Уроки нежности

Утром мне уже было не так паршиво. За ночь все мои переживания как-то спрессовались, они стали будто жестче, но уже не занимали всю мою душу целиком, этакий увесистый брикетик печали. Впереди меня ждала последняя консультация перед экзаменами. Она длилась всего один урок, это даже не консультация, а скорее, правила поведения на экзамене. Опять пугали шпаргалками и грозными проверяющими из министерств, приводили примеры из прошлых лет о том как ученики забывали запасную ручку, а потом вся жизнь их неслась под откос. В общем, профессионально и качественно нагнетали обстановку, а в конце конечно же сказали: «И самое главное, чтобы ни случилось — не волнуйтесь». Это было воспринято как призыв к действию, и отличница из параллельного класса тут же выпала под парту роняя стулья, ей вызвали скорую. А когда скорая показалась во дворе школы и зачем-то включила сирену и синюю мигалку, на пол в коридоре рухнула как подкошенная еще одна впечатлительная выпускница. В общем, можно считать, что цель подготовки к экзамену была успешно достигнута. Поникшим девушкам дали понюхать нашатыря, заставили выпить стакан воды и ради смеха вручили по бумажной медальке на липучке «Храброму Зайке!» которыми награждают детишек лишь бы они не плакали раньше времени в кабинете забора крови. Бежать хотелось из родной школы без оглядки, но у меня оставалось еще одно дело. Я прошел по коридору, вышел на лестницу, навстречу поднимались рабочие, они тащили кровельное железо и инструменты. Я прижался к стене, освобождая им путь. — Как на крышу попасть? — спросил меня главный с большими кривыми ножницами и молотком в руках, поравнявшись со мной. — Вверх по лестнице и никуда не сворачивайте, а когда увидите облака, то под ногами у вас окажется крыша. — Остришь? — весело спросил он. — Нет, я серьезно: сверху — облака, снизу — крыша, не перепутайте. Рабочие засмеялись. Главный тоже улыбнулся: — Молодец! Спрошу по-другому, вход на крышу у вас с какой стороны открыт? — А вот этого я не знаю. Но я бы на вашем месте сначала поднялся и проверил, а потом уже железо тащил, — я кивнул на замершую процессию с грузом. — Сан Саныч, мы когда в дурдоме крышу меняли, там таких умников много было, помнишь? — обратился главный к своим рабочим. — Ага, — отозвался один из них. — А вас почему тогда там не оставили, тест не прошли? — спросил я. — Один-один! — оценил главный, подбоченился и довольно хохотнул, — да мне без надобности, я вот хотел тебе адресок предложить, вдруг пригодится. — Спасибо, но мне дурдома и здесь хватило, десять лет от звонка до звонка, век воли не видать, — я чиркнул себя по шее оттопыренным большим пальцем, — но скоро обещали выпустить. — Выпускник, значит? — Ага. — Толян, хорош трындеть с ребенком, — вмешался Сан Саныч, — еще, чего доброго, психику сломаешь. — Такому сломаешь, — уважительно усмехнулся главный, — ладно, парни, роняй пока железо на ноги, а я схожу дверь проверю, — он отступил в сторону, освобождая мне путь вниз. Он мне понравился, да и я ему видимо тоже. Я уже научился замечать этот озорной огонек у некоторых мужчин, даже если они в потертой спецодежде и с тяжелым инструментом. Я на секунду задержался, покрасоваться, но потом все же побежал вниз. Я постучался в дверь кабинета директора. Директор выглядел гораздо лучше, синхронно моргал глазами, царапина на лбу почти зажила, голос окреп, на щеках появился румянец. — С чем пожаловал, Самсонов? — невесело спросил он, справедливо не ожидая ничего хорошего от визита ученика перед экзаменами. — Помните, вы говорили, что проследите за моими оценками? — смущаясь, негромко спросил я. — Помню, — без энтузиазма отозвался директор, — что? Все-таки беспокоит завуч? — Да, но я не за этим. — А за чем? — Они просят подписать какую-то дурацкую характеристику на Сабинского. — А ты? — А я не хочу. — Ну так откажись, — просто пожал плечами директор. — Я и отказался, но я бы хотел, чтобы к нему больше не цеплялись. — Это как? — удивился директор. — Со своими оценками я сам разберусь, мне много не надо, вы лучше Сабинского защитите, — затараторил я, — вы же говорили, что поможете, помните. Директор задумчиво откинулся в кресле и медленно отвернулся. Я вспомнил о его стремной привычке сбегать от проблем в окно и даже как-то начал беспокоиться, как бы он опять не выкинул подобный финт. Но к счастью, он все-таки решил остаться и так же медленно повернулся обратно. — Сабинский у нас легенда, ты просишь слишком многого, и с этим я помочь не смогу, прости. То есть я могу пообещать тебе, что лично не буду за ним охотиться, но запретить учителям или завучу я не смогу, они просто меня сожрут вместе с ним. У меня очень шаткое положение этим летом, ты же понимаешь? — Понимаю. — А что, они сильно донимают его? — Кажется, они хотят его выгнать из школы или еще что похуже. Самое главное, что у них нет даже ни одного реального факта, Ваня им просто не нравится и все. — Эх, Самсонов, не все так просто. Эта история не вчера началась, но то, что фактов у них на него маловато, тут я соглашусь. И вообще, Самсонов, ты меня удивляешь. — Почему? — Я мог допустить что угодно, но то, что ты придешь просить за Сабинского, этого я точно предположить не мог. — Почему? — Где ты, а где Сабинский… — Как где? На одной земле, мы же люди. Директор закашлялся и сделался серьезным. — Ты уже почти закончил школу, какое тебе дело до всех этих разборок. К тому же, будем честны, Сабинский уже собаку съел на всех этих конфликтах и уловках, он еще сам кровь у всех выпьет и станцует Джигу на их костях. Полагаю, что за это его и не любят, чувствуют, что он хитрее и умнее их всех. Так что зря переживаешь. — Жаль, я надеялся, что все можно уладить по-человечески. — А по-человечески это как? Выгнать завуча по воспитательной работе и пусть Сабинский дальше всем по головам ходит или выгнать Сабинского, чтобы угодить завучу? — Разве не для этого существуют другие учителя или психологи? — Самсонов, это не твоя война, поверь. Твоя начнется завтра на экзамене и закончится в понедельник, когда вручат аттестат, думай лучше об этом. Школьные экзамены — далеко не главная битва в жизни, но она дает неплохой старт и экономит кучу времени. Так что, ни пуха ни пера, Самсонов. — Угу… — Не «угу», а к черту, — улыбнулся директор. Не шляйся по школе, чтобы не нарваться на завуча, иди домой, готовься. Я вышел из его кабинета, понуро прошел по пустому коридору и у самого выхода опять встретил бригадира с огромными ножницами и какой-то электрической пилой. — Закрыта оказалась крыша и ключа нет, сейчас замок пилить будем, — сообщил он мне, как старому знакомому. — Интересная у вас работа, — улыбнулся я, — к свету стремитесь, ломая преграды. — Так пошли к нам работать, мы с тобой такого наломаем, — усмехнулся бригадир. Лет ему было меньше тридцати, видимо, из молодых и инициативных. Все его подчинённые были куда старше. — Мне бы сначала подучиться немного, а потом, когда все надоест, может, и к вам рвану. — Небось, отличник? — Нет, но надежды не теряю. — Это правильно! — похвалил бригадир, — я тоже был когда-то отличником. — И что случилось потом? — Да ничего, — растерянно пожал плечами бригадир, чуть погрустнев, добавил: — просто был отличником и все. — Почему дальше учиться не пошел? - мне стало как-то неловко, словно напомнил человеку о чем-то непоправимом. — Деньги, — вздохнул он, сделавшись серьезным. Будто это короткое слово все объясняло. — И как они, деньги-то? — До сих пор зарабатываю, — усмехнулся бригадир, — я раньше думал, что деньги — это сундук, который просто надо отыскать и дальше жить миллионером, а они оказались каким-то тонким желтым ручейком. Чтобы хоть что-то заработать, надо возле этого ручья стоять и не отходить от него ни на шаг. Зато теперь вот своя бригада появилась, берем заказы, плюем с высоты. В общем, работа наша не просто жесть, а жесть оцинкованная. Короче, крышуем всех! Последние шутки были явно заготовленные и не раз повторенные, от этого неловкости только добавилось еще больше. — Счастлив? - не сдавался я. — По-разному, — пожал плечами бригадир, — встретишь вот хорошего человека и вроде счастлив, а не встретишь, то хоть денег заработаешь. — Часто встречаешь? — лукаво спросил я. — Если честно, нет. — Значит, все-таки деньги? — Выходит, так, — признал парень, — ладно, меня ребята ждут. Я кивнул. Он подмигнул мне, улыбнулся и пошел дальше. — Если ангелы на крыше будут, попроси их, чтобы на экзамене мне помогли. — Попрошу, — не удивившись, просто ответил бригадир, — только ты и сам немного учебник полистай, так надежнее будет. Я так и сделал. Листал дома учебник до самой ночи. И экзамен написал, чуть ли не лучшим в классе, не было волнения, мне просто было наплевать на результат. Я мысленно смирился с тем, что завуч срежет мне оценку, поэтому просто и быстро написал все, что знал. Когда вышел после экзамена позвонил маме и попросился на дачу. Оставаться в городе не хотелось. Как обалдела мама от такой просьбы рассказывать не буду, скажу только, что сначала она засмеялась моей свежей шутке, но, когда я сказал, что правда хочу поехать, она предложила заехать сначала в клинику и сделать чек ап всего моего организма, уж не заболел ли я. А когда я заявил, что просто хочу побыть со своей мамой, она на секунду замолчала, а потом густым басом отважного пирата выдала: «Стой где стоишь, лечу к тебе мой птенчик!» Я вдруг понял, что больше никогда не буду маленьким, я даже школьником больше не буду, я кем-нибудь обязательно стану, но мама никогда больше не будет кормить меня мороженным в летнем кафе возле детской площадки. Она этого не будет делать ни завтра, ни послезавтра, она вообще больше никогда этого не сделает. Понимаете, никогда. Никогда я снова не приду на уроки гитары с замирающим сердцем, никогда я больше не буду верить в то, что у Константина Борисовича в принципе не может быть недостатков. Никогда. Откуда свалилось на меня это слово? В нем веса и смысла как в бетонной плите, оно не уступит, сколько не умоляй. В пятницу я поступил так же как и на первом экзамене, и после экзамена без раздумий сразу свалил с мамой на дачу. Я знал, что скоро уеду в Москву, и мне вдруг стало ужасно жаль маму, она останется здесь, каждый день будет приходить в пустую квартиру, ездить на дачу, на работу, приезжать домой, а там пусто. Мне было так плохо от этих мыслей. Я не жалел, что не остался в городе, за все это время мне никто так и не позвонил, и не написал. Встревоженные и галдящие одноклассники и их несмолкающие группы и чаты не в счет. Эти выходные на даче очень помогли мне не чокнуться. О Константине Борисовиче я думал все меньше, точнее перестал о нем вспоминать уже на третий день, а вот мысли о Бенчике становились все громче, и все чаще звучали в моей голове. Я каким-то чудом все же успел привыкнуть к нему. Я привык, а он исчез. Мне очень хотелось понять его, но я не понимал. А он не пускал. Ждал ли я его звонка все это время? — Я только его и ждал. Мне так хотелось, чтобы он позвонил или написал свое обещанное длинное письмо, но ни звонка, ни письма я так и не дождался. В понедельник я прибыл к школе в костюме. Десять лет я был уверен, что никогда и ни за что я не приду на свой выпускной в костюме. Но Константин Борисович показал мне, что костюмы могут сделать тебя и взрослым, и красивым, если, конечно, его правильно подобрать. Хороший пиджак должен сидеть, а не висеть на тебе как на спинке стула, — говорил он мне. И главный секрет любого удачного костюма — это твоя осанка. Опустил плечи, считай все, ни один пиджак тебя уже не спасет. Голова прямо, плечи назад, в глазах вера в прекрасное будущее. В общем, я был неотразим. Я был одинок, печален и неотразим. Оценки мои оказались в полном порядке, не знаю выполнила ли свое обещание завуч, но то, что я получил, меня вполне устраивало. Этого хватало, чтобы ехать в столицу и ничего не бояться. Для начала нас построили около школы и перед церемонией вручения предложили устроить «Последний урок». То есть посидеть пятнадцать минут за собственной партой и видимо прослезиться от предстоящего расставания. Мои одноклассники встретили эту идею без восторга, но особо и не возражали. Нестройной шумною толпой мы двинулись по лестнице в школу. И там я увидел Бенчика, он стоял возле учительской, вид у него был печальный, нет, не просто печальный, он был какой-то усталый, загнанный, словно перед казнью. Я не смог пройти мимо и, отбившись от наших, подошел к нему. Он несмело улыбнулся и протянул руку. — Как ты? — спросил я. — Нормально, — буркнул Бенчик. — Опять прорабатывать тебя будут? — я кивнул на химичку, она с подозрением смотрела на меня. — Да кто их знает, обещали ментов вызвать. — Мне Костюшкина звонила, просила приговор твой подписать, взамен на пятерки в аттестате, но я почему-то отказался. — Даже так, — невесело усмехнулся Бенчик, — надо было соглашаться, все равно они мне ничего не сделают. — Я вроде и сам справился, говорят, что у меня один из лучших аттестатов, правда, я пока его еще не видел. — Поздравляю. Когда уезжаешь? — Если больше никаких сюрпризов не будет, то в среду. — Значит последний раз в школе? — Надеюсь, что так. — Я бы тоже так хотел. — Доучивайся и приезжай ко мне, говорят Москва всех принимает. — Я подумаю, — Бенчик улыбнулся, но встревоженно посмотрел на завуча, та спешной походкой шла к нам. — Может тебе в другую школу перевестись, а? Я бы с ума сошел, если бы меня так гоняли и грозили. — У тебя сегодня выпускной, — напомнил Бенчик. — Да. — Ну и не забивай себе голову чужими проблемами, — холодно предложил он, — я сам разберусь. В этот момент подошли Никомунах и химичка. На меня завуч не обратила никакого внимания, даже не отпустила очередную шуточку о нашем преступном картеле. Она вообще меня не замечала. Тут же оттеснили меня в сторону, что-то негромко втолковывая Бенчику. Бенчик пару раз возразил, огрызнулся и даже как будто хотел уйти, но не ушел. За общим школьным шумом было не разобрать слов. Потом они все вместе вошли в учительскую и закрыли дверь. Мне все это очень не нравилось, но никто меня не спрашивал. На фоне предстоящего выпускного это все выглядело тоскливо. Я постоял в нерешительности, меня окликнули одноклассники, и я пошел в класс за порцией изощренной ностальгии по чудесным школьным временам. Мы расселись за парты, я сел у открытого окна. Никаких своих специальных мест не было в классе, весь последний год мы садились кому где вздумается. Изредка учителя рассаживали особо болтливых, но остальных это не касалось. По задумке этот импровизированный урок должен был проходить молча с трагичными и мечтательными лицами, но все смеялись, переговаривались. Девчонки прихорашивались, и пахло таким раскидистым и нескладным букетом различного парфюма что голова начинала раскалываться. Вдруг я заметил, как в школьный двор въехала машина полиции. Она остановилась перед входом, вышли сотрудники, их было четверо, и они неспешно направились в школу. Нехорошие предчувствия опять кольнули меня. Еще минут через пять народ в классе наконец-то стих, и все действительно прониклись духом предстоящей выпускной церемонии. И в этой тишине за дверью в коридоре послышался невнятный голос Бенчика, еще голоса, окрик, хлопнула дверь, топот и кто-то пробежал мимо нашего класса в сторону лестницы. Тут же, как нарочно, прозвенел звонок, и все выпускники повскакивали с мест, выкрикивая, что это самый-самый последний звонок. Ура и теперь мы все свободны! Но мне сейчас об этом думать было некогда. Я метнулся в коридор, по лестнице вверх бежал полицейский, видимо последний, все остальные уже были наверху. Мне сложно сказать, как я догадался о том, что у них случилось, но я бросился через весь этаж к другой лестнице где когда-то встретил рабочих кровельщиков, я знал, что там на чердаке спилен замок, оставалось надеяться, что они не повесили новый. Я знал, что мне надо именно на крышу. После пыльного полумрака старого чердака солнце, ослепляя, ударило в лицо, я озирался по сторонам, прикрываясь рукой, наконец, против солнца я увидел одинокую тонкую фигурку у самого края. Крыша была буквой «П», не дотянуться, не допрыгнуть, а если в обход, то я бы попался полицейским, которые уже бежали по крыше, гремя кровельным железом под сапогами, бежали почему-то пригнувшись, будто от этого они становились незаметными или боялись, что по ним начнут стрелять. А Бенчик стоял на краю во весь рост, он не пытался спуститься по пожарной лестнице, до которой он еще мог бы добежать, не кричал своим преследователям, чтобы они оставили его в покое, не выдвигал требований или условий. Он просто стоял не шелохнувшись. А мне казалось, что если вот сейчас замереть, то время остановится и ничего страшного не произойдет. Но по металлическому нагретому скату крыши все еще ритмично гремели тяжелые шаги полицейских, припадая на одну ногу из-за уклона крыши, словно отбивая слово: «Бе-да, бе-да, бе-да». Дистанция сокращалась, хотя расстояние все еще оставалось приличное, наверное, они и не планировали подбегать вплотную, чтобы не спровоцировать. Но Бенчик и не стал дожидаться, он устало повернул голову, посмотрел на них и сделал шаг. Я заорал, что было силы: «Ванька, не надо! Не прыгай, Ваня!» Но крыша уже была пуста. Все произошло мгновенно. Я даже не увидел сам момент прыжка. Вот Бенчик стоял и его уже нет. Как будто мне все это примерещилось. Полицейские на секунду замерли, выпрямились, заглядывая за парапет, переглянулись между собой, а потом один побежал дальше по крыше, придерживая рукой фуражку, а остальные трое — назад к выходу.