Долговременное бесчувствие

Квартира Адриана. Вечер. Приглушенный свет лампы отбрасывает длинные тени на стены. На полу у дивана хаотично разбросаны юридические документы, поверх некоторых детские карандаши. Адриан сидит, ссутулившись, локти на коленях, пальцы вцепились в собственные волосы. Он не слышит, как скрипит ключ в замке. Дверь открывается — на пороге Маринетт, держащая за руку Эмму. Девочка прижимается к ней, глаза красные от слёз. Адриан, сидевший с бумагами на диване, мгновенно вскакивает. — Что случилось? — Адриан на эмоциях резко вскакивает. Девочка прижимается к Мари, её пальцы вцепились в подол платья. Адриан встаёт из-за стола, где разложены документы, и делает шаг вперёд, но останавливается, видя испуганные глаза дочери. — Эмма… всё в порядке? — он старается говорить мягко, но голос слегка дрожит. Эмма молчит, пряча лицо в складках платья Маринетт. Брюнетка осторожно гладит её по спине. — Мы встретили Хлою у пруда, — наконец шёпотом признаётся Мари, и в её голосе что-то новое. Не просто злость. Холодная ярость. Адриан сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Но тут же разжимает – потому что Эмма вздрагивает от этого резкого движения. Агрест старается сохранить спокойствие. Он медленно опускается на колени. Буквально на уровень ребёнка. — Принцесса… — он осторожно протягивает руку, но не касается её, давая выбор, — ты хочешь рассказать мне? Или… может, нарисуешь? — осторожно спрашивает мужчина, но Эмма качает головой, но вдруг резко бросается к нему в объятия. — Она сказала… что ты врёшь. Что она моя мама, — шепчет Эмма, уткнувшись носиком в плечо своего отца. Адриан закрывает глаза. Внутри всё горит. Но он гладит дочь по волосам, как будто ничего страшного не произошло. — Ты знаешь правду. И я никогда не позволю тебя забрать. Обещаю. Я и Мари любим тебя, принцесса, — тихо говорит Адриан. Он не говорит "это неправда". Не отрицает слова Хлои напрямую. Потому что научился – с Эммой нужно подтверждать её безопасность, а не спорить с кошмарами. Эмма кивает, но не отпускает его. Она не верит до конца. И это хуже всего. Маринетт делает шаг вперёд. Её пальцы сами собой сжимают край стола – там, где лежит папка с документами.  "ИСК ОБ ОПЕКЕ. БУРЖУА Х. против АГРЕСТА А." Адриан поднимает на неё взгляд.  Их молчаливый диалог: Адриан произносит одними губами: "Не сейчас. Не при ней." Мари: "Это больше нельзя откладывать." Агрест немного хмурится, но кивает: "Я знаю. Но не сейчас." Эмма вдруг всхлипывает – тихо, как раненая птичка. И Адриан ломается, но малышка этого не видит.

***

Час спустя. Эмма наконец засыпает, убаюканная сказкой от Маринетт. Кухня Адриана. Полутьма. Только свет от вытяжки освещает их лица. Эмма спит в гостиной, дверь приоткрыта – чтобы слышно было, если проснётся. Адриан наливает кофе, но рука дрожит – тёмная жидкость оставляет неравномерные круги на дне чашки. Маринетт стоит у окна, пальцы сжаты в замок. В стекле отражается её искажённое отражение – будто она сама вот-вот треснет — Она назвала меня "временной заменой", — говорит Мари без предисловий, но голос её тихий. Устала, но не сдаётся, не собирается отступать. Звонкий стук – Адриан ставит чашку так резко, что кофе расплёскивается по документам. Тёмные капли растекаются по словам "Опека", "Суд", "Иск", но ему всё равно. — Она не имеет права… — резко выпаливает Агрест, но голос сдавленный, будто через силу. Он не заканчивает. Потому что знает – Хлоя имеет. По крайней мере, пытается взять это право силой. Маринетт наконец поворачивается. Глаза блестят неестественно – не от слёз, а от ярости:  — Она сказала Эмме, что ты врёшь. Что я – просто нянька, которую ты нанял, что я её замена, — девушка делает паузу, потому что говорить об этом трудно, — что скоро она заберёт её "домой". Адриан резко встаёт, стул падает на пол с грохотом. Они оба замирают, прислушиваясь – не проснулась ли Эмма. Тишина, которую  разрывает только тиканье часов. Адриан не поднимает стул, стоит, сжав кулаки, дыхание неровное. Маринетт видит, как тень от вытяжки ложится на его лицо резкими линиями, делая его почти чужим. — Я не позволю ей... Никогда, — шепчет Адриан сквозь зубы, голос низкий, почти звериный.  Он хочет ударить кулаком по столешнице, замахивается – но в последний момент сдерживается, превращая удар в глухой стук. Всё ещё боится напугать Эмму. Даже сейчас. Маринетт делает шаг вперёд, в свет:  — Ты думаешь, я испугаюсь? — её губы дрожат, но подбородок поднят, — что убегу, когда она начнёт давить? — она понимает этот страх. Мари знает что это ,потому что сама такая же. Такая же травмированная... Адриан резко поднимает на неё глаза – в них мелькает что-то дикое, почти паническое. Как будто он уже видел этот сценарий. — Ты не понимаешь, на что она способна! — твердит он шёпотом, но яростно, — она пойдёт через твою работу. Через твоих родителей. Через...  Маринетт перебивает, выстреливая слова:  — Пусть попробует.  Пауза. Адриан замирает, будто не ожидал такой твёрдости. Маринетт использует момент – подходит ближе, намеренно встаёт так, чтобы он видел её глаза. Чтобы понял. — Я не Хлоя, – говорит она тише, – я не сбегу при первой же угрозе.  Он вдруг закрывает глаза, как будто эти слова физически больно слышать. Когда открывает – в них уже не злость. Страх. — А если... если суд... — голос предательски ломается. Маринетт не даёт договорить, берёт его лицо в ладони:  — Тогда мы обжалуем приговор. И ещё раз. И ещё, — глаза горят, — пока не выиграем.  — Послушай меня, — говорит она медленно, будто пробиваясь через его не уйду. Даже если придётся бороться с ней, с судами, со всем миром.  Он смотрит на неё, и в его глазах что-то ломается. Голос становится хриплым, почти детским. — Я боюсь, Мари, — признаётся впервые, — боюсь, что проиграю. Что она… заберёт её. Как забрала всё тогда... Маринетт вдруг понимает – он не просто о Эмме. Он о них. О том, что Хлоя уже однажды разрушила его жизнь. И он не вынесет повторения. Блондин цепляется за её запястья – не чтобы отстранить, а чтобы держаться. Как тонущий. — Почему?.. — шепчет Агрест. Вопрос висит в воздухе. Почему ты всё ещё здесь? Почему не боишься? Почему я этого достоин? Маринетт улыбается – впервые за вечер по-настоящему:  — Потому что Эмма называет меня "мамой", — пауза, — потому что ты смотришь на меня как на любимую женщину и... потому что я вас люблю.  Он вдруг притягивает её к себе, пряча лицо в её шее. Она чувствует – он не плачет. Но дрожит, как в лихорадке. — Я подам заявление завтра, — начинает шёпотом, но голос крепчает и звучит уверенно, — и мы... мы переедем вместе. Официально. Чтобы суд видел – мы семья.  Маринетт замирает. Это больше, чем она ожидала. Слишком быстро. Но.. — Да, – просто отвечает она.  За дверью Эмма вздыхает во сне. Они расцепляются, но Адриан не отпускает её руку – только переплетает пальцы, как клятву. Но его плечи всё ещё напряжены – будто он держит невидимый груз. — А если… они решат, что я – плохой отец? Что один не справляюсь? — пауза, что… ты – просто моя любовница, а не…  Он не договаривает. Слово "семья" повисает в воздухе между ними. Маринетт притягивает его к себе. Говорит прямо в губы, чтобы запомнил:  — Она не заберёт. Потому что теперь у тебя есть я, — она улыбается, но в глазах – сталь, — и я, знаешь ли, очень упрямая.  — Она может пойти на подлость. Сфабриковать что-то против тебя...  — вдруг говорит мужчина хриплым голосом. А Маринетт лишь пожимает плечами:  — Пусть. У меня чище репутация, чем у неё маникюр.  Он фыркает – невпопад, слишком нервно. Но это уже что-то.  — Я люблю тебя, — говорит он серьёзно. Не "мы справимся". Не "спасибо". А голая правда, без защиты. — Я знаю, — улыбается, — и потому мы победим.  Он целует её – жёстко, почти отчаянно. Будто пытается что она реальна. Что не исчезнет. Когда они разъединяются, на кухне снова тишина. Только их дыхание – неровное, синхронное. Адриан своим лбом прижимается к её:  — Я… не умею просить помощи.  Маринетт усмехается:  — А я не умею её предлагать, — пожимает плечами, — но научимся.  За стеной Эмма тихо вздыхает во сне. Они замирают, прислушиваясь. Всё спокойно. Пока что...