После шторма/After the Storm

Нельзя точно сказать, что было первым: тяжесть во всём теле или ослепительно яркий свет, который больно жёг глаза. Впрочем, не важно, что именно приносило основной дискомфорт, ведь мысли как были неорганизованными, так ими и оставались. Казалось, будто накануне было выпито неприличное количество спиртного, которое теперь аукнулось всеми неприятными ощущениями. Но сколько бы он ни пытался, вспомнить причину такого импульсивного поведения так и не удавалось. А ведь с ним такого не случалось давным-давно, ещё с студенческих лет. Зачем было повторять такую глупость на четвёртом десятке? Яркий свет ненадолго закрыло чёрно-белое пятно. Сгорбленное и будто излучающее недовольство пятно спросило что-то, чего Джеймс совершенно не понял. Невнятное бульканье, как у рыбы. Нахмурившись, мужчина пробует отмахнуться рукой от назойливой тени, которая будто не понимала, что у него дикое похмелье, и в таком состоянии человека ни о чём не спрашивают. Но рука была такой же слабой, и отпугнуть незваного гостя не получилось. — П… ере… старались. Вы могли его убить, — с упрёком сказала другая тень, но уже синего цвета. Она тоже подошла ближе, чтобы на что-то посмотреть. Этот голос был чуть более разборчивым, поэтому отрывки слов удалось соединить воедино. — Не преувеличивайте, небольшая доза снотворного ничего ему не сделает. Тем более, он уже пришёл в себя. Верно, Джимми? Ты ведь с нами сейчас? Пошёл на хер. Подумалось Джеймсу, когда с его лица стащили что-то, что не позволяло ему говорить. Зачем вообще ему что-то отвечать, когда он не в настроении на общение? И про что там шла речь? Снотворное? Он не пил никакого снотворного. Даже ребёнок знает, что пойло и таблетки не мешают вместе. — По-моему, ему ещё рано… С сомнением замечает ещё одна тень. И… в самом деле, сколько их тут? И где вообще это “тут”, если столько народу пялится на его пьяное тело? Неужели он нажрался на корпоративе так сильно, что по итогу пошёл пить в гости и уснул прямо там? — Ничего не рано. Джимми, посмотри-ка на меня, ты тут? Горбатая тень придерживает его за подбородок рукой, прежде чем навести поочерёдно в каждый глаз ещё более ярким фонариком, чем был на потолке. Застонав, мужчина пытается зажмуриться и отпрянуть, желая ухватиться за предплечье руки, которая сжимала его лицо. Джеймс чувствует, как что-то сдерживало его кисть, не позволяя поднять её выше. — О-от… отстань! — хрипло запротестовал Джеймс, чувствуя, что его сейчас стошнит от головокружения, которое появилось так же внезапно, как и все эти тени, которые по какой-то причине решили над ним поиздеваться. — Ну вот, я же сказал, что он в порядке. Рука в латексной перчатке наконец отпускает его лицо, позволяя вжаться головой во что-то мягкое. Тени над ним вздыхают, будто увидели то, что хотели. — Считайте, что вам в очередной раз повезло… — Оставьте везение при себе. Пока что всё идёт хорошо. Правда, попросите мистера… Хар-и-м… а зай… т… и позж… е… Не вслушиваясь, о чём идёт речь, Джеймс из последних сил перевернулся на бок или, возможно, кто-то помог ему это сделать, ведь за считанные доли секунды его вырвало прямо на кафельный пол. Что ж, так им и нужно — будут знать, как издеваться над пьяным человеком… Опорожнение желудка несёт неожиданное облегчение, которое будто снимает и ватность всего тела, и тревожное ощущение, сжавшееся под его рёбрами от происходящего. Но об этом стоит подумать позже, сейчас он слишком устал, чтобы предпринимать что-либо на этот счёт. Безвольно распластавшись на постели, сознание юрко утекает туда, откуда ещё не успело вернуться. Это всё может подождать. Едва ли тяжёлое похмелье такая уж проблема.

***

Но лучше бы это было похмелье после хорошего корпоратива. Сидя на приподнятой кровати и чувствуя, как горло сжимает тугим кнутом, Джеймс неосознанно закусывает внутреннюю сторону щеки, почти до крови, пытаясь сдержать внутреннюю нервозность. Из-за неё уже несколько раз были позывы повторить подвиг с очисткой желудка, но у него ничего не осталось для этого — лишь несколько капель яркой желчи, которая не была причиной, чтобы переносить разговор с местным психиатром, имя и фамилию которого Грей забыл почти через две минуты после того, как ему их озвучили. В дальнейшем он не запомнит лица этого человека, и даже если бы его пытали, не смог бы назвать даже самой маленькой черты. Это была просто расплывчатая тень мужчины в белом халате, и с таким же успехом можно было бы увидеть его через запотевшее стекло. Мужчина-психиатр говорил бесцветно, от чего было тяжело понять, чувствует ли он хотя бы отвращение к тому, кого спрашивал. Или Джеймс был для него всего лишь каплей в море преступников, которые совершали вещи и похуже? Даже если и так, это всё равно не сгладит будущий вердикт. Ничего бы его не сгладило. И от этого становилось ещё более невыносимо. И он по-прежнему должен отвечать на вопросы. Они все кажутся ужасно сложными, будто на другом языке, и обдумывать их нет времени, иначе они будут так сидеть вечность. А может, не так это и плохо? Вечность тут — сущие копейки по сравнению с вечностью в тюрьме. — Джеймс? — Такой же серый голос зовёт его, стоит хотя бы на две минуты задержаться с ответом. А может, и больше минут — Джеймс не помнит, видел ли в реанимации часы. Медленно поднимая голову, он чувствует, как шея снова начинает болеть в месте укола дротиком. Русые сальные волосы по-прежнему падают на осунувшееся лицо, частично прикрывая глаза. Но смотреть на психиатра у него не хватает смелости. Как, впрочем, и за спину врача — потому что там на него смотрит с осуждением Артур. Рак иссушил старшего Кёрли до неузнаваемости, и было неясно, как его ещё не сдуло ветром. Джеймс не помнит, когда мужчина успел тут появиться. — Да? — На чём они остановились? — Вы помните, что с вами произошло? — А, на этом… Если… если он сделает вид, что забыл, это улучшит хоть что-нибудь? Хотя бы на год? Впрочем, нужен ли ему этот год, если в конечном итоге всё и так очевидно? Но малый шанс… Тебе не стоит им лгать, юноша. Смотря на Артура, Джеймс чувствует, как всё тело покрывается мурашками, а пульс учащается. Он должен что-то ответить, хотя бы что-нибудь, но на языке вертится только одно. — Я… — Во рту пересохло. Не хочу в тюрьму, не хочу в тюрьму, пожалуйста, я не смогу там быть, я не смогу там быть, не смогу. С горла не вышло даже писка. Имеет ли смысл ему лгать, если ему могут банально не поверить даже в правду? — Вы не помните? — Первая за всё это время подсказка звучит почти мягко. Возможно, он это просто придумал, чтобы не акцентировать внимания на том, что человеку перед ним глубоко всё равно, что чувствует или думает Джеймс. Скажи ему правду! Рявкнул Артур, заставляя бывшего пилота торопливо прижать ладони к голове, плотно зажмурившись. Это не давало особого результата — уши он закрыть не мог из-за мягкого, но крепкого больничного фиксатора, который держал его руки, скованные вместе. Но этот крик звучал так громко, будто внутри его черепа. На глаза навернулись слёзы. Но я не могу! Не могу, не могу, не могу! Я не хочу говорить это! Я ведь не хотел ничего этого! Ничего из того, что случилось! Почему я виноват?! Из мыслей его вытягивает звук, с которым мужчина напротив кладёт планшет на тумбочку. Он всё это время писал там что-то, но теперь просто отложил его и наклонился, чтобы положить сухую руку поверх руки Грея. — Джимми, с нами есть ещё кто-то здесь? — Мотнув головой, Джеймс сжал зубы крепче. Его ведь и так считают больным, а это сделает ещё хуже! — Нет. — Приходится цедить ответ, но то, чего это враньё стоит… Смотреть на Артура просто страшно, потому что то, как плавится его кожа и сползает на пол прямо на глазах, — отдельный кошмар наяву. Глаза мужчины распахиваются широко, лицо бледнеет от увиденного. Он видел, как оголяются мышцы, показываются кости, и откуда-то берётся грязная больничная сорочка, в которой лежал последние месяцы крушения Гранд Кёрли. Ты даже не представляешь, насколько всё делаешь хуже, дружище. Дыхание Грея сбилось.

***

— Постарайтесь сосредоточиться в этот раз. Чем спокойнее вы будете лежать, тем быстрее мы закончим. — На него смотрит очередной мужчина, имя и фамилию которого Джеймс забыл почти сразу, как ему их озвучили. Это происходило всё чаще, поэтому попыток всё же запомнить хотя бы имя больше не предпринималось. В любом случае каждый раз это будет кто-то новый или тот, кого он больше не увидит. Устало кивнув, Грей без особого энтузиазма залезает на кушетку, которая в дальнейшем поедет в огромного вида машину. Всё это в процессе будет гудеть и вибрировать так, будто планирует улететь к ближайшей космической станции от Земли. Мир развивался с удивительной скоростью, но сделать МРТ менее удушающим и шумным так никто и не догадался. — Что это даст? — Принимая горизонтальное положение, Джеймс непроизвольно натягивается струной, когда голову фиксируют мягкими ремнями. Их в последнее время было много, и сопровождали они его тоже везде. — Исключит возможные травмы, опухоли. Одна беседа с психиатром не всегда означает что-то конкретное. — Этот врач был более разговорчивым и даже отвечал ему на вопросы. Но вот ответы… — Вы думаете, у меня рак? — Собственные губы дрогнули в улыбке. Это уже звучало как вишенка на торте, не иначе. Врач неоднозначно мычит на это, прежде чем что-то сказать. — Мы учитываем все варианты, мистер Грей. Расслабьтесь, пожалуйста. — Его хлопают по плечу, прежде чем вложить в пальцы пульт с тревожной кнопкой, которой он уже воспользовался один раз, стоило аппарату начать работу. «Тулпар» тоже был шумным, но одно дело — иметь возможность выйти, а совсем другое — быть привязанным в узком гудящем пространстве. Медленно погружаясь внутрь громоздкого творения, Джеймс чувствует противоположное чувство — нечто похожее на облегчение. Если они обнаружат рак, значит, ему осталось не так и много, верно? Даже если его отправят гнить за решётку, он умрёт прежде, чем успеет понять кошмар ситуации. Он находился в приятном неведении целых двадцать минут, прежде чем его вытащили. Рака, как и других смертельных диагнозов, у него не обнаружили.

***

Помимо МРТ, Джеймс, казалось, обошёл абсолютно каждого врача, который только имелся в этой больнице. Складывалось впечатление, что его проверили на всё, что только возможно и невозможно. Они даже проверили его на то, употреблял ли он. Но всё, что удалось выяснить, — только то, что мужчина не был равнодушен к крепким сигаретам. На просьбу выкурить одну — ему было отказано. С каждой новой процедурой надежда на то, что его убьёт неизвестная болезнь или случайность внутри тела, становилась всё меньше и меньше. Последней же инстанцией был невролог. Большая часть исследования проходила обыденно, если не учитывать, что при проверке глаз свет фонарика был до того яркий, что пришлось отвернуться, не закончив действия. Врач проверил его силу, мимику и координацию, на которой Джеймс снова не смог до конца выполнить то, что ему сказали. Элементарное упражнение с проведением пальца от носа и назад оказалось сложнее, чем он это помнил. Помимо прочего, почему-то все осмотры проводили исключительно мужчины. Эта тенденция окончательно закрепилась на… третий день? Нет, третий день уже давно прошёл, наверное, пятый или… Джеймс нахмурился, пытаясь вспомнить. Нет, это никуда не годится — какой сегодня день? Впрочем, едва ли это важно. Сейчас его проверят на инсульт или ещё что, и отправят на суд. А там уже… всё будет совсем по-другому. Как назло, следующий врач спросил у него день недели, и ответить не получилось. Но всё начало идти не так, когда в дело пошли вопросы и проверка его рефлексов. Казалось, пожилой врач дубасил его изо всей силы, решив раздробить коленную чашечку или проткнуть руку. Одёргивая её, Джеймс сдавленно шипит, потирая место укола, которое теперь жгло. — Больно? — С интересом спросил старик, будто не он только что его бил. — Издеваетесь? Вы только что сами меня ударили со всей силы, а теперь спрашиваете? — Не огрызаться не выходит и в дальнейшем, даже под давящим присутствием полицейских. Старикашка заваливает его тупорылыми вопросами, ответы на которые не получается дать сразу. Они вязнут будто в смоле его мозга, вынуждая показывать себя полным идиотом. — Ну, так вы опишите мне, что это? — Перед ним держат обычную шариковую ручку. Чувствуя, как испытывают его терпение, Джеймс нетерпеливо ёрзает на месте, раздражённо потирая лоб пальцами. — Что значит “что”? Вы же и сами знаете. — Ему кивают. — Знаю. Но не могли бы вы мне описать? — Я мог бы засунуть тебе эту ручку в задуницу. Думается Грею, но, закусив губу, он молчит, прежде чем выдавить: — Э-э… — Шариковая ручка. Подсказывает ему Гранд, по-прежнему оставаясь в углах каждой комнаты, где бы ни был Джеймс. Помимо этого, Кёрли не давал ему нормально спать, нависая каждую ночь над постелью, от чего его присутствие постепенно начинало бесить. Но говорить кому-либо об этом Джеймс не решался, опасаясь, что тогда и вовсе не получит никаких ответов или, что ещё хуже, — будет связан в рубашку для дуриков. Стараясь не отвлекаться от ручки, которую нужно описать, мужчина пытался подобрать слова. — Это… — Синяя шариковая ручка… Уверенно кивает Кёрли, пока Джеймс со стоном роняет голову себе в руки. Почему всё вот так?

***

Эта ночь ничем не отличалась от предыдущих. Его сопроводили назад в палату, полицейские поменялись на ночную смену, а Джеймсу обыденно позволили снять манжеты на время сна. Небольшая роскошь, или минимальный комфорт — смотря с какой стороны смотреть. Лежа в постели и рассматривая потолок, мужчина с глубоким вздохом закрыл глаза, стоило назойливому шуму снова появиться в его ушах. Это теперь тоже было частью его жизни, от которой нельзя было избавиться. За шумом же всегда следовало… Как же ты до такого докатился? А ведь я полагала, что ты будешь лучше, чем твой отец. Быстро распахивая глаза, Джеймс торопливо садится, чувствуя, как на грудь будто что-то начинает давить. Рассматривая палату, мужчина ищет взглядом голос, который услышал, но никого не находит, кроме сидящего в углу полицейского. Тот без особого интереса выполнял свою работу, немного клюя носом. Припадки или дёрганья Джеймса его мало волновали. Но это даже к лучшему — спал Грей всегда тревожно. Но вот что важнее — где же… Приходится закусить себе язык, чтобы не начать говорить с тем, чего другие, очевидно, не видят. Он уже догадался, что это не совсем нормально, но вести себя как стереотипный дурачок из фильмов он тоже не собирался. Тем более, Джеймс не дурак и вполне вменяем. Просто это стресс. Я думала, ты станешь кем-то великим, но по итогу… ты не сделал ничего полезного, только и занимался разрухой и насилием, потребительством. О тебе даже нечего вспомнить, Джимми. Покрываясь мурашками, Грей дышит чаще. Хуже Артура и Гранда могла быть только женщина, которая дала ему жизнь. Будто бы ты прожила жизнь лучше, старая шлюха, — с ненавистью думает мужчина, сжимая зубы покрепче. Не было загадкой, что его мать испытывала слабые чувства к своему первому отпрыску, часто пренебрегая им или вовсе забывая о нём в угоду многочисленным любовникам. Но одно дело — не вспоминать об этом, а другое — слышать её спустя много лет прерванного контакта. Он ведь даже не интересовался, жива она или нет. Что с ней вообще стало за всё время? Но по большому счёту — почему ему это должно быть важным? Ей никогда не было до него дела. А ты полагаешь, что кому-то на тебя не всё равно? В хриплом, прокуренном женском голосе проскользнула улыбка. Единственные люди, которые думали иначе, — давно умерли. Те, кто был готов тебя выносить, — были тобою же преданы. А теперь… теперь ты тут, ждёшь, когда тебя отправят гнить в тюрьму. Где тебя даже не будут навещать, потому что ты всех оттолкнул от себя. Ты бы мог создать семью, которая бы, может, терпела тебя дальше. Но ты предпочёл этому беспорядочные и легкомысленные связи, о которых даже не можешь вспомнить. Чем же ты тогда от меня отличаешься? Чувствуя, что ему немедленно нужно умыться холодной водой, мужчина старается не вслушиваться в слова, которые всё идут и идут, отвратительно чётко слышимые. — Я отойду на минуту в уборную. — Слезая с кровати, Джеймс не смотрит в сторону своей охраны, которая не видит в этом порыве ничего такого. Он и сам не видит. Это просто немного холодной воды. Тем не менее, стоя у зеркала, Грей не спешит включать воду. Он смотрит на себя. А если по-честному, не беря в расчёт того, что он не может слышать голоса своей матери здесь и сейчас… Чего он, Джеймс, в общей сумме стоит? Какие у него перспективы в будущем? Даже если срок выйдет небольшим, что дальше? Его не возьмут ни на одну приличную работу. Его диплом, его знания — всё это больше не имеет никакой ценности, потому что он сам всё испортил. Его ведь даже никто не будет ждать. Чем этот слуховой многодневный бред — не прав? — Лучше бы ты сделала аборт или выкинула меня в мусорку, — шепчет одними губами Грей, сцепляя пальцы, пока отросшие ногти почесывают костяшки. — Лучше бы я просто удавился ремнём в каюте, чем это. — На сухие глаза навернулись слёзы. Он смотрел на себя и не узнавал. Когда-то Джеймс был довольно харизматичным и красивым человеком. Умным, с образованием. Но теперь? Теперь из отражения на него смотрит осунувшийся, почти сорокалетний дед. С грязными длинными патлами, щетиной и пустыми глазами, в которых не было ни искры, ни совести. Он мог получить всё, чего хотел, — и не сделал этого. Он даже мог покончить всё быстро, и сейчас не стоял бы вопрос ребром. Но даже имея шанс — Джеймс его не использовал. Обхватив свою кисть ладонью, Грей впился ногтями в тонкую кожу — точно там, где бился пульс. Неужели от рождения так много зависит? Родись он в семье Кёрли — может, и не вырос бы таким ублюдком. Ноготь давит сильнее, и от этого начинает тошнить. Гул в ушах нарастал. Трус. Трус. Трус! — А я смотрю, тебе тут не скучно. — Замирая на месте, он не шевелится. Даже не смотрит через зеркало, кто именно стоит за его спиной. — Проваливай, — хрипло выдавил из себя Грей, проталкивая каждый звук через сжатое горло. Но человек никуда не ушёл. — Я всё думал о тебе. Никак не мог понять, почему ты такой. Анализы твои в норме, снимки тоже ничего не показали. На вид — ты просто хитрый преступник, который хочет откосить от справедливости. — Дверь за неизвестным закрылась. По голосу — это был немолодой мужчина, а по звуку шагов — одетый уже в уличную одежду. Небольшие каблуки на обуви отбивали тихое эхо по ванной, пока обладатель этой обуви наконец не подошёл совсем близко. — Но что-то здесь не так. Что-то останавливает меня от того, чтобы просто бросить тебя здесь и позволить случиться тому, что должно. — Между ними висит густое молчание, от которого становится душно. Тонкие, будто паучьи лапки, пальцы медленно поднимаются вверх, прежде чем взять бывшего второго пилота за подбородок и так же неторопливо развернуть к говорящему с ним человеку. На Джеймса смотрел мужчина на пороге старости. Его лицо было мрачным, как у гробовщика, а глаза — чёрными до такой степени, что в них нельзя было увидеть зрачок. Мужчина был носатым и немного согнутым, будто вопросительный знак. Он был одет в свою уличную одежду, такую же чёрную, как и его волосы с проблесками седины. — Ты мне омерзителен, и тем не менее… я хочу знать. Всё, что ты делал — ты хотел этого? Посмотри мне в глаза и скажи, хотел ли ты всего того, что сделал. Говори правду. — Эти чувства были взаимны. Джеймсу тоже был омерзителен человек напротив, хотя он видел его первый раз в жизни. Он мог бы пихнуть старика и не отвечать ровным счётом ничего. — И что от этого изменится? — со щуром интересуется пилот. — Сгниёшь ли ты в тюрьме или попробуешь ещё раз. —