Уроки нежности

С тех пор прошло полтора года. Теперь я живу в столице, учусь на втором курсе. Мои школьные представления о студенческой жизни на деле оказались, мягко говоря, неточными. Но в целом все равно грех жаловаться. Первый курс дался непросто, многих отчислили, но зато оставшихся обнадежили, сказав, что дальше будет проще. Признаться, я выдохнул: лучшим студентом меня точно не назовешь, но я стараюсь. Как говорил Константин Борисович, старание и упорство и есть мой талант. Кажется, я поймал этот столичный ритм, и теперь, на второй год самостоятельной жизни, действительно все стало гораздо проще. Я даже нашел подработку по будущей специальности в одном банке, формирую базы данных. Звучит красиво, но на деле с моей работой справился бы даже семиклассник; кроме внимательности больше ничего особо не требуется. Начинать с чего-то надо, а опыт и деньги никогда не бывают лишними. Что касается развлечений, здесь ждали, пожалуй, самые большие разочарования. Не успел я приехать, как по команде все злачные заведения позакрывались, а те, что не закрылись лучше бы обходить стороной. Хорошие вечеринки с размахом бывают редко или стоят запредельно дорого. Так что ночная жизнь быстро наскучила еще в первые полгода, да и времени она отнимает неоправданно много. Опять же, спасибо столице, здесь я быстро научился его ценить. В целом я всем доволен… А еще я влюбился без памяти, и у меня, кажется, начались серьезные отношения, но лучше расскажу обо всем по порядку. Итак, Константин Борисович все-таки лишился блестящих карьерных перспектив. Его довольно быстро выперли из Петербурга. И в поисках лучшей доли, и от греха подальше он улетел в Бразилию. Теперь живет в Рио, играет в каком-то местечковом джазовом оркестре. Выступает в отелях для отдыхающих и, подозреваю, по-прежнему не пропускает ни одной юбки. Мы виделись с ним, перед его отлетом. Он все же сдержал слово. Он действительно сам позвонил. Сказать, что я удивился, ничего не сказать. Зачем он это сделал, я до сих пор не знаю. То есть, причин может быть много, но все они какие-то недостаточные. Я долго размышлял после, и мне кажется, тогда ему было очень одиноко. Как тогда, когда он называл меня своим единственным и настоящим другом, а потом отправил меня забирать документы. Честно сказать, сначала я думал, что он, в связи с предстоящим спешным отъездом, стеснен в средствах поэтому и вспомнил обо мне, как о самом последнем варианте. Пока я ехал к нему в аэропорт, я мысленно уже готовил себя к любым неловким просьбам с его стороны, ну типа, деньги или ночлег. Небольшие накопления у меня, конечно, были, но с ночлегом я вряд ли смог бы помочь, общежитие — штука лютая, просто так не зайдешь, не выйдешь. Но все оказалось совсем не так. Выглядел Константин Борисович вполне жизнерадостно и оптимистично. О том, что его грозились лишить всех местных регалий, рассказывал со смехом и без сожаления. Без стеснения и обиды поведал о том, как его изгоняли из оркестра и на что на этот раз обещали натянуть его шкурку. Потом он, понизив голос и поиграв бровями, пригласил меня к себе в номер. Я по сложившейся традиции отказался, он сильно не настаивал, но все же был расстроен отказом. Это было видно, я уже знал этот блеск в глазах. Он сказал, что я посеял зерно сомнения в его сексуальных предпочтениях, и он хотел бы попробовать, но кроме меня, его никто из парней не привлекает. По крайней мере, пока. В этом месте я, видимо, должен был умереть от такого счастья и оказанного мне доверия, но я заржал. Константин Борисович не обиделся, он признался, что жалел о своем отказе тогда и просил дать ему еще один малюсенький шанс и одну ночь. Так сказать, прощальный коитус и базис в бонус. Но я все равно отказался. Никогда бы не подумал, что буду угорать за столом со своим учителем, он будет неприкрыто меня соблазнять, а я так же, веселясь и не смущаясь, запросто ему отказывать. Потом он оплатил наш ужин, категорически запретив мне заплатить за себя. Он благодарил меня за встречу, говорил, что я настоящий друг, но обнимал он меня совсем не по-дружески. В этом было гораздо больше смелости и даже решимости, чем при нашем первом прощании. Все это было глупо и фантастично, но ужасно мило. Константин Борисович предстал совсем другим. С него без следа слетел весь элитный консерваторский лоск, он стал обычным парнем, и ему это шло куда больше. Он оказался живым, смешливым и доступным. Так и хотелось назвать его Костиком, но, разумеется, я не посмел. Утром он уехал. Потом он звонил уже из Рио. Звонил часто, будто слал мне отчеты о его новой жизни: нашел съемную квартиру по приличной цене, прошел три прослушивания, устроился в оркестр, первое выступление, снова переезд, подружился с местными, кинули на деньги… опять подружился с местными, но уже с другими. А потом он вдруг пропал. Ну то есть как пропал, сообщения все еще были, но они уже больше напоминали отголоски уходящего поезда. Раз в месяц присылал фото или короткое видео с выступлений, но это уже стало чем-то далеким. Иногда я пишу ему сам, спрашиваю о новостях. Последний раз он присылал фото, которое меня немало озадачило. На снимке он стоит в обнимку с мускулистым мулатом и стройной брюнеткой в коктейльном платье, под ногами футляры с инструментами прямо на земле, а за спиной пальмы и море. Все трое держались друг за друга как-то… чуть больше, чем просто друзья или участники одного оркестра. подпись под фото гласила: «Теперь мы трио из Рио!» И чем дольше я смотрел на это фото, тем сильнее крепла моя уверенность в том, что этот союз тройственный и открытый. И мне кажется, это именно то, чего мятежный Константин Борисович искал. Даже самого распрекрасного человека будет мало Константину Борисовичу, а вот втроем у него, пожалуй, есть шанс. Хотя, я не уверен, что и этот их союз надолго. Возможно, когда-нибудь потом остепенится, возможно влюбится без памяти и познает, что такое любить жадно и страстно, не помня ни боли, ни обид, и будет излучать столько нежности, что музыка заиграет под его волшебными пальцами, как никогда до этого не играла. Ну а теперь о главном. После того рокового прыжка Ванька выжил. Переломал обе ноги, но выжил. Спас свежий чернозем, который накануне вывалили на газон, да не успели разровнять, ну и счастливый случай помог. Полагаю, что и без обычного человеческого везения и ангельской помощи уж точно не обошлось. Высота приличная. В общем, в сентябре Ванька уже вернулся доучиваться свой последний год. После его прыжка грянула проверка, директор, химичка и трудовик успели уволиться по собственному желанию чуть ли не задним числом, а вот завучей уволили и даже, кажется, было какое-то уголовное дело о превышении, доведении и несоответствии, подробностей я не знаю. Знаю, только, что в школу они больше не вернулись. Саму школу взяли на особый контроль. Прислали новых молодых учителей, бывалые учителя идти отказывались, зная о скверной репутации данного заведения. Не возьмусь судить, насколько эти новые и молодые были лучше предыдущих, но то, что школа за год из самой проблемной в городе стала вполне привлекательной, это факт. Над Ваней даже шутили, что дескать, он своим прыжком спас всю школу. Хотя, по моему мнению, это вовсе и не шутка, а чистая правда. А новый директор, так и звал Ваньку Че геварой, хотя одноклассники его звали просто — Гарри Поттер. Но больше об этом происшествии нигде не говорили и тем более не писали, видимо, чтобы не создавать ложных положительных примеров. Это стал исключительно устный школьный фольклор о противостоянии маленького ученика большой испорченной системе. Кстати, в школе за долгое время появились даже медалисты. Одной из них стала Костюшкина. Это как говорится, без комментариев. В конце концов, медаль дают за знания, а не за человеческие качества. А о ее знаниях мне точно ничего неизвестно. Понятное дело, что после произошедшего мои личные планы резко изменились. Сначала я и вовсе никуда не хотел ехать. Но когда врачи пообещали выгнать Ваньку на своих двоих из больницы к сентябрю и заявили, что даже освобождения от физры не дадут, только после этого я немного успокоился. Уехал в столицу только перед самыми экзаменами и подал документы чуть ли не самым последним, но все же успел. Сдав вступительные экзамены, вернулся обратно и снова торчал в больнице почти до самого сентября. Потом началось переселение в новое общежитие, выдача читательских и студенческих билетов, зачеток, вводные курсы, на первых порах требовалось показать рвение и желание учиться, так что соглашался на любые собрания и походы, и приезжал домой только на выходные. Больше всего мне запомнился теплый августовский вечер возле открытого больничного окна, мы с Ванькой шутили насчет того, что теперь доверия ему совсем нет, и оставлять его одного на подоконнике — плохая идея. Ванька не обижался, даже подыгрывал, дурачась и покачиваясь как неваляшка, а я будто пытался удержать его, и обнял за плечи. В этот момент случилось чудо, Ванька затих, словно нашел наконец-то свое место в жизни. Так мы и просидели весь вечер в обнимку, шугаясь внезапных шагов в коридоре и изредка переговариваясь шепотом. Он тогда сказал, что отныне мне можно называть его Ванькой, на особых условиях, а я сказал, что в гробу видел его «особые условия» и буду называть его Ванькой исключительно потому, что люблю его. Такой вариант его вполне устроил. Потом я его слегка придушил, и он сознался, что полюбил меня гораздо раньше, еще год назад, примерно тогда же, когда начались наши занятия музыкой. Вот как искусство благоприятно влияет на людей! Потом мы естественно вспоминали как также сидели на подоконнике в день знакомства и подглядывали за богоподобным Константином Борисовичем во всем его великолепии, так сказать, за любимым делом. В общем, все закончилось у нас в тот вечер бесконечным жарким и неловким поцелуем, чуть не до крови, натертостей и звездочек. Но домой из больницы я летел, а не шел. На первое сентября Ванька не успел, но к концу месяца уже учился как все. Вот тогда уже и у него свободного времени не стало. Оценки он исправил. Без репетиторов и дополнительных занятий не обошлось, пробелы в знаниях были огромные. И он заполнял их как чемпион тетриса. Мне бы столько упорства, хотя вроде и сам его отсутствием не страдаю. Ваня стал серьезным, о своем прыжке вспоминать больше не любил. Точнее, мне кажется, ему просто надоело, что напоминают об этом слишком часто. Особенно, когда какой-то остряк в классе решил называть его Ванькой-Встанькой. Как вам такая тонкость юмора? Если честно, я, конечно, тоже поржал, но и Ваньку можно понять, имеет право. Моим приездам он радовался, но все же относился сначала с недоверием. Будто ждал подвоха. И каждый раз, когда я собирался уезжать к себе в столицу, в его глазах отчётливо читался страх, что я больше не приеду. Однажды я даже на поезд опоздал, пока мы прощались. Но после того, как мы встретили вместе Новый Год, он оттаял окончательно. А в этом году он поступил в тот же ВУЗ, что и я. (Кто бы сомневался!) И мы решили вместе снять квартиру. Точнее, сначала решил Ванька, но я был только рад. Думаю, теперь стало понятно, о каких отношениях я говорил с самого начала. Простите, что держал интригу, но я до сих пор каждый день сияю от радости, что мы вместе. Да, Ванька мой парень или я его. Мне немного сложно об этом говорить, смущаюсь. В общем, мы вместе у обоих. Я больше не ощущаю этой дурацкой разницы, что он младше, а я старше. Это оказывается здорово сбивало с толку нас обоих. Я бы сказал, что мы теперь на равных, но даже это неправда, Ванька гораздо серьезнее меня. Намного. Я на его фоне просто раздолбай-пятиклашка. И мне так нравится больше. Если бы это писал Ванька, он, конечно, накатал бы сто страниц, но все по делу и в хронологическом порядке. Я бы не удивился, если бы он все справки и чеки приложил. Вот такой вот он серьезный. Не проходит дня, чтобы я не благодарил судьбу или счастливый случай, что мы каким-то чудом все-таки вместе. Я вспоминаю сколько было шансов, что мы никогда больше не увидимся, что мы прошли весь путь от ненависти и равнодушия до безумной и крышесносной любви. Я могу пожелать всем, верить в невозможное и никогда не сдаваться. А еще признавать свои ошибки. Да, это самое сложное. Особенно, когда столько сил и времени угробил зря. Иногда мы сами не знаем чего хотим, а главного не замечаем того, что под носом. Самое мое большое открытие в жизни, что хотеть надо всегда самого лучшего и верить в то, что оно не где-то за семью морями, а например в соседнем доме, или даже в одном подъезде. Чтобы быть счастливым совсем не обязательно преодолевать мучительные испытания, спускаться в ад или отказываться от главного. Скорее всего, настоящее счастье вряд ли потребует от вас таких жертв. Жизнь такая, какой мы ее себе выдумываем, захотим будет легкой, а нет, так весь арсенал трудностей к нашим услугам. Знаю-знаю, вы скажете, а как же те, кто не выбирал себе сложностей, но не имеет даже еды. Есть и такое, не спорю и с этим, конечно, надо бороться, помогать, противостоять, сопротивляться. Но я сейчас о другом, о простом счастье, которое почти всегда совсем рядом, но так и остается нами незамеченным. Я считал, что прошлый год, когда Ванька доучивался в школе, а я уже учился в Москве, стал для нас изнуряющей пыткой. И только недавно понял, что это совсем не так, это время было не пыткой, оно было испытанием или точнее закалкой наших чувств. Это был наш экзамен для обоих, и мы его сдали на отлично! И многое про себя узнали и поняли. Если бы мы сразу оказались вместе, нас накрыла бы лавина чувств, и мы бы захлебнулись. Столько острых углов было в каждом из нас и любой из них мог стать решающим. Нам нужны были свои собственные уроки нежности. Неспешные уроки для обоих, уроки достаточного касания. Остановка в пространстве с ювелирной точностью, когда струна покорно рассыпается хрустальным чистым звоном. Любой музыкант вам скажет, что это совсем несложный прием, но те же музыканты признают, что при всей легкости, этому как минимум сначала следует научиться, почувствовать. И теперь, когда я говорю слово «любовь» оно для меня звучит будто тонкий колокольчик озорной нотой Соль. А Ванька говорит, что любовь вообще никак не звучит, потому что она весь мир. Что поделать, он у меня романтик без образного мышления. Надеюсь, что дальше все будет так же. Хотя нет, надеюсь, что будет еще лучше!

2025 год