у Стива Харрингтона

У каждого свой способ справляться с горем. Так ему сказала его мать, когда умерла его бабушка и отец закрылся в комнате на несколько недель с бутылкой. Он очень её любил. Стиву было восемь и он не совсем понимал, что такое смерть. И что значит испытывать горе.  Когда ему было десять, его собака умерла. Но он в полной мере смог осознать это только тогда, когда в один из дней выпал снег. Он выбежал на улицу, топая ботинками по сугробом и, оставляя в них следы, повалился на землю. И тут же слёзы у него пошли ручьём, побежали по щекам, закатываясь в уши и обжигая болью. Потому что собаки больше не было, потому что больше некому было толкнуть его в сугроб и навалиться сверху. И потому что снег холодом распалял затылок, потому что бабушки тоже больше не было, чтобы надеть на него шапку.  Ничего больше не было. Кроме пустоты.  — Горевать это нормально, Стивен. У скорби нет срока годности, — так говорит ему психотерапевтка, сидя напротив в широком розовом кресле. — Он был вашим другом, — добавляет она, будто это может что-то изменить.  Если притвориться, что он был всего лишь его другом, может быть. Может быть, хоть что-то это могло бы и изменить. Но он не был.  Эдди Мансон не был его другом. Он был его сердцем, его душой, Эдди Мансон стал его новым шрамом. Глубже и страшнее всех тех, что могли оставить изнаночные твари. Клыки, слизь, пропитанная ядом, спертый тяжелый воздух, — все это ничто по сравнению с этой огромной дырой внутри. Которую Эдди Мансон оставил в нём после себя.  — Эдди… — Стив ещё говорит с ним. Всё ещё представляет, что может говорить с ним. Закрывает глаза крепко, даже когда просыпается посреди ночи от кошмара. Садиться на постели и беззвучно плачет. А потом зовет его так, будто он может услышать. — Я не хочу отпускать… Не хочу отпускать тебя. Я не могу, — он прижимает подушку, завернутую в его жилет, втягивает запах ткани так, будто это последний спасательный вдох, который ему доступен. И это все въедается в сознании темным грязным пятном. Стив обнимает ткань, пытаясь не утонуть в собственном горе.  Но он тонет. Захлебывается в скорби и задыхается.  И иногда ему даже хочется задохнуться, задержать воздух и больше не вдыхать. Не открывать глаза и не просыпаться. Больше не жить.  Иногда ему кажется, будто Эдди стоит за его спиной. Будто его душа где-то там, совсем рядом, обнимает его душу за плечи. И Стив падает на колени, умоляя его простить за то, что он не может двигаться дальше. Не может быть нормальным и сильным для всех остальных, что он позволил себе расклеиться, потеряться в собственной боли — вот так, с головой.  Стив просит прощения. Вслух и про себя, проглатывая кислые слёзы и морщась от отвращения к самому себе.  Психотерапевтка говорит, что нужно двигаться дальше. Что нужно найти занятия по душе, что нужно продолжать жить привычную жизнь и делать хотя бы минимум, чтобы не позволять себе погрузиться в горе с головой. Оставить себе зацепки к жизни. Следы, по которым можно выбраться.  И Стив честно пытается. Пытается сдать дополнительные экзамены, снова поступить в колледж. Пытается жить дальше. Встречает новых людей и ходит на вечеринки. Ест вкусную еду, которая больше не имеет вкуса, и покупает новую одежду, в которой уже очень давно не чувствует себя привлекательным. Стив пытается. Но даже в самой громкой компании, посреди веселых разговоров и радости Стив скучает по нему.  Стив так сильно скучает по нему. И не может представить, чтобы на его месте был кто-то другой. Чтобы кто-то другой называл его ласково, говорил слова любви, прижимал к своей груди и обещал, что всё будет в порядке. Стив не может представить, чтобы он позволил это сделать кому-то другому. И даже если он позволит, это навсегда будет лишено чувств. Потому что у Стива Харрингтона больше нет сердца.  Его сердце мертво. Его сердце лежит под могильным камнем с именем Эдди Мансона.  Стив приходит к нему несколько раз в неделю. Перечитывает записки из его личного дневника, переслушивает плеер с любимыми песнями Айрон Мэйден. Fear of the dark. Стив не боится темноты. Стив боится, что утро настанет слишком рано и лишит его этих часов наедине с его сердцем.   Стив так сильно любит сердце. Всё ещё так сильно любит его. И не хочет, не может и думать о том, чтобы оставить его позади. О том, чтобы его забыть. Стив касается пальцами земли и прижимается к ней всей грудью, чувствуя как от нее отражается пульс из его солнечного сплетения. Стив может слышать своё сердце там. Громче, чем где-либо ещё.  И в такие моменты Стив чувствует Эдди. Чувствует его пальцы на своих плечах, чувствует его губы на своих щеках, прижимаясь лицом к могильному камню. Стив оплакивает его и Эдди утешает его в ответ. Он ничего не говорит, но Стив слышит его голос, его дыхание на своей коже. Стив чувствует себя в безопасности. Стив может успокоиться только сейчас.  И ему нужно больше. Больше безопасности и близости. Он не может его отпустить, не может довольствоваться только этим, не может жить без него.  Стив толкается в землю, чувствуя как Эдди сжимается под ним. Вспоминая яркими мазками в памяти выражение удовольствия на его лице в тот самый их первый раз. Стив скучает по тому, как красиво они оба тогда звучали, и хнычет, и стонет в ответ воспоминанию. Эдди молчит, но Эдди так близко, совсем рядом сейчас. И Стив сжимает его, сдавливает надгробие пальцами, упираясь членом во влажный холод.  Он дрожит. В их первый раз он также дрожал, боясь сделать Эдди больно, но Эдди доверился ему. Позволил ему всё, чего Стив тогда хотел. И Эдди позволяет ему сейчас. Позволяет ему вталкивать в себя это горе и скорбь. Позволяет ему освободиться от этого всего, позволяет Стиву кончить для себя. Эдди принимает его со всей болью и отчаянием, и забирает их себе. И Стив взрывается, капает тягучими слезами, ощущая покалыванием дождь на своей спине. Капли щекотно бегут между лопаток, словно Эдди проводит по нему пальцами, успокаивая.  — Все хорошо, мой мальчик. Все хорошо. Я с тобой.  Стив слышит этот звук в глубине собственной груди, и сжимается вокруг этого чувства всем нутром. Тело слабеет, выжатое почти до нитки. И дождь наполняет его снова, возвращая ему связь с этим миром. Но Стив не хочет возвращаться, Стив хочет лежать здесь вечность. Хочет похоронить себя рядом с Эдди. Они связаны. Стив хочет быть связанным с Эдди. Стив пристраивает один наушник от плеера к земле, безмолвно умоляя Эдди разделить с ним несколько песен. Переворачивается на спину, всё ещё впиваясь в него рукой.  Они связаны. Так было всегда. И так будет вечно.  Стив поднимает глаза в небо, но не может ничего увидеть. Темнота смешивается с водой, попадая ему на лицо. Он не может смотреть, но он чувствует. Он чувствует, что Эдди рядом с ним, что Эдди где-то рядом. И это всё, что ему нужно сейчас. Это всё, что ему нужно.