anti-hero

Дом номер Двенадцать, площадь Гриммо 1983 год

— Может, кому-нибудь стоит пойти и найти Джеймса и Регулуса? — нахмурился Сириус, скрестив руки на груди и подозрительно глядя в сторону лестницы. — Оставь их в покое, — строго сказала Лили. — Они наконец-то могут поговорить, не взрываясь. Дай им это. — Но… а если они… ну, ты понимаешь. — Бродяга, — вздохнул Ремус. — Я очень сомневаюсь, что они трахаются, если ты на это намекаешь. Им понадобились месяцы, чтобы вообще начать разговаривать друг с другом. Лили права, оставь их. — Мне всё равно это не нравится, — проворчал Сириус. — Джеймс мне как брат. Он не может быть влюблён в моего другого брата. — Ну, если ты так это формулируешь, — заметил Ремус, — это звучит почти как инцест. — Вообще-то, это у нас семейная традиция.       Ремус не собирался смеяться и тут же подавил фырканье, но Сириус это заметил, и его надутые губы расплылись в небольшой улыбке. Сириус всегда считал, что рассмешить Ремуса — его главное достижение в жизни.       Лишь час спустя, после того как они пообедали и солнце поднялось высоко в небе, Ремус нахмурился, глянув на часы. — Ладно… может, теперь уже действительно стоит пойти и найти Джеймса и Регулуса, — сказал он. — Их что-то долго нет. — Я пойду, — заявил Сириус, поднимаясь. — Я знаю все тайники в этой адской дыре.       Ремус не придал этому значения, больше прислушиваясь к разговору Пандоры и Лили, пока Сириус исчезал в глубине дома. Он не придал этому значения… пока шаги Сириуса не загрохотали по лестнице вниз. — Их там нет! — выпалил он, и в его голосе звучала паника. — Что? — воскликнула Лили, резко вскакивая.       Ремус не стал слушать, что говорили остальные. Он сразу направился в другую комнату — туда, где они оставили свои вещи. Он знал Регулуса. Знал его так, как не знали другие — даже Сириус. Потому что Ремус месяцами работал с ним: они строили планы, разрабатывали заклинания, плели интриги и сражались плечом к плечу. Его подозрения подтвердились мгновенно, и он тут же вернулся на кухню. — Крестража нет, — сказал он, перебивая всеобщую суматоху.       Все резко повернулись к нему, поражённые. Лили пришла в себя первой. — Они его забрали? Зачем им это? — Регулус? — Ремус чуть качнул головой. — Тут всё очевидно. Он его уничтожит. Я бы не удивился, если бы он решил, что так защищает нас. Он захочет закончить всё сам. Настоящий вопрос в том, почему с ним ушёл Джеймс. — Ну… если Регулус попросил бы его пойти с ним, он бы пошёл, — медленно сказала Лили. — Но Регулус бы не попросил, — тут же возразил Сириус. — Никогда. Я знаю своего брата. Он бы не втянул Джеймса в это, если бы мог этого избежать. Значит, была причина. — Мы ведь так и не узнали, откуда Джеймс знал, где Регулус, когда тот пропал, — тихо произнёс Ремус.       Наступила тяжёлая, гнетущая тишина, пока смысл этих слов доходил до остальных. Пандора уже открыла рот, чтобы заговорить, но её перебил звон — кто-то проходил через защитные чары. Они едва успели выхватить палочки, как в кухню шагнул Альбус Дамблдор, выглядевший совершенно невозмутимым, несмотря на четыре направленные на него палочки. — Ну-ну, — спокойно сказал он. — Без этого. Давайте просто поговорим.

***

      Это было не так уж странно, как Регулус ожидал, — сбегать вместе с Джеймсом Поттером.       Он уже представлял это раньше, правда, совсем мельком. В тех фантазиях было куда больше спокойной жизни в далёкой стране и куда меньше песка в волосах, но всё равно — он думал об этом. Мир становился гораздо проще, когда в нём были только они двое. Забыть обо всём остальном было легко — именно так Регулус и позволял себе так долго держаться за Джеймса, отодвигая всё прочее на задний план.       Было странно уничтожать крестраж, когда Джеймс стоял рядом с ним. Пустынная жара давила сверху, пока Регулус накладывал заклинание без Ремуса у плеча. Странно было поймать взгляд Джеймса, когда огонь погас, — как тот скользнул по лицу Регулуса и тут же отвёл глаза. Регулус помнил прошлый раз: вспышку боли на лице Джеймса, волну горя, что захлестнула его целиком.       Дело было в том, что Регулус знал — он причинил Джеймсу боль, знал, что тот оплакивал его. Но знать — не то же самое, что увидеть. Почувствовать эту оголённую, сырую муку. Регулус Блэк знал, что такое боль. Он знал, как она вцепляется когтями в самые мягкие, тёплые части человека и рвёт, пока от него не остаётся достаточно кусочков, чтобы снова собрать целое. Тьма росла в его костях с самого детства. Это было ему знакомо. Но мысль о том, что Джеймс Поттер чувствовал нечто подобное из-за него… об этом Регулус никогда не задумывался. Как бы ни говорил Джеймс, что любил его, как бы Регулус в целом ни верил в это, по-настоящему он не знал. Не знал до этого момента, когда доказательство стало неопровержимым. Джеймс Поттер переступил ради него все возможные границы. Он оплакивал его — мучительно, неоспоримо, всепоглощающе.       Регулус был любовью всей жизни Джеймса. Когда Лили сказала это вслух, Регулус ответил: — Может быть.       Может быть. Но, так или иначе, это не имело значения — в этом-то и была суть. Раньше не имело. А теперь Регулус боялся, что имеет. Он, чёрт возьми, смертельно этого боялся.       Джеймс помогал Регулусу убирать припасы, собирал дымящиеся останки крестража — и это имело значение. Он внимательно слушал инструкции Регулуса и следовал им без единой ошибки — и это имело значение. Джеймс взял Регулуса за руку без малейшего колебания, полностью доверяя ему аппарировать их куда угодно, и, чёрт, чёрт, чёрт, — это тоже имело значение.       Регулус ненавидел походы. К сожалению, при такой спешке других вариантов почти не было. Старую палатку, которой он когда-то пользовался с Ремусом, они схватили вместе с остальными вещами в доме на Гриммо, и Регулус с трудом подавил раздражение. Джеймс, надо отдать ему должное, воспринимал ситуацию удивительно спокойно. Он ловко принялся ставить палатку, с усмешкой заметив, что в детстве часто ходил в походы с родителями. Регулусу оставалось только слушать его болтовню, пока Джеймс закреплял всё вокруг и даже начал накладывать защитные чары — без единого слова со стороны Регулуса.       Дело было не в том, что Регулус считал Джеймса мягким. Тот много лет участвовал в войне, работал на Орден и видел поле боя. Когда Регулус впервые втянул Ремуса в свою почти самоубийственную охоту за крестражами, он ожидал от него резкости и быстрой адаптации. Ремус оказался стремительным и смелым, первым понял, что Регулус жив, и Регулус вовсе не удивился, как хорошо тот справился с переменами. Но Джеймс был другим — не из тех, кто копает глубже, чем следует, тянет за лишние нити или выходит за рамки, которые ему задали. Кроме… очевидно, Регулус недооценил его.       Разве Джеймс не сделал именно это, когда пошёл за ним? Он нашёл нить, которую лучше было не трогать, потянул — и, несмотря на всё ужасное, что последовало… просто продолжал тянуть. Джеймс не отводил взгляд от правды, не притворялся, будто Регулус — кто-то другой, даже когда считал его мёртвым. Он встретил все острые, уродливые стороны Регулуса лицом к лицу и так и не перестал любить его за то, кем он был, даже если любить его «нельзя». Да, в конце концов он отвернулся — но лишь тогда, когда исчерпал все возможные варианты. Лишь тогда, когда был абсолютно уверен, что Регулус сделал свой выбор. Регулус ненавидел его за это — за то, что он ушёл, сдался, как Сириус и Доркас. Но со временем понял: общий знаменатель во всём этом был один — он сам. Он оттолкнул всех хороших людей в своей жизни, сделал свои выборы — и они были неправильными. Остаток жизни он проведёт, пытаясь сделать другие. Регулус больше не винил Джеймса.       Джеймс — острее, чем кажется. Под тёплой улыбкой и мягкими глазами скрывался человек, способный на всё ради тех, кого любит. Тот, кто переступит любую черту и не испытает ни капли раскаяния, если делает это из любви. А эта любовь — огромная, всепоглощающая, та самая, которой Регулус в детстве завидовал у Сириуса и его друзей, — была направлена и на него тоже. Так же, как на Сириуса, Ремуса или Лили.       Регулус был слишком острым. Слишком, чтобы снова протянуть руку к Джеймсу Поттеру. — О чём ты думаешь?       Регулус моргнул, палатка вновь обрела чёткие очертания. Джеймс зажёг мягкий свет, и, несмотря на всю безнадёжность ситуации, внутри было тепло и уютно. — Что? — Ты так пристально смотришь в стену, что либо палатка чем-то заслужила твою ненависть, либо у тебя что-то на уме.       Регулус повернулся к нему. — Я ненавижу эту палатку, — сказал он. — И я ненавижу походы. — Я знаю, — просто ответил Джеймс.       И почему-то это было почти невыносимо больно.       Ладно, возможно, боль была не совсем по вине Джеймса. Но всё же. Потому что, конечно, он знал. Он знал Регулуса вдоль и поперёк, и это совсем не помогало в попытках сделать так, будто ничего не имеет значения. — Я знаю, что ты знаешь, — резко бросил Регулус, и в его голосе было куда больше горечи, чем следовало. — Рег? — Прости, — тут же сказал Регулус, потирая лоб, где начинала пульсировать головная боль. — Прости, прости.       Он опустил голову в ладони.       Он услышал, как Джеймс поднялся, но не отреагировал, пока тот не оказался рядом. — Скажи мне, — тихо попросил Джеймс. — Это тяжело, — пробормотал Регулус. — Всегда было тяжело. Не думаю, что в моей жизни был хоть один момент, когда это не было просто борьбой за выживание. Я не знаю, когда перестал бороться. — …за выживание? — неуверенно переспросил Джеймс. — Да, — выдохнул Регулус, наконец поднимая взгляд. — Я сдался. — Я помню. — Я знаю, — без злости, просто констатация. — Ты был там. Ты видел, как Регулус Блэк медленно и неуклюже катился вниз. Я потерял себя — в наркотиках, в насилии. Я не мог вынести того, кем стал, и просто… не смотрел. Не думал, не задавал вопросов, не анализировал каждую жестокую, отвратительную вещь, которую делал. А потом в один день что-то щёлкнуло. Мне стало плевать на выживание, но если уж я иду ко дну — я утяну за собой весь чёртов мир. Я хотел сжечь его дотла. Всё, во что меня загнали, всю эту тьму. — И ты почти сделал это, — тихо сказал Джеймс. — Почти… Но не только это я хотел уничтожить. Я хотел, чтобы каждый человек, каждый взрослый, который должен был быть хорошим, страдал. Все знали, какими были мои родители. Профессора знали. Дамблдор знал. И всё равно нас каждый год отправляли обратно. Я был ребёнком. Я не мог защитить себя. А когда смог — я захотел уничтожить их за это. За то, что они меня подвели. Нас подвели.       Регулус сглотнул. — Иногда я сам себя пугаю. Ты этого почти не видел. Эти месяцы, несмотря ни на что, были словно антрактом. Как будто на какое-то время я снова стал просто Регулусом. Но это не так. В первый раз, когда я снова увидел тебя и Сириуса, я сказал, что Регулус Блэк мёртв. Это была ложь. Я сбежал в Италию, спрятался, взял чужое имя, работал тихо. Пытался притвориться. Но в тот день, когда Ремус вошёл и назвал меня настоящим именем, всё кончилось. Я — тот же человек, что принял Тёмную метку в шестнадцать. Тот же трус, что стоял в стороне. Тот же человек, что увидел возможность и решил в одиночку уничтожить Волан-де-Морта. Я думал, что смогу сдержать острые края. Не смогу. И не буду. Я должен сделать всё, что нужно. Мне плевать, что говорит Дамблдор. Войну нельзя выиграть любовью. — Может, и нельзя, — тихо ответил Джеймс. — Но любовь не существует в вакууме. Да, сама по себе она не оружие. Но она толкает вперёд, заставляет делать то, на что иначе не решился бы. Разве не поэтому Ремус пошёл с тобой? — Да. Он сказал, что ему есть что терять. В этом была причина. — А у тебя?       Регулус посмотрел на него. Свет играл в тёмных глазах Джеймса, отражаясь в них, тени скользили по его сильной челюсти. — Мне нечего было терять. — Это правда? — Тогда — да. — А сейчас? — …нет.       Джеймс просто смотрел на него в паузе между словами. Что-то вспыхнуло в его лице и исчезло прежде, чем Регулус успел понять, что это было. Он наклонился ближе, вторгаясь в личное пространство. — Может, как бы глупо это ни звучало, любовь и есть ключ. Возможно, в куда более жестокой форме, чем представлял себе Дамблдор, но всё же. Любовь не всегда тёплая и мягкая. Она не делает тебя слабым. Да, ты тот же человек, что принял метку. Тот же, кто причинял боль. Но ты и тот, кто научил меня, что быть «не в порядке» — это нормально. Ты тот, кто пожертвовал всем ради того, чтобы Сириусу не пришлось. Я не боюсь тебя, Регулус, и того, на что ты способен, если ты не боишься того, что могу сделать я. Тебе позволено злиться. Хотеть разнести весь этот чёртов мир. Но в конце концов только ты решаешь, какие границы переступить, а какие лучше не трогать. Это на твоих плечах, Регулус. Но если ты думаешь, что я сейчас отступлю — ты ошибаешься. — Разве ты уже не отступил? — обвиняюще спросил Регулус. И, возможно, это всё ещё было больным местом между ними. Возможно, он всё ещё винил Джеймса так же, как винил Сириуса. Даже если он никогда бы не заставил их остаться, даже если не хотел бы этого — чувство оставленности всё равно жгло. — Нет, — твёрдо сказал Джеймс. — Я ушёл. Я сдался. И долго об этом жалел. Но что мне ещё оставалось? Я понял, что всё кончено, в тот момент, когда ты отдал мне кольцо. Я не смог бы изменить твоё решение и не мог стоять в стороне, пока ты становишься Пожирателем Смерти. Я знал тебя, Регулус. Я знал — даже когда ты сам этого не знал, — что ты этого не хочешь. Я знал, что однажды ты сломаешься: либо выберешься, либо это тебя убьёт. Я не мог на это смотреть. Не после всего, что уже сделал. Я никогда не отворачивался от тебя. Никогда не притворялся, будто ты кто-то другой. Возможно, ты никогда меня не простишь. Возможно, это было эгоистично. Но я не знаю, что ещё мог сделать. Мы зашли в тупик, Регулус.       И Регулус знал, что это правда. Хотел бы, чтобы нет, но если вернуться назад — что бы он вообще изменил? Истина была в том, что они застряли. С того самого момента, как Регулус взял Джеймса Поттера за руку на квиддичном поле. Да что там — ещё раньше. С того дня, когда Сириус Блэк сел в поезд до Хогвартса и оказался в купе с Джеймсом. Нить уже была там. Тянулась, скручивалась, резала, прочно вплетённая между ними. Она втягивала Регулуса в орбиту Джеймса. Втягивала его в войну, в охоту за крестражами, втягивала Ремуса в его жизнь, а потом каким-то образом и Лили. Потом вернулись Джеймс и Сириус, и все они оказались безнадёжно, необъяснимо перепутанными друг с другом.       Регулус думал: возможно, с самого рождения, жестоко брошенный в этот мир, в объятия родителей, которые никогда по-настоящему его не любили, он уже был обречён трагически влюбиться в Джеймса Поттера. Возможно, даже если бы он ушёл тогда с поля, они всё равно нашли бы дорогу друг к другу.       А может… может, где-то был мир, в котором этого не случилось. Где Джеймс никогда не посмотрел в его сторону. Где Регулус был с кольцом на пальце, когда вошёл в ту пещеру, и не вышел из неё. Может, спустя десяток-другой лет кто-то нашёл бы тот поддельный медальон с запиской — и не имел бы ни малейшего понятия, кем он был. Не знал бы, что его тело гниёт на дне того озера.       В этом мире, однако, Регулус не смог отвернуться, когда Джеймс улыбнулся ему. Не смог сделать ничего, кроме как позволить себе болезненно запутаться в нити, что висела между ними. — Мы… — наконец сказал Регулус, и вот оно. Тонкая щель, ниточка принятия между ними. — Мы сделали всё, что могли. Ты — и я тоже. Ты не мог остаться, а я не мог просить тебя об этом. Я не мог уйти, Дамблдор не стал бы мне помогать, родители никогда не позволили бы себе остаться без наследника, а я никогда не позволил бы Сириусу вернуться назад. Мы были детьми… — его голос сорвался на последнем слове. — Мы были детьми и сделали всё, что могли.       Глаза Джеймса блестели, он кивнул, тяжело сглотнув. — Да. Мы были.       Регулус не знал, чего ожидал услышать дальше, но уж точно не тех слов, что сорвались с губ Джеймса. — Я знаю, что ты меня любил. — Я… — Регулус застыл. — Ну… я всегда думал, что ты, должно быть, знал, — слабо сказал он, стараясь игнорировать тяжёлые удары сердца. — Нет, — жёстко сказал Джеймс, стиснув челюсть. — Я знаю.       Регулус моргнул, не понимая, что он имеет в виду. — Я прочитал твоё письмо, — продолжил Джеймс, в его голосе мелькнула вина. — Я правда не собирался подглядывать. Сириус отправил меня искать тебя, я зашёл в твою комнату, а оно лежало на кровати.       Регулус замер. Письмо. — Ты его прочитал… — повторил он в ужасе. — Прости, — слабо сказал Джеймс. — Но… и нет, не прости. Потому что я знал — ты никогда бы не сказал мне этого вслух. А мне нужно было это услышать. Мне нужно было знать. Нужно было знать, что ты меня любил. — Я не понимаю, что это меняет, — Регулус скрестил руки. — Ты и так это знал, в какой-то мере. Даже если я отказывался говорить. Что меняют слова «я тебя люблю»? — Скажи это.       Регулус моргнул. — Скажи что? — Скажи, что ты меня любил. — Я люблю тебя.       Теперь очередь Джеймса была застыть. — Я… я сказал «любил». Регулус, я сказал — «любил». — Тебе бы больше понравилось, если бы я сказал именно так? — Ты бы это имел в виду? — Да. Но я имел в виду и то, что только что сказал. — То есть ты любишь меня? — Я люблю тебя. — В настоящем времени? — В настоящем, — тихо подтвердил Регулус.       Джеймс выглядел так, будто не мог решить — он расплачется, его стошнит или он просто поддастся и поцелует Регулуса до потери дыхания. В итоге он не сделал ни одного из этих вариантов. Его искажённое выражение лица немного смягчилось, он отодвинулся, встал и вернулся к своему спальному мешку. Взмахом палочки он погасил мягкий свет.       И только когда темнота накрыла их, Регулус едва различил шёпот: — Я тоже тебя люблю.       В настоящем времени.

***

      Никто на самом деле не знает, что говорить, когда кто-то умирает. Почти не имеет значения, в который раз это происходит и насколько ты к этому привык. А ты привыкаешь — да. Как бы абсурдно это ни звучало, когда война становится повседневной жизнью, смерть тоже становится повседневной. Счёт тел растёт, пока это перестаёт быть чем-то постижимым. Пока теряет смысл. Просто тела — не люди, не живые существа с жизнями, мечтами и теми, кто их любил. Просто трупы, которые добавляют в список потерь.       И всё же всегда есть эта пауза — самый краткий миг тишины, потому что никто не знает, что сказать. А потом, из-за частоты таких новостей, разговор продолжается дальше.       Лили — нет.       В ушах звенело, комната кружилась. Дамблдор продолжал говорить, но слова не пробивались сквозь головокружение, сквозь свободное падение её сердца. Нет, Лили не двигалась. — Лилс? — Ремус осторожно подтолкнул её, его голос едва превышал шёпот.       Лили не могла дышать. Не могла даже покачать головой или повернуться к другу. Она не могла прожить ни секунды дольше, потому что Мэри Макдональд была мертва. Мертва.       Она встала — стул громко заскрежетал по каменному полу кухни дома на Гриммо, 12. Ремус протянул руку, пытаясь удержать Лили, когда она вышла. Дамблдор остановился, его голубые глаза следили за ней, но никто её не остановил. Никто не сказал ни слова.       Или, возможно, сказали — Лили не слышала сквозь крик в голове. Мэри была мертва. Прекрасная, дерзкая, невероятная Мэри. Мэри, которую Лили считала спасшейся. Мэри, которой удалось жить своей жизнью вдали от смерти и разрушений магической Британии. Мэри, о которой Лили просыпалась каждое утро с мыслью, что она в безопасности.       Её выследили в Калифорнии, где она работала маггловской учительницей — так сказал Дамблдор. Убили в конце лета, давным-давно. Она была мертва уже несколько месяцев, а Лили не знала.       Лили не могла дышать. Она рухнула на колени в прихожей, доползла до подножия лестницы и села, задыхаясь, выдыхая воздух рваными рывками. Ей нужен был Джеймс. Всплыло странное воспоминание — вспышка его горя, как он падал на пол в этом же самом доме. Он бы понял. Даже если потеря Мэри для Лили была не тем же, чем потеря Регулуса была для Джеймса — он бы понял.       А может, и тем же. Разве Лили не любила Мэри каждой частью себя? Разве не держалась за воспоминание о ней годами?       Мэри была одной из первых магглорожденных, которых Лили встретила в свой первый день в Хогвартсе, когда она совершенно не понимала магический мир и боялась быть брошенной в него с головой. Мэри ворвалась в купе поезда с улыбкой, без всяких церемоний плюхнулась на сиденье напротив Лили. — Привет, я Мэри, — сказала она. — Ты вообще понимаешь, что здесь происходит? Потому что кто-то говорил о каком-то безумном распределении, и я сейчас сойду с ума. В моей семье нет магов. Это был шок, когда в нашу кухню влетела сова. — О, — моргнула Лили. — Я Лили, в моей семье тоже нет магов. Хотя я прочитала, что немагических людей называют «магглами». Думаю, у моей сестры тоже почти случился сердечный приступ, когда пришло письмо — она так кричала…       Мэри широко ухмыльнулась: — Отлично, значит, я нашла единственного нормального человека в этом поезде. — Думаю, для них это нормально…       Мэри задумалась. — Господи, мы что, станем такими же странными волшебниками, как все они? Мне плевать, насколько магия крутая, я не собираюсь отказываться от своих пластинок. Как думаешь, у волшебников есть пластинки? — Может… волшебные пластинки, — нахмурилась Лили. — Но мы же всё равно будем ездить домой на каникулы, нас не отрежут от нормального мира полностью. — Верно. Всё это, конечно, круто, но я люблю свою обычную жизнь.       Дверь купе открылась, и внутрь заглянула светловолосая девочка, нерешительно остановившись, поняв, что место занято. — О, заходи! — Мэри не колебалась ни секунды. — Я Мэри, это Лили. Хочешь сесть с нами? Как тебя зовут? Ты тоже первокурсница? У тебя в семье есть маги? — О… — девочка выглядела явно обрадованной приглашением, но немного ошарашенной допросом. — Я Марлин. Я тоже первокурсница. В моей семье все волшебники, у меня уже три брата учатся в Хогвартсе. — Правда? Тогда ты знаешь, что за распределение? Потому что я вообще не знаю никакой магии и боюсь, что у меня всё будет ужасно. — О, не переживай, — сказала Марлин, садясь и поправляя длинную косу. — Никто ещё не умеет колдовать, если только ты не из очень богатой чистокровной семьи — у них бывает частное обучение. Но таких семей немного. — Так что это за распределение? — с любопытством спросила Лили. — Братья говорили, что надо драться на дуэли, но мама сказала, что они врали. На самом деле ты надеваешь шляпу, и она знает, в какой факультет ты подходишь. — Шляпу… — с сомнением повторила Мэри. — Говорящую шляпу, — уточнила Марлин, словно это что-то меняло. — Ну, это лучше, чем дуэль или что-то такое, — пожала плечами Мэри, бросив на Лили весёлый взгляд. Они были двумя магглорожденными — вместе против всего мира.       Так было всегда. Когда всех троих распределили в Гриффиндор, они стали неразлучны. И, конечно, Лили любила Марлин так же сильно, но с Мэри это было иначе.       С Мэри всегда будто между ними была натянутая проволока. Не имело значения, где они и что происходит — они всегда находили друг друга, вставали рядом, ловили взгляды в разговоре. Один взгляд, приподнятая бровь — и целая история становилась понятной без слов. Между ними всегда было что-то напряжённое и несказанное. Лили никогда не касалась этого — её пугало. Теперь у неё больше никогда не будет шанса, и мысль об этом была такой болезненной, что Лили хотелось зажмуриться и закричать.       Она осталась одна. Марлин, Доркас, Мэри… все мертвы. Осталась только Лили.       Только она…

***

      Сириус посмотрел на Ремуса, когда Лили вышла, не зная, стоит ли идти за ней, но Ремус быстро покачал головой. — Дай ей минуту, — прошептал он.       Новость о смерти Мэри была сокрушительной. Все они думали, что ей удалось выбраться, но Лили всегда была с ней особенно близка. Они существовали в каком-то пространстве, которое Сириус никогда до конца не понимал: они просто чувствовали друг друга без слов. Он знал, что Лили ужасно по ней скучала, но все они также знали — так было лучше. Они радовались, что хотя бы кто-то смог уйти от войны почти невредимым.       Как оказалось — нет.       Дамблдор не вдавался в подробности, лишь сказал, что за Мэри охотились целенаправленно. Это напомнило Сириусу слова Пандоры — о том, как она пыталась уехать из Британии, но её нашли. Это была охота. Целенаправленная. Пожиратели смерти больше не просто боролись за власть — они выбирали конкретных людей и уничтожали их одного за другим, всех, кто мог встать у них на пути.       Но всё это казалось мелочью по сравнению с тем, что происходило сейчас.       Выходило, что Джеймс их предал.       Или нет… не совсем.       Полгода назад Сириус именно так бы это и воспринял: Джеймс сдал их Дамблдору и сбежал. Но он сделал это, чтобы спасти жизнь Регулуса. Как Сириус мог его за это винить?       После примирения у Сириуса было несколько долгих разговоров с Ремусом. В одном из них Ремус спросил, что бы Сириус сделал на его месте. Первым делом он, вероятно, врезал бы Регулусу по лицу. Вторым — поступил бы ровно так же, как Лунатик. Если бы у него был шанс защитить тех, кого он любит, если бы он мог положить конец войне — конечно, он бы ухватился за него, даже если бы ради этого пришлось отвернуться от близких. Это была бы жертва, на которую он пошёл бы. И пусть Сириусу хотелось верить, что он никогда бы не лгал и не манипулировал, правда заключалась в том, что он не мог знать этого наверняка. Никогда не знаешь, как поведёшь себя, пока не окажешься в такой ситуации. И, вопреки чужому мнению, Сириус был достаточно взрослым, чтобы это признать.       Так что, как бы он ни злился, Джеймса он не винил.       Тем не менее ситуация всё равно бесила его до предела — особенно потому, что Дамблдор привёл весь Орден Феникса в дом его детства и настоял на том, чтобы они объяснили, что именно делали и что нашли. По крайней мере, Дамблдор не считал их предателями и до сих пор был предельно корректен. — …так что вы можете понять, что со стороны Волан-де-Морта произошло обострение...       Сириус пытался слушать Дамблдора, но это было тяжело. Тяжело, когда Лили всё ещё в соседней комнате. Когда рука Ремуса лежит у него на бедре, а сжатая челюсть выдаёт, что тот изо всех сил сдерживается, чтобы не перевернуть стол. Тяжело, когда весь Орден сидит на кухне его семейного дома (хотя, если честно, это его не так уж и расстраивало — Сириус был уверен, что его мать сейчас переворачивается в могиле). И особенно тяжело потому, что напротив сидела Андромеда и пристально на него смотрела.       Сириус не разговаривал с ней годами — с тех самых пор, как Регулус умер… или, вернее, якобы умер. Он не смог с этим справиться, не смог постоянно сталкиваться с напоминаниями о семье, поэтому перестал отвечать на её письма, а она не настаивала. У Энди была маленькая дочь, и она редко принимала активное участие в Ордене, так что они не виделись много лет. Сириус задумался, сказали ли ей вообще, что Регулус жив. Судя по её расширившимся глазам — нет. — За последний год между нами произошёл раскол, — продолжал Дамблдор. — Это разочаровывает, но, увы, ожидаемо. Это война. Люди идут на отчаянные поступки, когда ставки достаточно высоки. Поэтому, как бы ни хотелось вам искать виноватых, напомню: мы все боремся за одно и то же. Сейчас вы в курсе почти всех обстоятельств, так что я перейду к истинной причине, по которой собрал вас здесь. В прошлом году я поручил Ремусу Люпину исследовать для меня тёмную магию, известную как крестражи. Я полагал, что Волан-де-Морт использует их, чтобы обрести бессмертие.       Ремус поёрзал на месте, и Сириус накрыл его руку своей. Ремус тут же перевернул ладонь и переплёл их пальцы под столом, а Сириус ободряюще сжал их. — Вскоре после этого он покинул дом, оставив свою работу. Некоторые из вас присутствовали, когда он вновь объявился, и тогда произошла стычка. К сожалению, обсудить что-либо мы не успели — он снова исчез, вместе с Регулусом Блэком, бывшим Пожирателем смерти, которого на тот момент считали погибшим.       Андромеда замерла, её глаза слегка расширились. Значит, она не знала. — Я хочу дать Ремусу возможность объяснить ситуацию и надеюсь, что мы все выслушаем его с открытым разумом. Сейчас как никогда важно сохранять единство, несмотря на различия.       Ремус крепче сжал руку Сириуса, но внешне никак не выдал своего волнения и выпрямился. — Да, — медленно начал он. — Я знаю многих из вас много лет и всегда высоко вас ценил. Надеюсь, раньше это было взаимно. За последний год вы могли начать считать меня предателем. Я покинул Орден, лгал и манипулировал. Я ясно скажу одно: мне жаль, что мои действия причинили боль, но я не жалею ни о чём из того, что сделал. Когда я начал изучать крестражи, я нашёл записи Регулуса Блэка, которого считал мёртвым. Мы не были знакомы, учились в разные годы и в разных факультетах, но я начал копать глубже, поняв, что у него есть знания о крестражах — о том, о чём знают единицы. След привёл меня в Италию, где я нашёл Регулуса — живого и скрывающегося. И очень быстро узнал, к своему удивлению, что он перешёл на другую сторону, украв крестраж прямо из-под носа Волан-де-Морта, когда ему было всего восемнадцать. Он согласился помочь мне, но взамен я должен был поклясться кровной клятвой никому не говорить, что он жив. — Есть способы обойти кровные клятвы, — резко сказал Грюм. — Есть. Но будьте уверены: Регулус Блэк — гений. Я только что сказал вам, что он в одиночку украл крестраж, инсценировал собственную смерть и скрыл своё существование от Пожирателей смерти. Насколько мне известно, они до сих пор не знают, что он жив. Я пытался — в его заклятиях не было ни одной лазейки.       Грюм выглядел неубеждённым, но Дамблдор поднял руку. — Давайте позволим Ремусу продолжить. — Я согласился работать с Регулусом. Я ему не доверял и даже не любил его, но сделал выбор. Я увидел шанс получить преимущество в войне и воспользовался им. И не жалею. Без Регулуса я бы никуда не продвинулся. Он знал о крестражах многое, а главное — он знал, что у Волан-де-Морта их больше одного. Мы предположили, что их семь. Для ясности: чтобы создать крестраж, нужно расколоть душу, а для этого требуется убийство, невообразимые деяния. Волан-де-Морт сделал это не один раз, а семь. Да, я не доверял Регулусу, но был готов работать с ним. В такие времена нужны крайние меры. У него уже был один крестраж, нам оставалось найти остальные шесть и понять, как их уничтожить. — Задача не из лёгких, — заметил Артур Уизли, а Молли рядом с ним посмотрела на Ремуса с подозрением. — Нет. Но у нас уже была зацепка. Крестражом, который нашёл Регулус, был медальон Салазара Слизерина. Он также знал, что у Волан-де-Морта есть чаша Хаффлпафф, так что логично было предположить, что есть и предметы от двух других основателей. Регулус также был уверен, что у Волан-де-Морта есть дневник, превращённый в крестраж. Мы выяснили, как их уничтожать, и начали охоту — один за другим. — Да, ты украл у меня меч Гриффиндора, — заметил Дамблдор, почти с улыбкой. — Эм… да, простите. Но мы знали, как его использовать, так что он был в надёжных руках. — Итак, — кивнул Дамблдор, — у вас есть меч и медальон. Сколько крестражей осталось? — Один.       Даже Дамблдор был потрясён. — Вы уничтожили шесть крестражей? — Пять. Один ещё был — у Регулуса. Полагаю, к этому моменту он уже уничтожен. Он не любит тянуть время. — Где он? — резко спросила Молли. — Я не вижу его здесь. И всего минуту назад ты говорил, что не доверял ему, а теперь он разгуливает с таким артефактом без тебя? — Я не доверял ему. Год назад. С тех пор я провёл с ним почти каждую минуту своей жизни и отдал бы за Регулуса Блэка жизнь. Понимаете? Я доверяю ему полностью. У вас нет причин доверять ему — он был Пожирателем смерти. Но он отвернулся, едва не погиб, поступив правильно. А когда выжил — чудом, подчёркиваю, — он потратил следующие годы, делая всё возможное, чтобы остановить Волан-де-Морта. — Я понимаю, что ты ручаешься за Регулуса, Ремус, — сказал Дамблдор. — Но я должен спросить: где он сейчас? И, к слову, где Джеймс Поттер?       Сириусу не понравился его взгляд — слишком проницательный. — Регулус охотится за последним крестражем, — просто ответил Ремус, словно его отсутствие было совершенно естественным. — А Джеймс? — Пошёл с ним.       Ремус не стал ничего объяснять, и Сириус решил, что это потому, что единственное объяснение заключалось в том, что Джеймс безумно, отчаянно влюблён в Регулуса. И, к слову, Сириус уже не был этим так уж возмущён… ну, ладно, может, его всё ещё слегка мутило от этой мысли, но он над этим работал. Во всяком случае, желание проклясть их обоих заметно ослабло — уже прогресс. — По собственной воле? — подозрительно спросил Грюм. — Да, — жёстко ответил Ремус. — Послушайте, зачем мы все здесь? Если вы собираетесь меня допрашивать, то давайте без любезностей. А если нет — хватит ходить по кругу. Регулус хочет покончить с Волан-де-Мортом не меньше нашего. Разница лишь в том, что он действительно что-то с этим сделал. — Простите, но я помню его по школе, — вмешалась Эммелина Вэнс. — Он был редкостным засранцем и, чёрт возьми, Пожирателем смерти! Мы не можем этого забыть! — Мистер Люпин прав, — раздался голос Макгонагалл. Она редко появлялась на собраниях Ордена и ещё реже говорила, так что её слова заставили всех насторожиться. — Я не знала Регулуса Блэка лично, но помню его учеником. Тихий, целеустремлённый, и он никогда не мог спокойно относиться к насилию, если считал его неоправданным. Я прекрасно помню, как он однажды отказался превращать мышь, боясь причинить ей боль. Я не оправдываю и не забываю того, что он вступил к Пожирателям смерти. Но я также не забуду, что он ушёл от них. Он передавал нам информацию и, как мы теперь знаем, годами пытался уничтожить Волан-де-Морта. Союзников у нас почти не осталось. Мы проигрываем — и давно. Так кто мы такие, чтобы протестовать, если он сейчас охотится за последним крестражем? — Да, да, благодарю вас, Минерва, — спокойно сказал Дамблдор. — Истина в том, что Волан-де-Морт хочет окончания войны так же сильно, как и мы. Он хочет победы. Мы видим это по росту смертей за последние месяцы. Пожиратели смерти методично убирают людей — бывших членов Ордена, их знакомых и даже таких, как миссис Лавгуд, — он кивнул Пандоре, — которые раньше вообще не были связаны с Орденом, но были сочтены угрозой просто потому, что не встали на сторону Волан-де-Морта. Скоро в безопасности не будет никто. Всех заставят поклясться в верности или умереть. Удар будет масштабным и скорым. Осталось лишь одно место, над которым у Волан-де-Морта нет власти… — Хогвартс, — пробормотал Ремус, и его глаза потемнели от осознания.       Все за столом напряглись при этом слове. Хогвартс был единственным, что Ордену до сих пор удавалось удерживать. У них всё ещё оставалось небольшое влияние в Министерстве и несколько людей в Гринготтсе, но в целом большинство ключевых институтов полностью контролировались Волан-де-Мортом и его Пожирателями смерти. — Да, — подтвердил Дамблдор. — Это лишь вопрос времени, и с учётом эскалации и возросшей активности Пожирателей смерти я боюсь, что это время может наступить совсем скоро. Мы должны быть готовы. — Если Регулус найдёт и уничтожит последний крестраж, мы сможем убить Волан-де-Морта, — сказал Ремус. — У вас есть способ связаться с ним? — Нет, — солгал Ремус, намеренно не отводя взгляда от директора, и Сириус знал: они думают об одном и том же. Зеркало было у Джеймса… — Я уверен, Регулус сам выйдет с нами на связь, когда сможет.       Дело было в том, что Сириус знал — так же, как и Джеймс, — что, как бы ни уверял старый директор, будто они на одной стороне, это было не совсем так. Уже одних споров о том, что Регулус вообще продолжает существовать, было достаточно, чтобы понять: будь он здесь сейчас, всё закончилось бы некрасиво. Джеймс наверняка это понимал, и Сириус без труда мог представить, как его лучший друг, даже выдав Ордену их местоположение, всё равно прилагает усилия, чтобы держать Регулуса подальше от рук Дамблдора.       Сириус зацепил щиколоткой ногу Ремуса под столом, пока Дамблдор пристально разглядывал его, выискивая хоть малейший признак лжи. Ремус не дрогнул, почти не моргнул под этим тяжёлым взглядом. В груди Сириуса внезапно вспыхнула волна гордости — за то, каким сильным и несгибаемым стал Ремус Люпин. Он вспомнил их первую встречу: Ремус был тихим, просто наблюдал за всем вокруг. Он никогда не был робким — даже в одиннадцать лет он не стеснялся огрызаться, если Сириус его задирал. Но с другими людьми, особенно со взрослыми и авторитетами, он чаще опускал голову и предпочитал не сопротивляться. Конечно, Луни изменился с детства, но даже сейчас Сириус видел, как сильно он вырос за последний год. В нём появилась внутренняя устойчивость, твёрдость убеждений. Он не моргнул под взглядом человека, которому когда-то верил, что обязан всем. — Ну что ж, этим мы займёмся, когда придёт время. Сейчас нам нужно сплотиться, держаться вместе…

***

— Странно снова быть в этом доме, да?       Сириус не вздрогнул — он услышал едва заметный скрип половиц. То, что большинство людей не заметили бы, но выросший на Гриммо, он научился чувствовать каждый звук этого дома. Быть застигнутым врасплох значило быть в опасности, и Сириус научился никогда не терять бдительность. Регулус, в частности, специально расшатал половицы перед своей дверью, чтобы они скрипели достаточно громко и предупреждали о приближении кого бы то ни было. От этой мысли у Сириуса болезненно сжалось в груди. Его внезапно накрыла осознанность того, насколько ужасно было, что ребёнку Регулусу пришлось создавать самодельную сигнализацию. Как отвратительно, что им вообще пришлось учиться таким трюкам, чтобы выжить. — Хочешь верь, хочешь нет, я видел вещи и постраннее, — ответил Сириус. — Например, возвращение твоего брата с того света? — В том числе. Думаю, к этому моменту я уже невосприимчив к шоку.       Андромеда лишь негромко хмыкнула, переступая порог комнаты Регулуса. — Здесь почти ничего не изменилось с тех пор, как он был ребёнком, — заметила она. — Нет. Этот дом — как законсервированный, разлагающийся труп всего худшего, что когда-либо сотворила семья Блэков, — пробормотал Сириус, глядя на закат за окном. Он знал, что Регулус был здесь совсем недавно, но, вопреки своей привычке, не задёрнул шторы. Сириус задумался, было ли это важно. Не было ли это символом перемен в его младшем брате, концом очень долгой и мучительной главы их жизни. — Значит, ты его видел? Ремус не слишком подробно объяснял, как вы все здесь оказались. — Рега? — Сириус отвернулся от окна и посмотрел на кузину. — Да, я его видел. — Какой он сейчас? — Всё ещё просто Регулус… и всё же нет. Умный, язвительный, настоящая заноза. Он стал темнее, жёстче, как будто весь изношен по краям. Но он всё ещё мой брат — несмотря ни на что. Наверное. Или я только учусь это принимать. — Хорошо, — тихо сказала Энди, в её глазах плескалась старая печаль. — Я всегда надеялась, что он сможет отвернуться от всего этого. Долгое время я думала, что он вырастет не таким, как они… но твои родители слишком глубоко в него вцепились. — Да, но недостаточно глубоко. Этот парень — сила, с которой придётся считаться. — Я слышала. Я рада, что вы помирились. — Я тоже, — признался Сириус. — Забавно, что осталось от Блэков, правда? — Хм, — согласилась Андромеда. — Это ещё мягко сказано. Мы с тобой — в Ордене, Регулус почти в одиночку пытается свалить Волан-де-Морта. Беллатрисса — его главная сторонница, Цисса — опустив голову, покорная, делает всё, что скажет её отвратительный муж. Забавно, как нашу семью разорвало пополам. — Ты скучаешь по ним? По Циссе и Белле? — Каждый день, — призналась Андромеда. — Беллу я потеряла давно. Она всегда была жестокой, немного безумной — ты и сам знаешь. Но когда-то в ней была мягкость. Она была моей сестрой, и я любила её и, наверное, всегда буду, несмотря ни на что. Но для меня она потеряна — безвозвратно. Она выбрала свой путь и наслаждалась им. Цисса — другая. Думаю, она больше похожа на Регулуса. У них ведь была особая связь, правда? Нарцисса никогда по-настоящему этого не хотела, но и не отказывалась. Ей было проще улыбаться и держать голову опущенной, позволять насилию происходить вокруг, пока она сама в безопасности. Она устроилась так, чтобы никогда не быть той, кто убивает или причиняет боль, но и отвернуться от этого она тоже никогда не сможет. Для неё важнее всего — выжить. Если бы обстоятельства сложились иначе, она могла бы стать как Регулус, выбраться. Но она никогда бы не стала бороться — ни так, ни эдак. — Иногда я до сих пор не могу поверить, что Регулус ушёл, — тихо сказал Сириус. — Я всегда знал, что у него не хватит ни сил, ни решимости для всего этого, но думал, что он будет тянуть до тех пор, пока его это не убьёт. Когда он умер… я решил, что это просто логичный конец. Я винил его за то, что он не боец — не такой, как ты или я. Мы выгрызали себе путь зубами и когтями, а Регулус опускал голову и терпел. И я даже не удивился — я годами примирялся с этим, принимал. Я выстроил образ брата: бесхребетного, трусливого, готового делать всё, что скажут мама и папа, любой ценой… а потом — бац — он врывается обратно в мою жизнь с моим же парнем под руку, решив закончить войну одним лишь своим блестящим умом и упрямством. Я всегда знал, какой Регулус в глубине души, так же как знал, что Цисса не по-настоящему гнилая, что она не хочет всего этого… но это не имело значения. Если я чему-то и научился, так это тому, что обстоятельства меняют всё: они делают хороших людей плохими, а плохих — хорошими. Мы все просто пытаемся выжить, нас швыряет волнами войны и боли… Я всегда считал себя таким непохожим на брата, но чем старше становлюсь и чем внимательнее смотрю на него, тем больше понимаю — мы не так уж различны. В итоге мы всё равно оказались в одном и том же месте… — Как ты думаешь, что это было? — Андромеда подошла ближе, нахмурившись — лицо всё ещё напоминало Беллатриссу, но было мягче, добрее. — Ты прав, это и правда выглядит логичным финалом… но что именно позволило Регулусу это сделать? Что в нём сломалось? Почему он оказался другим, не как Нарцисса?       Сириус задумался. — Ты сказала, что Цисса готова на всё, лишь бы выжить… — начал он. — Думаю, Регулус просто перестал хотеть жить. Он как-то сказал, что ему больше нечего терять. Ему было всё равно, выживет он или нет. Думаю, он выжил лишь по чистой, глупой случайности — он не должен был. Когда у тебя нет желания жить, а цена отказа — смерть, это перестаёт иметь значение. Это больше не риск, потому что он, как и я, знал: в конце всё равно ждёт смерть. Рано или поздно что-то должно было сломаться — он не был для этого создан. А недавно я понял, что ему всё-таки не всё равно. Ему всегда было не всё равно, как бы он ни притворялся. Это нельзя изменить. Так что он рискнул. И вот мы здесь. — Я не думаю, что Цисса когда-нибудь на это пойдёт, — с грустью сказала Энди. — Единственное, ради чего я могла бы представить, что она отвернётся от всего этого, — её сын. Боюсь, я потеряла её так же, как потеряла Беллу. — Она это сделала, — быстро возразил Сириус. — Ремус сказал мне, что она помогла им пробраться в поместье Малфоев в обмен на защиту для своего сына. Я не говорю, что она когда-нибудь отвернётся окончательно, тем более перейдёт на другую сторону, но я знаю: в ней всё ещё есть то, что было той самой сестрой, которую ты любила. Её сердце было разбито, когда ты ушла, я помню — я часто ловил её взгляд на том месте, где твоё имя выжгли с гобелена. Она буквально болела от этой утраты. Она всегда любила тебя — и я не думаю, что это изменилось, несмотря ни на что из того, что она сделала.       Энди, казалось, не знала, что с этим делать, и на мгновение они просто стояли в маленьком пятне солнечного света в нетронутой детской спальне Регулуса, дыша неглубоко, словно пыль могла их задушить. Словно она могла утянуть их обратно — в другое время, на десяток лет назад: семьи внизу, тени в каждом углу, тянущие к ним пальцы каждый раз, когда они проходят мимо. Пытающиеся утянуть их вниз, удержать здесь, в этом холодном, жалком доме, заставить ещё сотню лет захлёбываться пылью собственных преступлений. Их призраки — навсегда застрявшие здесь, неспособные уйти дальше.       Сириус отступил на шаг, пыль закружилась в солнечном свете. Они были взрослыми. Оба их родителя были мертвы. В этом прогнившем старом доме они остались единственными Блэками. — Я рада, что мы оба дошли до этого момента, — тихо сказала Андромеда. — Я рада, что Регулус жив. — Я тоже, — прошептал Сириус, и, по правде говоря, что ещё тут можно было сказать?