинулся в сторону, поймав в отражении разметавшегося пламени волос багровеющую ярость неба, отводя сталь в сторону, сжигая пространство меж острием и плотью, но сталкиваясь лишь с пустотой. Выжидание и отсчет момента, безумство бега расчетливой ступни на длани бархана, невозмутимое солнце в венах, питающее неукротимую жажду клинка. Небо раскаленным жерлом обрушило неумолимое пламя, и мерцнул песок под ногами двинувшихся в сражении фигур. Мир вокруг замер, горча солью пустынных штормов, в раскате ударов стали, звенящей, раскатившейся в пустоте, вторя урагану. Тонкая, жилистая фигура пустынника — точеный скат ветров и времени — в танце крови и двух клинков, взыгравших багровым плевком солнца, кидалась вперед, не давая ни мига промедления для вздоха, позволяя лишь ответным взмахом кинжала отсрочивать касание лезвия и плоти. Клинки сталкивались с неудержимой яростью, поднимая пыльный серый туман. Пустынник кружил вокруг, огибая ярость, звеня тишиной штормов, и Дилюк отступал в сторону, бросаясь стремительно в поиск мнимой слабины. Удары чертили воздух, как копья лучей на закатном горизонте, с каждым движением усложняя ритм дыхания. Песок взвился рвущими кожу крупицами, вонзаясь в напряжение ладоней, и лезвие вскользь задело лицо пустынника, оставив на скулах тонкую кровавую нить. Бой застыл на мгновение. Алый взгляд метнулся влево, прорезая марево дыхания, сталкиваясь со склоненными плечами, и замер. Огонь красных глаз упал к холоду взгляда: в льдистом оскале звездных глаз пылало азартное беспощадное пламя. Медленно, с ленивой величественностью — змееподобная грация — разминая мышцы шеи небрежно, пустынник выпрямился, кратким движением пальцев, словно вкушая металлический вкус, стер бегущую дорожку крови с щеки, и в противовес этому... Усмешка. — Неплохо. Рваный полдень в разрезе губ. — Справляешься гораздо лучше, чем твой отец. Грудь прерывисто вздрогнула, пачкаясь во взметенной яростной буре песка и натуженного ветра, — нарыв, сопровождающийся изнурительными приступами дыхания. В висках — оглушительный и хрустящий костями гомон, деформированный вакуум. — Что ты несешь? — Дилюк ступил ближе, гневом свились слова, упав к блеску лезвия. Сардонический смех на грани оскала, скопившегося в обрамлении разреза рта, засыпал пустыню, словно сухая древесная стружка. — О, так ты не знал? — пустынник шагнул ближе, в ворохе длинных рукавов скрывая кинжалы. — Как жаль. Даже я видел его смерть, а ты, родной сын, не удостоился последних сорвавшихся с его губ слов. Надтреснутый стон ярости, хриплый, жутко глухой и слишком пронзительный для безбрежной пустынной тишины вырвался из глубины горла, царапая стенки, и Дилюк сжал рукоять клинка, побелели костяшки, метнувшись вперед, вновь в гневе искр сталкивая пламя и пески. Дюны закружился вновь, поднимаясь вокруг мутной завесой, жаля кожу и уводя в небытие кровь. Пустынник двигался все быстрее. — Давай же, вперед, — раздалось сбоку и разбилось в искрах укушенной стали. — Мне нужно, чтобы ты показал весь свой гнев. Лица, столкнутые прорезавшим пространство выпадом, оказались так близко, что на коже полыхнуло дыхание, сбилось в огне касание клинков меж туник и обглоданных солнцем тканей. Острие воздуха полоснуло по вскинутому вверх кинжалу Дилюка, готовясь встретиться с плотью пустынника, но тот, вдруг вновь усмехнувшись, отступил в сторону разрывая неминуемое ранение. В ярости клинка разбился вздох серебра колец и звезд. Взмах индиговых вуалей, аромат пряностей и теплого солнца ужалил шорох ладоней. Беспомощно и стыдливо отвернулся ветер в невозможности догнать движение кинжаола, отразившись ужасом на пылающей карминовой радужке. Речь лезвия по обнаженной коже излилась кровью. В плоть хлынула боль, словно вспышка грозы, расколовшая небо и надавившая на рану. На рваных краях растеклось янтарное солнце. — Кэйа! Рука Дилюка инстинктивно потянулась вперед, пытаясь ухватиться за выскользнувшую из-под пальцев сапфировую ткань, спасти, уберечь от уже настигнувшей от его же клинка раны. Алый взгляд тревожно полоснул по скривишемуся от боли лицу. Густые капли окропили пески, затерявшись в хаотичности следа. Пустынник, мгновение назад скрестивший клинки с Дилюком, вскинул брови. Коротко и едва заметно в его глазах пробежало беспокойство, скользнув с раненного плеча Кэйи, но тут же спряталось. — Смотрите, кто соизволил явиться, — усмешка обагрила сухость губ. — Ты заставил долго себя ждать, брат. Дилюк замер, переводя взгляд с одной фигуры на другую, взволновано оглядывая Кэйю, обернувшегося к нему спиной в столкновении с острыми осколками пронзительных звезд, прижавшего перепачкканную багровыми брызгами ладонь к предплечью. В дыхании марева дрожала кровь, стекая из разорванной раны. — Отступи, Кариберт, — сталь голоса разрезала воздух. — Это не твоя битва. — Снова защищаешь его? — в кривой печали взлетевшие брови и содранная человечность. Он развел руки в стороны, спуская с глади языка медные фразы. — Вот так путаница сторон. Кажется, когда ты выходил из шатра отца, твой взгляд горел совсем иным блеском. Но ничего, я знаю, как вернуть тебе ясность мыслей. Кариберт шагнул вперед, сокращая расстояние до доли мгновения, опуская руку, обернутую в темные ткани, на дрогнувшее от касания плечо. Сухость губ мазнула по выбившемуся из-под сапфировых прядей уху. — Остальное за тобой. Прости меня, — пепел пустынного жара объял фигуру, шепотом пронесшуюся с боку. Лишь на долю мгновения голос Кариберта потерял остроту, искренне печальным вздохом разлившись тихо, и во взгляд вновь закрались тоска и тревога. В ладони Кэйи упала карминовая повязка с россыпью солнца в переплетах линий. Звезды в глазах рассыпались ужасом. — А это, пожалуй, я заберу с собой. Меж его пальцев скользнуло свечение алого камня с росчерком золотых трещин. Шаг в сторону, песчаный ветер объял силуэт, и Кариберт вдруг остановился, медленно задержав покрытый невыраженной, нечитаемой тяжестью и неотвратимой, обреченной виной на Кэйе и после бросая его лунность к ногам Дилюка, — нестерпимое жжение в затылке, заставившее сжимать челюсть до зубного скрежета и сведения мышц. — Ах да, про твоего отца… — рука небрежно взвилась в воздухе. — Знаешь, так неловко вышло, я думал, Кэйа уже давно тебе все рассказал. Но ничего, уверен, у вас найдется минутка поболтать о том, чей кинжал остановил сердце… Крепуса, верно? Отзвук потонул в расплавленной крови светила, скрывшись в песчаной буре слебом за Карибертом, скрывшимся в пыли и пепле. Сухой обжигающий самум разделил два оставшихся в жаре багровеющих небес силуэта, облизываемых стальным ветром. Кровь в висках. Губительное сжатие легких до жжения. Дышало немое пепелище на внутренней стороне век. Тень от волос скрыла острые грани лица: Дилюк опустил голову вниз. — Это правда? «Это должно быть глупой шуткой». Тишина, тяжестью способная раздавить солнце. Зуд подкожно пробирался тошнотой к горлу, на губах — привкус металла. — Ты убил моего отца? «Должно быть...» Кэйа вздрогнул, медленно моргнул, отнимая глаза от карминовой повязки в своих, и замер, как безъязыкий зверь, потеряв голос. Клокочущая отчаянная ярость зародилась там, где блик пустыни касался алой радужки взгляда. Прищур, безумный в своей остроте, опалил ладони. Пальцы шагнули вниз, и Кэйа отступил назад, рождая меж ними пространство — зыбучие пески, сжигающие терпение. На губах заиграла тень, сорванная в неловком вздохе. — Не заводись столь быстро, Дилюк, мы можем поговорить спокойно, — в голосе скользнула невозмутимость пустынных ночей, опав на крае букв в судорогу, но ладонь осторожно скользнула к бедру, касаясь скрывших кинжал ножен. — Порой у предрассудков бывают странные корни и еще более странные плоды. Глаза Дилюка сузились — раскаленные угли, спрятанные в песках. — Я спрашиваю последний раз: это правда? На несколько мгновений тишина птицей с разрывом горла натянулось незримой струной. Сердце Дилюка сжалось, с грохотом ударив по клетке ребер. Пересохло в горле, сдавило виски. «Прошу, только не молчи...» Сдавленный немой крик и груда судорог, прорывавшаяся через створки дрожавших губ. — Боги, как ты вспыльчив, — Кэйа натянуто улыбнулся: слова слились, как жидкий янтарь, оставляя вес соли на сухости внутренней стороны щек, и хотелось вырвать себе язык. — Предлагаю сесть и поговорить, я все объясню. Это гораздо приятнее, чем скрещивать клинки, ты так не считаешь? Сердце рухнуло вниз. Ветер спрятал глаза, вдруг обожженные резью. Беспощадное солнце ослепило сталь кинжала. Дилюк бросился вперед, разбив в воздухе оглушающий звон. Кэйа уклонился с изящной плавностью, все еще храня тревожное касание ладони на раскаленной коже ножа. Клинок разрезал воздух вдоль пряди его волос, задев вуаль. — Приятнее будет видеть твою кровь, пролитую за моего отца! С яростью обжигающего обвала дюн, Дилюк вновь рванул к Кэйе. Песок вскрикнул под его ногами, унося клубы жара в воздух. Кэйа шагнул в сторону, заставляя нападающего касаться пустоты, вместо плоти, не отвечая смятением своего кинжала на пылающий звон чужой стали. Секунду было слышно лишь дыхание пустыни — жаркое, тяжелое. — Ты смеешь насмехаться надо мной?! — рявкнул Дилюк, чертя прозрачную линию гнева в воздухе. — Обнажи свой клинок! Голос прорвал пылкие слезы багровеющего солнца, острого, как выстрел песчаной бури. Он двинулся назад, развернувшись, будто каракал, готовый к прыжку, следом за ним поднялись клубы песка, зашипевшего под тяжестью следа. Клинок, сверкающий, как полуденное светило, рассек пространство протяжным звуком и столкнулся с наконец обнаженным в защите кинжалом Кэйи. Взрыв искр взмыл над ними, небесные огоньки угасали на горизонте, и удар прозвучал раскатом отдаленного грома. На долю секунды фигуры замерли в непримиримой дуэли света и тени, но вскоре клинок Дилюка взмыл вверх, разрисовывая небо сверкающей дугой металла. Кэйа дернулся в сторону, но на миг пустынное пламя в его глазах угасло, и взгляд метнулся, заметив, как в уклонении и чужих бездумных открытых движениях, припорошенных слепым гневом, его собственный клинок направился резким ударом вниз и к телу Дилюка. Он потерял в горизонте долю мгновения, чтобы перехватить свой кинжал, дрогнувший в движении мускула, уводя острие за себя, выставляя вперед рукоять, лишь бы не ранить, и это промедление стало ошибкой. Хищная сталь впилась в плечо Кэйи, глубоко неровным ребристым лезвием рвано проникая в плоть, и он оступился на секунду затмившей взор боли, хлестнувшей кнутом по телу. Отпрыгнул назад, его тень метнулась по песку, окровавленный клинок вышел из раны резко, бросая капли густой крови вверх к щеке. Рваный вдох оборвал губы. — Какого черта ты делаешь?! — развился крик Дилюка к небу ураганным эхом. Молчание. Рука, столь твердая в бою, без движений упала вниз, разлившись в багрянице крови. Клинок вновь стал продолжением тела, и прежде, чем Кэйа успел обрести твердую почву, нога Дилюка ударом вонзилась в его живот, выбивая обрубленный выдох. Воздух в рот обожженный, как накаленный песок. Резкий стремительный шаг сократил расстояние, прижатая к себе тыльная сторона кинжала, и новый толчок — на этот раз в грудь. Острота удара унесла дыхание, перекрывая хриплый кашель и вырывающееся через губы пламя боли. Кэйа осекся, дюны под ногами предательски дрогнули, теряя из хватки ступню, и под натиском бушующего гнева он оступился, падая назад, обжигая ладони об раскаленный песок, острыми гранями впившийся в кожу до крови, и тут же ощутил вес чужого тела, придавивший его к земле. Сапфировые пряди, тонущие в огне, запястья, переданные в объятия раскаленного бархана. Кинжал безжалостно сверкнул в очах заходящего светила и хищно лизнул кадык. Грудь Дилюка поднималась и опускалась судорожно, взгляд метался по обветренным приоткрытым губам, с углов которых стекала багровая кровь, мешаясь с песком и рваным дыханием, оставляя ржавые росчерки. Сжимая коленями чужие бедра, натянутыми, как струна, пальцами впившись в смуглую тонкость запястья, вжимая руку в пески, он надавил клинком сильнее, рассекая тонкий порез на обнаженном горле. — Последние слова перед встречей со своей богиней? — выдох, сухой и резкий. Кэйа, сдержав стон боли, медленно растянул губы в неловкой ухмылке, — взгляд пустынных лисиц и печальный хруст сахарных звезд. Песок забился в рану на руке, раздражая плоть. — Как забавно, — глухой кашель прервал голос, знойный воздух пустыни забился в легкие. Радужка глаз не дрогнула, в лассо зрачка он поймал пылающие гневные очи. — В нашу первую встречу я был тем, кто держал кинжал у твоего горла. Кажется, мы и впрямь поменялись ролями. Дилюк напрягся, стиснув зубы — мышцы челюсти напряглись, вырезав жесткую линию, глаза вспыхнули пламенным пустынным закатом. — …Подлый мерзавец, — индиговый шелк пошатнулся, как терзаемое ветрами звездное небо, пальцы вцепились в ткань туники на груди, резким рывком рванули на себя. Подбородок Кэйи взмыл вверх, открывая взору тонкую шею, тут же опаленную жарким яростным дыханием, заставляя кадык встретиться с острым клинком ближе. — Я верил тебе! Верил, хоть и с самой первой встречи чувствовал, что не стоило. Да как ты посмел вообще приблизиться ко мне?!... Кэйа коротко усмехнулся, губы дрогнули в мареве над раскаленной яростью и в слиянии крови. Взгляд скользнул по лезвию, отскочив от края с осколочно-тоскливым движением, замыкаясь на алых глазах. — Что я говорил о предрассудках, м? — бровь вскинулась вверх, расслабленно раскинутые в стороны руки пачкали в жаре солнечного огня серебряные браслеты и окровавленные плечи. — Ты даже не дал мне договорить. В груди все разрывалось и болело нещадно, топя сердце и мысли в безвоздушном пространстве чужих звездных зрачков, столь острых сейчас, что больно было смотреть, больно было видеть в них отражение своего неуместного, подкожно забравшегося и терзавшего отчаяния. В ушах стоял вакуум, хотелось разрезать гортань соленым криком, но голосовые связки сжала сухость. Дилюк судорожно выдохнул, чувствуя, как дрожат его руки. Мир расскалывался на алой радужке и замыкался на раскинутых индиговых прядях. Подобно песчаной буре взмыл в ярости голос: — Я не хочу тебя слушать! Да как ты вообще смеешь думать, что я поверю хоть одному твоему слову?! — на лезвии винного взора блестела ярость. Дилюк опустил голову ниже, сжимая зубы, багровые пряди волос во взгляде солнца обрамили лицо. Изгиб рта дрожал уголками дюн под струями сухого ветра, под гневным кличем истлевших богов. — И знаешь, я виню себя за то, что позволил быть себе мягким с тобой, позволил себе эту слабость. Каждое твое действие, каждая твоя фраза — все предсказуемая ложь, и это было так очевидно с самого начала, что я просто глупец, что закрыл на это глаза! Взгляд Кэйи сузился, проходясь звездным сахаром по искаженным чертам, осыпаясь и крошась первым колотым льдом. — Вот как? — с полуоткрытого рта сорвался печальный смешок. — Считаешь меня предсказуемым? Что ж… Движение вверх — сужение пространства и неумолимо болезненного расстояния до обжигающих костров, в сердце которых горели безвыходная, отчаянная ярость и детское, почти невинное непонимание, измеряемое лишь глубиной небес, — настоящие похороны разума. Нависший клинок уперся в горло, рождая на конце стали горячую алую кровь, и Кэйа прижал обветренные губы к немым губам напротив, неслышно и резко, беззвучным шорохом смещающейся песчаной волны, целуя и сталкивая бурю в алых глазах с ледяным потоком в своих. Привкус стали — горький и кислый — растекся по языку, опаляя внутреннюю сторону щек, разливаясь по срезу тонкой ухмылки в ранящих палящих вихрях. Укус мягко и коротко ужалил кожу, спрятался под мокрой дорожкой языка, распалив трещинки в сорванном горячем выдохе. Глаза Дилюка распахнулись — надлом ярости в узорах дымчатого янтаря, обещавших алое зарево, — и напряженная хватка на рукояти кинжала на мгновение дрогнула, ослабла под взволнованной судорогой пальцев. Острие вниз скользнуло к песку, упираясь в раскаленную длань, и сквозь тихий, словно доносящийся над далекими дюнами, смешок Кэйа шепнул в растерянные губы: — А теперь? Не так предсказуем, как ты думал, правда? Прежде чем гнев захватил багровеющий в осознании взгляд, Кэйа перехватил руку Дилюка, вырываясь из хватки, легким и изящным толчком обретая под ногами землю, мгновенно и быстро отступил на расстояние нескольких шагов в сторону. Плечо отозвалось ноющим стоном, и Кэйа невольно прижал ладонь к нему, острые грани песка, прилипшего к напряженной дрожи пальцев, разнося по пропитанной кровью одежде. Схватив с земли кинжал, Дилюк вскочил. В глазах вихрями пылала яшма полуденного солнца, мертвенно горячим светом непонимания, смятения и гнева захватив огненный жидкий кармин радужки. — Да что ты… — на мгновение пустынным сайгаком мелькнула растерянность во фразе, но собравшись с мыслями Дилюк шагнул вперед, разрывая движением тела раскаленный воздух. Касание горело на коже огнем, билось в замешательстве безумное глупое сердце, отстукивая в висках. — Что, черт возьми, с тобой не так?! Ты хоть осознаешь, в какой ситуации находишься?! Кэйа глухо рассмеялся, мешая ухмылку с кашлем и отступая дальше назад. Небрежное пожимание плеч, но губы разрезались криво. — Хм? — разведение рук в стороны сквозь жалящий ветер, столь неуместно насмешливое и слишком открыто наигранное склонение головы вниз, шипами в пустынную тишь слова. — И в какой же ситуации я нахожусь? Ты грозишься убить меня, а я освободился из твоей хватки за долю секунды. Пылающий на губах пожар провел дрожь по руке, держащей слабо кинжал, и Дилюк подавил порыв коснуться пальцами распаленной кожи, так неуместно и предательски жгучей в память о касании. На языке зарделся вкус крови и пепла. Опьяненный и смятенный ворох мыслей на кромке сознания сводил с ума и путал в хаосе движение фраз и рук в жадном дыхании зноя. — Твое высокомерие тебя погубит, — слова невпопад, мимо нот, мысли цеплялись, но путались в невозможности найти правильную. — Не быстрее, чем тебя глупость и гнев, — горькая усмешка, сухие крупицы песка и пыли, сорвавшиеся с хрипом прорезали голос. — Ты хороший воин. Но поверь, я сравнял бы тебя с песками, если бы сражался серьезно… Кэйа склонил голову, отступая назад, — неслышно тающий под коркой бархана шаг. Закралась тишина в тон речи и в печальное дыхание серебра колец. — …Но я этого не хочу. Дилюк не сдвинулся с места. Огненная ярость была готова взорваться, раскаленная пустота их битвы пылала в напряжении мышц, но отчего-то голова кружилась, руки замирали в движении, отражая растерянность. Глаза, налитые гневом, не покидали изгиба чужих обветренных губ. — Остынь, Люк, — впервые сорвавшаяся форма имя заставила вздрогнуть, словно кинжал, проникший вглубь. Дыхание мягкости голоса вдруг стихшей бурей отбросило лед теней на жгучее ревущее гневом солнце. — Ярость плохой друг в бою. Учись мыслить холодно. И думай, кому веришь. Это спасет тебя от многих необдуманных решений... и неоправданных жертв, о которых после будешь жалеть. Силуэт Кэйи растворился в реве ветра, слившись под взглядом багрового солнца в горизонтом мареве. Дилюк упал на колени, зарывая пальцы в жар песка. Лишь спустя долгие минуты он позволил бледности своих напряженных пальцев судорожной и медленной дорожкой пройтись к горящим губам, осторожно и испуганно касаясь и смазывая незримый отпечаток жара. «Как часто в гневе человек отрицает то, что говорит ему внутренний голос». Сердце пропустило удар, зардевшись в вопрошающем гневе и смятенном, растерянном пожаре где-то на границе сознания. Ладони вдруг сжались в кулак с пришедшей памятью о горечи, расколовшейся в индиговой радужке, на сколе печальных звезд, столкнутых с неугомонной яростью. Неуместная боль при взгляде на окровавленный кинжал, алые капли придавший песку, застывший на раздраженной сетчатке образ, ожог ужаленной кожи губ, пролитая в слух мягкость голоса и намеренное — Дилюк был уверен в этом — движение, позволившее ему ранить. «Порой у предрассудков бывают странные корни и еще более странные плоды». Лицо упало в раскрытые ладони, сталкивая крупицы песка, скользнуло ниже. Зарылись пальцы в хаотичность растрепанных ветром волос, приковывался взгляд вниз. Ярость и гнев отступили, рождая на гранях сердца металлический привкус крови, свившихся с дыханием в воздухе, и саднящую горечь.