Шесть причин "почему"

      Как часто люди задают себе вопрос «почему»? Почему у нас есть разум, почему мы умеем думать, почему мы можем ощущать этот мир, или почему одна сторона подушки всегда будет холоднее, чем другая?       Я же часто задавался вопросом, почему среди семи миллиардов человек мне посчастливилось влюбиться в своего лучшего друга; в выскочку и приторно-милого идиота, чью голову никогда не получится, хоть и очень хочется перепрыгнуть. Всю свою жизнь, ровно год в год, я искал причины и ответы на свой бесконечно повторяющийся вопрос «почему». Причина 1: Керли умел красиво смеяться.       На тротуаре лежала кошка: такая грязная, запуганная и печальная, что на уголках её больших кошачьих глазниц томились непролитые слезы, перемешанные с пылью и грязью, витающих в воздухе от проезжающих мимо автомобилей.       Помню как сидел неподалеку от неё, точил свой напряженный взгляд о её выпирающий живот, в котором мирно спали несколько котят, предвкушающих скорое появление на свет. А кошка, судя по всему, переживала за их здоровье, наплевав на своё, даже если по её тоненьким лапкам можно было понять – кормится она далеко не часто.       В ногах неподвижно стоял футбольный мячик, изредка напоминающий обеспокоенному мне о предстоящей традиционной игре с самим собой на футбольном поле примерно через.. точнее, начавшейся минут десять назад.       Как назло, в карманах не валялись кусочки мяса, бутылка молока или обычная вода, чтобы как следует накормить уже засыпающую кошку, и тогда я принял решение упорно смотреть на беззащитное животное в ожидании возникновения идеи или волшебной материализации рядом с ней подходящей еды.       Из-за спины моей спины тогда неожиданно вышел невысокого роста мальчик, примерно одного возраста со мной, и опустился на колени рядом с, уже во всю мяукавшей, кошкой, подставляя к ее лапкам небольшую миску с мясом.       Я практически сразу заметил его светло-пшеничные волосы, совершенно дурацкие шорты и такую же дурацкую футболку с изображением какой-то нарисованной лошади. Мысли отразились на моем лице, как черная краска хорошо отражается на белом полотне – рот слегка перекосился, брови нахмурились, и неизвестный мальчик, как назло, практически сразу обратил на это внимание, отвлекшись от поглаживания мирно урчащей кошки. – Что? – Ты че, баба что ли? Что за конина у тебя на футболке? – Это не конина, а мистер Голд Джек!       Тогда я лишь развел на это руками и ухмыльнулся в своей природно-издевательской манере, ощущая себя на порядок выше инфантильного одногодки, совершенно позабыв, как по ночам сплю со включенным телевизором, потому что до кричащей паники боюсь темноты и собственного воображения.       Мальчик, чье имя я еще не знал, предпочел проигнорировать меня и мою насмехающуюся улыбку, что проехалось поездом по хрупкому эго, буквально заставляя не согласиться с такой, вроде-бы, правильной ответной реакцией и перестроить правила игры в свою пользу. – А кошку то свою че так плохо кормишь? Она-ж беременная, а ты, видимо, садист, раз она такая дохлая. – Это не моя кошка. Иногда я просто прихожу сюда, чтобы накормить её, иначе бедняга не сможет родить своих котят. А вот ты что здесь забыл? Это тебе не экспонат, знаешь-ли. – Знаешь-ли я тоже своего рода благодетель. Увидел кошку, хотел вызвать скорую, но тут прибегаешь ты и портишь все планы.       На несколько секунд воцаряется гробовая тишина, и мальчик обращает свой взгляд на меня – да такой удивленный и шокированный, как будто я только что рассказал ему историю о прибывших инопланетянах, желающих захватить и поработить нашу планету.       Но как только он начинает громко смеяться и хвататься за живот, я перестаю понимать все, что происходит вокруг меня.       Я услышал красивый смех. Точный тембр, такие правильные вздохи, словно до ушей донеслась талантливая симфония, написанная каким-нибудь Людвигом Бетховеном, Фредериком Шопеном или Джейсоном Стэтхэмом. Мое сердце остановилось и на лице отобразилась детская очарованность с глубоким удивлением – я так и не понял, что произошло в тот момент. – С..Скорую? Чувак, ты в своем уме кошке скорую вызывать? – А что.. Да что тебе.. Что смешного? – Надеюсь, ты пошутил, иначе я буду переживать за твое развитие. Я, кстати, Керли.       Керли протягивает слегка дрожащую руку навстречу ко мне, и прежде чем пожать её, я туплю свой взгляд о его широкую улыбку и светящиеся на солнце от выступивших слез глаза, ощущая на своих щеках колющий розоватый румянец.

***

Причина 2: Керли всегда нуждался в моей помощи.       Его грубо отталкивают от себя и спиной он неудачно ударяется о наши школьные шкафчики, не успевая подставить руки назад и облегчить приземление на железную поверхность, чудом не переломав себе весь позвоночник, но точно заработав пару-тройку бордовых синяков.       Кто-то хватает его за ворот рубашки и тянет вперед, а затем снова отталкивая обратно на шкафчики, проделывая такой трюк точно больше двух раз, судя по тому, как из глаз Керли начали сочится непрошенные от боли слезы и сомкнутые до скрежета зубы. – Ты че, придурок, решил карточки мои спереть? – Да я ничего не.. – «Ничего не» что? А? Не придумал ещё? Придурок!       На этот раз по его лицу прилетает смачная пощечина, заставляющая отшатнуться в сторону почти-что непроизвольно, но, в любом случае, его заставляют вернуться на место и получить по другой щеке с более изощренной силой, отчего щеки краснеют как два свежих помидора, из которых вот-вот и начнет сочиться прозрачный сок.       Помню, глаза мои тогда окутались в пелену чистой ярости, и надолго за поворотом белой стены я оставаться больше не смог, уверенно огибая её со стороны, широкими шагами сокращая расстояние между собой, Керли и тем высоким идиотом-старшеклассником.       Наблюдать за тем, как щуплого и коротконогого Керли тогда безжалостно унижали, прижимая к собственному шкафчику с наклеенными внутри наклейками лошади Голд Джека, заботливо упакованным в контейнер овощными ланчем, небольшим блокнотом и парой разноцветных карандашей я больше не мог и не собирался, ощущая на своей спине возникший и невидимый крест вечного героя, защитника – как вам угодно – рыцаря, дающий клятву везде и всегда защищать своего непутевого друга с совершенно инфантильными и низкими интересами.       Мой кулак летел прямо ему в скулу, я не желал успокоиться до тех пор, пока не почувствую хруст своих и его костей, пролитую нашу общую кровь, потому что никогда бы не позволил Керли ощутить боль хуже чужой. - Джимми! Джимм, хватит, не надо!       И только когда он просил меня, когда кричал под ухо просьбы остановиться, я по-настоящему выдыхал накопившийся разгоряченный воздух и поднимался на ноги, размазывая чужие слюни, сопли и кровь о свою собственную рубашку, оттачивая взглядом запыхающуюся и истерично плачущую фигуру на полу. – Ты с ума сошел, Джимми? Что ты.. что ты сделал? – А не видно?       Но всегда я отвечал ему грубостью, если до этого искренне помогал и отзывался на сигнал «SOS». Мне было без разницы – прав он или нет, конкретно накосячил или сделал все правильно, ведь он был первым, с кем мне удалось подружиться по-настоящему, и я каждый раз давал себе обещание отплачивать ему той же монетой щедрости, даже если она предполагала брызги чужой крови.

***

Причина 3: Керли следовал туда, куда шёл и я.       Окончив школу со средними оценками, я не придумал ничего лучше, чем подать документы сразу в несколько престижных и не очень дополнительных учебный заведений, одно из которых было специально подстроено под обучение будущих пилотов авиакомпаний, а другое – художественный колледж, где, несмотря на низкую востребованность, неплохо обучали базовым навыкам построения и рисования. Второй вариант мне до сих пор кажется привлекательнее, и, будь у меня второй шанс, я бы обязательно поступил туда повторно.       Когда Керли узнал об этом, то, похлопав меня по плечу, отнес документы в институт авиационного обучения на следующий же день, обосновывая это своей любимой заезженной цитатой «вместе – хоть на край света».       В день результатов мы сидели в комнате дома моих родителей, и, признаться честно, я всегда вылавливал момент его сосредоточенности на обновлении страницы своей электронной почты, чтобы лишний раз обратить внимание на его широкоплечую фигуру, мышцы, выпирающие из-под белой водолазки и нахмуренные брови, удивляясь, как из жеребенка он превратился в здоровую лощадь с золотой кудрявой гривой. – Я всё переживаю, что одного из нас не возьмут, и нам придется учиться в разных городах. – произносит Керли чуть хрипловатым голосом, прижимая указательный палец к губам. – Боишься расстаться со мной? – Как ни странно – да. Мы с тобой через столько прошли. Было бы очень глупо потерять связь из-за учебы. – Ты рассуждаешь как пессимист, на тебя это не похоже, Керли. Или ты просто не веришь в нашу дружбу.       Керли поднимает свой взгляд на меня и, с небольшим выдохом, опускается на спинку дивана, выпячивая свою подтянутую грудь, и сам того не понимая, какую заинтересованность вызвал во мне в тот самый момент.       Я отодвигаюсь чуть дальше, перевожу взгляд в собственный телефон, который уже успел перейти в спящий режим и затемнить экран, пока я бесстыдно осматривал Керли все эти полчаса. – Я реалист, Джимми, и иногда действительно не хочу, чтобы мои догадки сбывались. – И часто это происходило? – Да. Я догадываюсь практически обо всем и практически всегда, но, знаешь, не люблю рассуждать об этом вслух. А теперь еще и этот чертов институт.       Керли снова пододвигается ко мне и перекладывает руку на спинку дивана так, что она едва не касалась моих плеч и спины.       Его выпирающая грудь практически прижималась к моей руке, но его взгляд по-прежнему устремлен в телефон в жуткой заинтересованности насчет публикации списка поступивших, и в момент мне начинает казаться, что всё это происходит либо специально, либо не со мной. – Джимми! Выложили!       И прежде чем Керли начинает смеяться и чуть ли не подпрыгивать на месте от увиденных наших рядом имен на доске поступивших, я осторожно выключаю экран телефона, где светился сайт того самого художественного колледжа, в объявлении которого красовалась надпись «Поступившие - ..Джимми К.».

***

Причина 4: Керли всегда казался привлекательным.       Помнится: в общежитии института, в честь новоприбывших студентов, была объявлена грандиозная вечеринка, ставшей традицией в каждый новый учебный год по наступлению осени.       Мы находились в, наверное, самой большой комнате этого здания: в ней было собрано куча разношерстного народа, отовсюду эхом раздавалась громкая музыка и наливались алкоголем до краев те самые красные стаканчики, зажатые в руках студентов как трофей за еще один пройденный, или только начавшийся год.       Поначалу Керли суетился возле меня как суетиться маленький жеребенок возле своей матери-лошади, но затем, как только в него вливалось все больше и больше алкоголя, расстояние между нами увеличивалось все дальше и дальше, пока я перестал замечать его вообще, что, поначалу, никак не мешало мне заводить новые знакомства и каждые десять минут бегать с первокурсниками на балкон за «еще одной сигареткой!» – Эй, Джим. – окликнул меня один из моих новых товарищей на балконе. – Да? – Там это.. Твой, кажется, завалился спать в чьей-то комнате. Мне, конечно, вообще все равно, но лучше бы тебе его проверить.       И я, со слегка переворачивающимся миром в глазах и неточной походкой, тут же выхожу с балкона и следую по указанию пальца своего товарища в поисках проклятой комнаты.       Как только я нахожу нужную табличку на двери и открываю дверь, попутно стягивая со своих волос разноцветное конфети, то тут же готовлюсь отвоевывать своего лучшего друга у других пьяных студентов, но, к своему удивлению, моя решимость тут же спадает на нет, как только в непроглядной тьме чужой комнаты я обнаруживаю мирно сопящего Керли. – Ты придурок..       Дверь закрывается за мной также тихо как и открывается, и я, попутно снимая с себя оставшиеся блестки, присаживаюсь на край кровати между боком и рукой Керли, с большим трудом и нарушенной координацией поправляя на нем одеяло до самой шеи, как только замечаю, что его мятая одежда покоится где-то в разных местах комнаты.       Мои плечи подрагивают. Руки не находят себе места и каждый раз меняют своё место от моих колен до кровати, едва ли касаясь тела самого Керли, хоть и, видимо, очень желая.       Несмотря на то, что в глазах моих двоится, я все еще в состоянии смотреть на обнаженное тело своего друга: такое подтянутое, спортивное, благодаря его еженедельным походам в спортзал, особое внимание уделяя спокойному лицу, подбородке, где только сейчас замечаю проступающую светлую щетину, манящую уколоть собой чужие мягкие подушечки пальцев.       В тусклом свете уличных ламп, падающих на нас такими редкими, но точными лучами, я ощущаю, как мои собственные веки распихиваются и я свожу брови вместе, искренне наслаждаясь размеренным сном Керли, больше напоминающем какую-нибудь восковую фигуру талантливого Микеланджело.       В моей груди разжигается пожар: язычки огня добираются до самых гланд, наделяя меня обжигающим теплом, перекрывая доступ к кислороду, но в моменте я понимаю, что мне это начинает нравится.       Джинсы неожиданно становятся меньше, начинают давить где-то в паху и я не нахожу в себе сил, чтобы остановить собственные руки, которые уже тянутся к ширинке и расслабляют молнию, высвобождая меня от лишнего элемента одежды.       Я дотрагиваюсь до набухшего члена, провожу шершавым пальцем по головке и прикусываю нижнюю губу до выступающей крови, пока по ногтю скатывается капля прозрачного предэякулята. По моей крови льется изнывающий адреналин, и я обхватываю ствол всей рукой, начиная движения от верха к низу.       Смотрю на Керли, как на недостижимое искусство; как на картину, которую, наверное, смог бы нарисовать, отучившись в том самом колледже искусств год или два, добавляя недостающие детали темными красками, помечая даже неприметные для обычного глаза вещи.       Керли был и будет моей крохотной язвочкой на языке, которую я каждый раз буду чесать зубами, невесомо дотрагиваясь кончиком пальца, чтобы случайно не проткнуть её и не сделать ещё больнее, чем было бы с нею.       Мои движения нарастают. Я впиваюсь зубами кожу, отрываю от неё куски и чувствую, как набухают от подступившей крови мои губы. Не жалею себя от слова совсем: сжимаю ствол ещё больше, ерзаю большим пальцем по головке члена и ощущаю щекотку в груди и животе. Керли все еще остается для меня шедевром современного искусства; напоминает лошадь, мчащуюся по чистой поляне с развивающейся гривой и взглядом с полной уверенностью в своё будущее.       Я сдерживаю стоны, мычу себе под щетину, но в конечном итоге пачкаю не только свою руку, но и чужое постельное белье, на котором все также спит мой лучший друг.       Керли всегда был для меня привлекательным: будь он сонным, счастливым или печальным, пьяным в хлам или мирно спящим возле меня – я всегда найду красоту, но никогда не поделюсь ею с другими.

***

Причина 5: Керли никогда не замечал во мне другого меня.       Экипаж «Тулпара» оказался чуточку неприятнее и надоедливее чем тогда, когда я впервые увидел их лица на взлетной полосе. В добавок к этому, в самый последний момент нас оказывается пятеро, что ещё больше начинает действовать мне на нервы.       Как ни странно, Керли оказывается первым, кто изъявляет желание познакомиться со всеми поближе, и, впрочем, довольно быстро находит с ними общий язык.       По моим собственным наблюдениям, ситуация могла оказаться (если уже НЕ) патовой: Единственная женщина-медик, со слишком тревожной натурой для, как ни странно, традиционно-закаленного человека с медицинским образованием; мужчина средних лет со страшно постаревшим лицом для его-то возраста; и молодой ветренный паренек со смешной гавайской рубашкой вместо выданной униформой для экипажа. Все начало походить на начало трагичного ситкома из пяти неудачных серий. – Предлагаю для начала сесть нам всем за стол, пообедать и рассказать пару фактов о себе для более близкого знакомства. – Керли, в своей привычной манере, улыбается каждому из членов экипажа, указывая ладонью на небольшой столик посередине огромного зала с таким же огромным плазменным телевизором. – Придется выживать на полуфабрикатах. Надеюсь, у вас подготовленный желудок. – усмехаюсь я, заранее присаживаясь на стул возле своего лучшего друга. – Это все же лучше, чем те замороженные макароны. – Керли на мгновение устремляет свой взгляд на меня, и, уловив мое насмешливое настроение с этой шутки, начинает тихо посмеиваться и сам. – Надо было купить микроволновку. Я же говорил. – Вы, ребята, типа семейная пара? – в разговор встревает тот-самый-любитель-гавайских-атрибутов. – Замороженные макароны – это отстой. Все равно, что мороженое со вкусом теста.       Пару секунд мы с Керли молчим, и пока я ощущаю себя неловко из-за, честно говоря, довольно приятного сравнения с любящей друг друга парой, у него вздрагивают плечи и напрягается ладони. – Нет, Дайске. Мы просто учились в одном и том же институте. – Наверное, это здорово, находится со своим другом на одном космическом корабле. – где-то на другом конце стола доносится тихий женский голос, и милая улыбка за ним. – Ну, это мы еще посмотрим, конечно. Я, бывает, очень надоедаю Джимми, и он не стесняется говорить об этом.       Взгляд Керли неожиданно теплеет, стоит ему пересечься с черными, как ночь, глазами единственной женщины экипажа, имя которой я ещё не успел узнать, но и точно не собирался бы запоминать.       Мои брови слегка опускаются, я скрещиваю руки на груди и больше не произношу ни слова за обеденным столом. Впрочем, на меня мало кто обращает внимания. Керли, кажется, перестает это делать вообще.

***

Причина 6: Керли всегда пытается сохранить ситуацию под контролем. – Иногда мы не отвечаем за то, что чувствуем. – произношу я, и опрокидываюсь спиной на свое кресло возле руля пилота.       Мы сидели в тишине, пытаясь серьезно пройти заранее подготовленный тест, который, по сути, должна была провести Медсестра экипажа, но, почему-то, проводит первый Капитан.       Керли зажимает между зубов ручку и быстро проходится взглядом по оставшимся двадцати вопросам, предвкушая нескорый финиш этого очень важного обследования. – Хочешь сказать, это может объяснить твое сексуальное влечение к лошадям? – Иди нахер. Сейчас сам будешь проходить свой ебучий тест.       В ответ на это, Керли лишь тихо и хрипло посмеивается сам себе, постукивая колпачком ручки о лист бумаги.       Я знал, к чему ведут эти его частые паузы между диалогом и вопросом. Сейчас, скорее всего, последует излюбленная тема обсуждения всего и вся на свете: как появилась жизнь, в чем её смысл и что делать теперь, когда первый холм покорен? – Ты в последнее время стал каким-то молчаливым. Всё ходишь с опущенной головой, не сразу откликаешься на мои вопросы. Что с тобой происходит, Джим? – Ничего. Я серьезно – ничего. Впервые я ощущаю себя на «том самом» месте, засыпаю быстро, ем плотно и так далее. – Не люблю, когда ты врешь.       Прямо сейчас должна была затихнуть музыка и посторонние звуки. Космос должен окутать нас, познакомить с темнотой и размеренностью, судя по тому, как Керли оборачивается ко мне после своего признания, и смотрит прямо в глаза, подмечая всю серьезность диалога.       Я же смотрю на него в ответ. Снова ощущаю это своё щекотливое беспокойство, снова потеют ладони и бьется сердце, опуская меня до уровня глупой влюбленной женщины, заставляя робеть под этим тяжелым взглядом голубых глаз. В свою защиту мне приходится нахмуриться и сделать еще более озлобленный вид. – Да что тебе надо, Керли? – Ты влюблен?       Моя голова отворачивается так резко, что я улавливаю хруст шеи, хоть и предпочитаю делать вид, что это было не настолько громко. Хмурюсь еще больше, но сердце уходит в пятки.       Становится дурно до тошноты, но вряд ли удастся перескочить на другую тему или проигнорировать вопрос, потому что – вот он! – тот самых из немногочисленных моментов, кога в воздухе повисает напряжение, намекая на точку невозврата, если я всё-таки разомкну губы. – Джим. – Да. Доволен? – Аня? – Ты, Керли. Во всем виноват ты.       Я снова оборачиваюсь к нему, в моих глазах не отражаются блики мониторов, я чувствую себя самым последним человеком на земле, но как только наши взгляды пересекаются, вся малейшая «надежда» обрушивается о скалу его шокированных глаз, сомкнутых губ и медленного отстранения от меня самого.       Мои брови хмурятся, я собираюсь высказать тебе все, за все эти пролетевшие года, собираюсь оправдаться, кинуть в тебя приторно-ложным «забудь, я пошутил», но ты перебиваешь меня, кладешь бумагу на мою сторону стола и поднимаешься на ноги, пересекая любые возможности поговорить. А не этого ли ты хотел изначально? – Я.. Пожалуй, тебе в самом деле нужно пройти тест самостоятельно. – Керли, блять, сначала послушай меня! – Джимми. Мы дружим больше пятнадцати лет. Ты.. Мы поговорим об этом позже. Мы разберемся, я обещаю.       За твоей спиной автоматически закрывается дверь каюты, и я слышу, как постепенно отдаляются твои шаги – спасибо, что носишь обувь на массивной подошве.       Но ни завтра, ни послезавтра ты не стараешься поднять эту тему, скорее наоборот, стараешься отойти от нее как можно дальше. А я все также чувствую себя последним куском дерьма, не в силах перебинтовать то, что находится внутри.

***

– ..но теперь я перебинтовываю тебя самого.       Джимми осторожно придерживает Керли за талию, старается лишний раз не прикасаться тканью одежды до его уязвимого тела, чтобы ненароком не причинить еще больше боли.       Керли сидит тихо, не мычит и не стонет, пытаясь переварить монолог своего лучшего друга, пока он, совершенно без толики брезгливости, готовит ему новое постельное и меняет бинты на окровавленном теле – или, быть точнее, на том, что от него осталось. – Наверное, зря я изливаю тебе душу прямо сейчас, когда ты находишься в таком состоянии. Не пойми меня неправильно, но в этот раз ты меня хотя бы спокойно выслушаешь, а не убежишь в другую каюту.       Джимми садит Керли по другую сторону от себя, переключает на пульте управления с заката на солнечное утро и, откладывая его в сторону, устало устремляет взгляд на один единственно оставшийся взгляд лучшего друга, выжидая небольшую паузу.       Говорить было тяжело – но еще тяжелее, когда это все гложет тебя изнутри. Эта копившаяся боль хоть и была притупленной в силу прошедшего года, но все также доставляла тяжелый дискомфорт, а лучшего времени для разговора может и не предстать. Сигнал «SOS» был отправлен и услышан; в скором времени их должны спасти, но неизвестно, продлится ли эта дружба после приземления на родную планету. – Не считай меня идиотом – это не я вошел в кабину пилота, когда корабль дал сбой и повернул управление прямо на спутник. Хотя.. Наверное, можешь и считать. Все-таки не каждый способен влюбиться в собственного друга.       Керли опускает взгляд, как и опускаются его плечи – вместе с этим доносятся редкие всхлипывания, от которых Джимми едва заметно передергивает. – Ну чего ты раскис, Капитан? Все закончилось не так плохо, как я думал изначально. Ты пройдешь реабилитацию, тебе вставят какие-нибудь металлические руки и ноги. Будешь как Терминатор, прикинь? Через годик влюбишься, обзаведешься кредитами, ипотекой, а под конец жизни сопьешься как любой нормальный мужик. Это ли не счастье?       Джимми усмехается вместе с Керли над своими же словами и пододвигается ближе. Он тяжело вздыхает, не находя подходящих слов для продолжения диалога, но неожиданно замечает, как окровавленные и перебинтованные конечности друга пытаются дотянутся до его шеи.       Он подхватывает Керли за талию, слегка прижимает к себе и ощущает, как тот складывает голову ему на плечо, продолжая тихо скулить. – Знаю, больно, но давай ты немного потерпишь? Ане все еще плохо смотреть на тебя, ты уж не злись на нее.       Так они и остаются сидеть на фоне голограммного рассвета, наслаждаясь тишиной и обществом друг друга, как в роковую первую встречу.       Когда-нибудь, Джимми и сам услышит заветные «6 причин почему». Керли обязательно постарается сделать для этого все возможное.