Боль означает, что мы всё ещё живы

      Это был очередной коридор их грузового судна. Единственная лампа в нём гасла, погружая всё вокруг во тьму, и тут же вспыхивала вновь жёлтым тусклым светом.       Тулпар был неестественно тих — молчали двигатели, исчез мерный гул кислородного генератора, дыхание вентиляции и даже привычные за годы перелётов стуки и скрипы переборок да рабочих механизмов теперь затихли. Джимми знал, чья это вина. Эта старая, трещащая по швам посудина стала его первой жертвой.       В окружающей тишине он мог слышать лишь свои шаги. А ещё загнанно стучало сердце в груди.       Коридор снова повернул направо, где Джимми ожидала очередная лампа — тьма и тусклый свет. И шаги, стук подошв о металл. Гул собственной крови в ушах.       Ещё один поворот. Ещё одна лампа. Порванный плакат с блядской лошадью на стене.       «Проснись и пой!» — смеялась над ним надпись, придуманная каким-то придурком из компании.       Джимми и хотел бы проснуться, наконец выйти из этого бесконечного коридора! Но за поворотом был лишь ещё один коридор, ненавистная мигающая лампа, которую так хотелось разбить, и насмехающийся над ним плакат.       Джимми со злобой сорвал его со стены, смял и выбросил куда-то под ноги — погасшая на мгновение лампа скрыла бумажный комок из виду. Но за новым поворотом плакат снова был на стене.       «ПРОСНИСЬ И ПОЙ!»       Сука! Он ненавидел эту лошадь больше всего на корабле. Каждый из них был здесь всего лишь рабочей лошадкой. Дешёвой рабочей силой, которую можно вот так же запросто сорвать и выбросить прочь — с глаз долой! — как только пропадёт нужда.       Проснись и пой, Джимми! Всё это всего лишь кошмар, затянувшийся плохой сон.       Он на мгновение закрыл глаза. Лампа мигала, сквозь веки очерчивая кровавые разводы.       А стоило снова взглянуть вокруг — и перед ним уже пустая больничная койка. На ощупь холодная — кровь, пропитавшая простыни, давно остыла. На Тулпаре кроме него больше нет ни одной живой души. Во всём грёбаном космосе Джимми остался совсем один.       Ему даже не нужно было смотреть, он знал наверняка, что там, под этой самой койкой, спрятан серый чемоданчик. Лишь протяни руку — и пистолет твой. И никто больше не смог бы недооценивать старину Джима! Даже он сам. Ему ли не знать, что он из себя представлял.       Одной пули было бы вполне достаточно.       Он хотел бы всё исправить. Честно. Он многое бы сделал не так.       Он хотел бы проснуться от этого кошмара и спеть, как призывала дурацкая бумажная лошадь. Но всё, что Джимми мог сделать, — это снова нажать на курок.