Наперекор луне

      В субботу утром Римус проснулся задолго до своих однокурсников со знакомыми болями, пронизывающими всё тело. Сегодня ночью будет полнолуние, и он находился в сотнях километрах от дома — далеко от матери с её нежным голосом, горячим чаем и ароматными солями для ванны. Ему пришлось довольствоваться горячим душем в маленькой душевой кабинке в общежитии и кружкой шоколада в шумном Большом зале. Он изо всех сил старался скрыть своё недомогание от членов своего факультета, но это было гораздо легче сказать, чем сделать.       — Ты в порядке? — спросил Сириус, когда Римус проходил через гостиную Гриффиндора, чтобы вернуться в постель. — Ты выглядишь неважно.       — Я в порядке, — солгал Римус. — Просто немного устал — мало спал прошлой ночью.       Та же ложь успокоила Джеймса, который как раз вставал, когда Римус забрался обратно в постель. Он сжался под одеялом и дремал урывками, пока мог.       В полдень, охваченный мучительно настойчивым желанием съесть чего-нибудь холодного с металлическим привкусом, он вернулся в Зал. Различные запечённые и жареные блюда вызвали у него лёгкую тошноту, поэтому он отломил кусок от сэндвича, смахнул помидоры в сторону и жадно откусил большой кусок ростбифа. Однако во рту он оказался на вкус как пепел, и он не смог его доесть. Он попробовал кусочек курицы и два куска пирога с мясом и почками, но они были такими же невкусными. Он удовольствовался половиной стакана тыквенного сока, который показался гораздо более приторным, чем должен был быть. Затем, несмотря на настойчивое урчание в животе, он был вынужден покинуть зал, полный неприятных запахов.       Не желая возвращаться в Гриффиндорскую Башню, где он рисковал столкнуться с ещё более неудобными вопросами, он сразу же направился в больничное крыло. Мадам Помфри была там, когда он пришёл. Она оторвала взгляд от полотенец, которые складывала, и с улыбкой приветствовала его. Он почувствовал такое облегчение, увидев сочувствующего взрослого, что буквально побежал к ней.       — Ну что ж, Римус, — ласково произнесла она, — Пойдём, и мы обо всём позаботимся. Ты совсем неважно выглядишь, бедняжка.       Она потянулась, чтобы потрогать его лоб, который, как он знал, должен был быть тёплым, несмотря на то, что он чувствовал себя ужасно замёрзшим. Лихорадка была обычным явлением до и после трансформации, хотя ему обещали, что некоторые оборотни со временем вырастают из неё. Он уже был одет в самую старую из своих домашних мантий, так что ему не нужно было переодеваться, прежде чем лечь на небольшую белую кровать в маленькой отдельной палате в стороне от главного отделения. Мадам Помфри разговаривала с Римусом, пока давала ему настойку пиретрума и острое на вкус зелье.       — Что ж, твои родители рассказали мне, как ты обычно трансформируешься. Ты справишься сам, правда, дорогой? — ласково спросила она.       — Я должен, — несчастно пробормотал он, чувствуя себя замёрзшим, напуганным и готовым расплакаться. — Я хочу домой! — сказал он, внезапно потеряв решимость.       — Ну что ты, Римус, ты это серьёзно? — спросила она печальным голосом.       В голове пронеслись образы: боль, жестокость, шум и ужасное утро после…       — Да! — подтвердил он. — Да, я серьёзно!       — Тебе не нравится школа, дорогой? — поинтересовалась мадам Помфри.       — Даже не знаю, — несчастно признался он.       — Ну, ты ведь знакомишься с новыми людьми и заводишь новых друзей, не так ли? — спросила она.       — Вроде того. Не совсем. — Он подумал о Джеймсе, который боролся за его внимание, просто чтобы досадить своему сопернику, а затем вспомнил Сириуса в совятне, говорящего, что, по его мнению, Римус неплох. — Может быть, — тихо поправился он.       — Что ж, прошло всего два дня — тебе нужно дать этому время. И ты имеешь такое же право на надлежащее образование, как и любой другой. Разве тебе не нравятся занятия? — спросила она.       — Некоторые из них, — прошептал Римус.       — Вот видишь? Так что, тебе не кажется, что ты должен дать Хогвартсу шанс? Ты мог бы быть очень счастлив здесь, я это знаю, — она нежно улыбнулась и протянула ему носовой платок, которым он промокнул глаза. Она взбила подушку у него под головой и укрыла одеялом. Эти маленькие проявления доброты успокоили Римуса, и узел в животе немного ослаб.       — Профессор Дамблдор, конечно, придумал очень умное решение, — говорила теперь мадам Помфри. — Когда все будут ужинать, мы с тобой выйдем и устроим тебя в твоём убежище. Я вернусь после того, как луна сядет, чтобы позаботиться о тебе. Завтра у тебя будет целый день, чтобы отдохнуть, а в понедельник посмотрим, как ты будешь себя чувствовать — тебе не придётся возвращаться на уроки, если ты не будешь готов. Это тебя устроит, дорогой?       Римус покорно кивнул головой.       — Хороший мальчик. А теперь постарайся немного поспать, я разбужу тебя, когда придёт время.

~discidium~

      Римус не смог сдержать тихий стон ужаса, когда мадам Помфри разбудила его. Его голова гудела, и его мучила жгучая жажда. Однако матрона, похоже, предугадала его потребность — она принесла ему стакан прохладной воды и аккуратно нарезанный апельсин. Римус с радостью выпил воду, но от запаха фрукта у него скрутило желудок, и он снова захотел чего-то волокнистого и металлического.       Мадам Помфри успокаивающе болтала, помогая ему надеть обувь. Она закутала его в плащ и застегнула за него застёжки, когда он обнаружил, что его пальцы плохо слушаются. Казалось, она точно знала, что ему нужно и как это предоставить, и её уверенные действия успокаивали. Она вела себя так, словно подготовка оборотня к полнолунию была обычным делом.       Они как раз выходили из больничного крыла, когда в дверях появился профессор Дамблдор. Он улыбнулся мадам Помфри и протянул руку Римусу. Взглянув на медсестру, которая кивнула ему, Римус взялся за длинные пальцы директора.       — Я рад, что не пропустил тебя, — тепло произнёс Дамблдор. На его лице не было и намёка на страх или отвращение, а голубые глаза были добрыми. — Я бы очень хотел сам показать тебе наши меры предосторожности, чтобы узнать, что ты о них думаешь. Это приемлемо для тебя?       — Д-да, сэр, — сказал Римус, радуясь, несмотря на растущее чувство безысходности. Сам директор проявлял к нему интерес, и на минуту он ощутил чувство собственной значимости, которое испытал бы любой первокурсник.       Затем Дамблдор пожелал мадам Помфри спокойной ночи и повёл его из больничного крыла. Римус был потрясён, когда они покинули замок и вышли на территорию.       — Куда мы идём, сэр? — нервно спросил он, когда прочные стены Хогвартса остались позади.       — Разве озеро сегодня не прекрасно? — проговорил Дамблдор, словно не услышав вопроса. Наступило долгое молчание, поскольку Римус счёл грубым заметить, что директор не ответил на его вопрос.       — Что, если кто-нибудь увидит нас, сэр? — наконец настойчиво спросил Римус, оглядываясь через плечо на бесчисленные окна Хогвартса. — Если они увидят нас, они зададутся вопросом, куда вы меня ведёте. Кто-нибудь наверняка догадается, что происходит.       — Римус, твоё прискорбное состояние далеко на так очевидно, как ты и твой отец, похоже, думаете, — мягко сказал волшебник, ненадолго остановившись, чтобы одарить мальчика долгим сочувственным взглядом. — Если ты никому не расскажешь, то вряд ли это когда-нибудь выйдет наружу.       — Так всегда говорит мама, сэр, — признался Римус. — Но она не понимает, по крайней мере, не до конца. Она думала, что оборотней вообще не существует.       — Я не сомневаюсь, что так и было много лет назад, но я также уверен, что это уже не так. Я думаю, что она прекрасно всё понимает и теперь точно знает, что оборотни существуют, — сказал ему Дамблдор. — Более того, в некоторых вопросах она, кажется, подходит к этому более разумно, чем твой отец.       — Но она думает, что все думают как маглы, — запротестовал Римус. — Маглу никогда не придёт в голову, что я могу быть оборотнем: даже если бы они заметили всё, они бы не подумали, что это возможно. Но что думают волшебники, когда я болею раз в месяц, каждый месяц, как раз в полнолуние, когда я весь в синяках, побитый, искусанный и разорванный, весь в крови и ссадинах, когда у меня шрамы, которые не проходят, когда я устал и болен, и я, я, я…       Внезапно он осознал, что страх овладел им, и он лепечет как идиот. Он не связывал так много слов с тех пор, как уехал из дома. Его лицо покраснело, и он запнулся в стыдливом молчании.       Дамблдор грустно улыбнулся.       — Я понимаю, что тебе может так казаться, но ты должен попытаться взглянуть на это с точки зрения твоих однокурсников. Ты будешь отсутствовать на уроках по два-три дня с нерегулярными интервалами. Полученные тобой травмы будут вылечены мадам Помфри задолго до того, как ты вернёшься в класс. Нет никаких причин, по которым кто-либо мог бы заподозрить связь между твоими отлучками и полнолунием.       — Но сэр…       — Мальчик мой, будь благоразумен. То, что очевидно для тебя, не обязательно очевидно для других. И я могу сказать тебе, — добавил он, сверкнув глазами, — Что многие волшебники сочли бы идею о том, что оборотня примут в Хогвартс, такой же нелепой, как маглы сочли бы идею о том, что оборотни вообще существуют.       Римус опустил голову.       — Простите, сэр, — смиренно сказал он. — Я не хотел спорить, сэр. Вы были очень добры, позволив мне поступить в Хогвартс, и я правда очень благодарен, директор. Правда.       — Я не имел в виду неблагодарность с твоей стороны, Римус. И тебе не нужно говорить, что я был очень добр, сделав это. — Дамблдор повернулся и положил ладонь на бледную щёку мальчика. — Ты не можешь позволить своему прискорбному состоянию определять тебя. Если ты сделаешь это, ты откажешься от своей человечности — и это было бы трагедией. Ты должен научиться признавать, что у тебя есть такое же право учиться в Хогвартсе, как и у любого другого студента. Нужно просто принять несколько дополнительных мер предосторожности, чтобы ты мог это делать. И вот первая из них.       Директор остановился примерно в трёх метрах от большой ивы. Она была почти шестиметровой высоты, и её ствол казался слишком толстым, чтобы Римус мог обхватить его руками. Её ветвистые усики листьев безжизненно покачивались на ветру. Земля вокруг была покрыта мхом, а толстые корни агрессивно разрастались в плодородном грунте.       — Впечатляет, не правда ли? — спросил Дамблдор. — Трудно поверить, что всего три месяца назад она украшала частное поместье в Эссексе.       — Дерево, сэр? — спросил Римус. — Одна из мер предосторожностей?       — Не просто дерево, — сказал Дамблдор, озорно подмигивая. — Профессор Стебль изрядно помучилась, пересаживая его. Видишь ли, Римус, это Гремучая Ива. Смотри.       Он сделал три шага вперёд, и Римус с широко открытыми глазами наблюдал, как дерево ожило. Доселе неподвижные ветви начали хлестать, как кнуты, целясь в незваного гостя. С ловкостью, не совсем соответствующей его возрасту, Дамблдор отпрыгнул от опасности. Дерево снова расслабилось, вновь став неподвижным.       — Никто не сможет пробраться сквозь эти ветви, — радостно сказал он. Затем он взмахнул палочкой, и с её кончика сорвалась молния. Она ударила в сучок у основания дерева. — Если только он не знает правильный трюк. Пойдём, Римус. Мы не хотим, чтобы нас увидели.       Римусу показалось, что это противоречит предыдущему утверждению директора о том, что им не нужно беспокоиться быть обнаруженными. Тем не менее он последовал за Дамблдором к щели между корнями у самого основания дерева.       — Как только Ива оживёт, — сказал волшебник, — Никто не сможет попасть в этот туннель. Ты будешь надёжно защищён от незваных гостей.       Римус уставился на Иву.       — Вы собираетесь оставить меня трансформироваться здесь? Под деревом?       Его тон выдавал его мысли: это было хуже, чем отсутствие защиты! Волк не испытывал угрызений совести, разрывая собственные конечности — дерущееся дерево не остановит его надолго.       — Боже милостивый, нет! — сказал Дамблдор. — Идём скорее. — Он опустился в дыру и исчез.       Римус отчаянно хотел возразить. Ему ничего так не хотелось, как побежать домой и трансформироваться в своём милом, безопасном подвале, но он и так доставлял всем достаточно хлопот, чтобы ещё и раздражать своими протестами. Нервничая, он проскользнул в дыру вслед за профессором Дамблдором. Внезапно он оказался лицом к лицу с директором, чья палочка теперь испускала мягкое свечение.       — Береги голову — боюсь, здесь не очень просторно, — сказал старый волшебник. Затем он крепко, успокаивающе сжал запястье Римуса и пошёл вперёд по туннелю.       Это был низкий, сырой и земляной проход, пахнущий лишайником и свежепрорытой землёй. Римус был вынужден ссутулиться, чтобы его волосы не цеплялись за паутину корней, уже пробирающихся из потолка туннеля. Впереди него профессор Дамблдор согнулся почти вдвое, его рука с палочкой скользила над самой землёй. Римус внезапно порадовался, что никогда не боялся замкнутых пространств.       Казалось, проход тянулся бесконечно, пока они внезапно не повернули. Дамблдор отпустил его, и Римус с ужасом обнаружил, что директор оставил его одного в темноте. Однако прежде чем он успел запаниковать, чья-та рука помогла ему подняться по лестнице и войти в тускло освещённую комнату.       Римус огляделся. Комната была обставлена как гостиная: несколько старых кресел, два хрупких столика и буфет. Однако окна были заколочены, а в буфете не было посуды. Римус в замешательстве нахмурился.       — Где мы, сэр?       — В деревне Хогсмид, — сказал Дамблдор. — Мы стоим в пустом доме на окраине. Я построил его этим летом — его и проход с территории Хогвартса.       — Но сэр, разве людям не… — Римус остановился. В его голове начало прокручиваться бесконечное множество ужасных сценариев, в которых его разоблачали.       — …будет любопытно? — спросил Дамблдор. — Попытаются всё разузнать? Видишь ли, мы распустили слух, что переселяем из замка некоторых из самых отвратительных призраков. Защитные чары на этом здании отражают самые лучшие таланты, имеющиеся в моём распоряжении. Никто не может войти, и никто не может выйти — кроме как через проход, которым мы только что воспользовались. — Он оглядел окружающую их обстановку и с удовлетворением кивнул. — Как только люк закроется, ты будешь здесь в полной безопасности.       — Вы уверены? — спросил Римус. Он не был уверен, сможет ли вынести трансформацию здесь. Комната была такой большой и открытой. В ней не было тяжёлой, укреплённой двери. И даже если окна были заколочены, они всё равно здесь были. — Я… волк… он не сможет выбраться?       — Уверяю тебя, мой мальчик, — сказал Дамблдор, — Венгерский хвосторог не смог бы выбраться. Здесь ты будешь в такой безопасности, о какой только можно мечтать. Не хочешь ли осмотреть остальную часть дома?       — Остальную часть, сэр? — спросил Римус.       — Да. Там есть что-то вроде кухни, а наверху — две спальни и рабочий туалет. — Дамблдор задумчиво погладил бороду. — Кажется, среди учёных, изучающих эту тему, существует общее мнение, что наличие более обширной и интересной области для исследования приводит к меньшему количеству травм.       Римус почувствовал, как с его лица пропадает последняя краска. Его желудок словно весь сжался, и он начал сильно дрожать.       — Ты в порядке, Римус? — спрашивал директор. Римус не мог ответить. Его спина была мокрой от холодного пота, а разум переполнен непреодолимыми нахлынувшими ощущениями: болью, ужасом, потерей всякого контроля, всякого достоинства…       — Римус! — Сильные руки Дамблдора подхватили ребёнка, прежде чем он успел упасть. Он усадил его в одно из кресел и потрогал его лоб.       Одинокая крупная слеза скатилась по щеке Римуса, оставляя холодный след на его лице.       — Это невозможно остановить, — прошептал он в отчаянии. — Это невозможно контролировать. Мои родители… мы перепробовали всё. Ничего не работает.       Старый волшебник задумчиво посмотрел на мальчика.       — Ты боишься, — наконец сказал он так тихо, словно говорил сам с собой. — Ты боишься того, кем становишься.       Римус вздрогнул, пытаясь расправить худые плечи. Он должен был быть смелым. Неважно, насколько он нервничал и боялся, или как далеко он был от дома, или как мало времени ему оставалось быть человеком. Волк приближался, и он должен был быть смелым.       — Это неважно, — сказал он, хотя его нижняя губа дрожала. — Неважно. Только… только ничего не поможет, вот и всё.       — Тем не менее, — произнёс Дамблдор, — Мы можем попытаться. — Через мгновение он улыбнулся и протянул руку, чтобы погладить Римуса по плечу. — Мадам Помфри вернётся, чтобы забрать тебя, как только это будет безопасно для неё. Почему бы тебе не подняться наверх и не раздеться, а потом можешь немного полежать.       — Я… я думаю, мне больше нравится здесь, внизу, — пробормотал Римус, сжимая подлокотник кресла, словно тот мог удержать его в человеческом мире. — Я никогда раньше не пользовался лестницей.       Он имел в виду, что волк никогда раньше не пользовался лестницей, но Дамблдор, казалось, понял. Он торжественно кивнул и сжал плечо мальчика.       — Я должен вернуться в замок, — сказал он. — Остальные в школе будут удивляться, почему я опаздываю на ужин. Спокойной ночи, Римус, и удачи.       Он не смог заставить себя поблагодарить директора за эти слова. Но когда Дамблдор исчез в коридоре, забрав с собой свет своей волшебной палочки, Римус тут же пожалел, что не сказал что-нибудь, что угодно, лишь бы продлить визит ещё на несколько минут.       Оставшись один в сгущающейся темноте, он разделся, аккуратно сложив мантию и отложив её в сторону. Затем он снова сел на край кресла, слегка дрожа от ожидания ужаса. Вот-вот взойдёт луна, и начнётся кошмар. Больше ничего не оставалось, кроме как ждать.

~discidium~

      Пробуждение после трансформации всегда было самой ужасной частью всего этого испытания. Вот рту была кровь. Спина болела от каменного пола — должно быть, одеяла соскользнули… но это не был каменный пол, вспомнил Римус с ужасающим толчком, который послал щупальца боли по всему его телу. Это не был знакомый подвал, застеленный мягкими старыми постельными принадлежностями, дом десятков трансформаций. Его мать не стояла по ту сторону люка, ожидая, когда она сможет бегом спуститься к нему. Отца не было рядом, чтобы осмотреть его раны и отнести в постель. В этот раз мать не умоет ему лицо и не будет ждать, когда он будет готов, с кружкой шоколада и таблеткой аспирина в дополнение к зельям, которые он принимал от боли. Завтра некому будет сидеть у его кровати и читать ему о прекрасных местах, где страдания и печали оставались позади, а горести и невзгоды забывались. Нет, дом был далеко, и он был совсем один в пустом старом доме, лёжа голый и холодный в темноте.       Римус дрожал от утреннего холода. Каким-то образом ему удалось перевернуться на бок, но он не видел своей мантии. Его левая рука пульсировала, и он чувствовал вкус клочков кожи между зубами. Он обнял себя правой рукой, словно это могло дать немного тепла болезненно дрожащему телу. Его глаза привыкали к серому сумраку рассвета, проникавшему сквозь укреплённые окна, и он понял, что плащ лежит всего в метре от него. Он мог бы с таким же успехом находиться в десяти километрах, ведь у него не было никакой надежды добраться до него. Он с тоской задумался, сколько времени понадобится мадам Помфри, чтобы прийти за ним. Он больше не мог держать глаза открытыми, и милосердное беспамятство не заставило себя долго ждать.

~discidium~

      Скрип половицы пронзил напряжённую тишину, словно выстрел. Римус проснулся, вздрогнув от ужаса. Он услышал шаги. В комнату проник свет, и смутное чувство стыда охватило его. Он не хотел, чтобы его видели таким — обнажённым и и разорванным, в луже крови. Мать была единственной, кто мог вынести смотреть на него в таком виде. Даже отец всегда отворачивался так быстро, как только мог, не в силах полностью скрыть ужас в своих глазах.       — Ну что ж, Римус, нам лучше уложить тебя в постель. — Голос был бодрым и спокойным. Мадам Помфри опустилась на колени рядом с ним. Свет её палочки резал глаза, но Римус почувствовал, что она осторожно накрывает его одеялом. Казалось, будто оно излучало тепло, и он пожалел, что не может закутаться в него. У него не было сил, но матрона, похоже, поняла, чего он хочет. Она подоткнула уголок под его правое плечо и плотно укрыла одеялом его бёдра, чтобы вернуть ему хоть какую-то скромность.       — Где болит, дорогой? — нежно спросила она. Она уже работала своей палочкой, чтобы остановить кровотечение из его левой руки. Свет на его веках изменился, стал теплее и пульсировал, словно в такт его сердцу.       — В… вез… — попытался он. Его губы не слушались, и он слабо вздрогнул, не в силах говорить.       — Ну-ну. Неважно, — успокаивающе произнесла она. — Нокс.       Свет погас, и Римус зашипел от страха, испугавшись, что всё это было сном и что он снова проснётся в одиночестве и ожидании. И на этот раз, он знал, тот, кто придёт за ним, не будет таким понимающим.       — Тише, любимый, всё хорошо. Я здесь. — Он почувствовал руку матроны на своих окровавленных волосах. Она пробормотала что-то ещё, и он погрузился в бесчувственный мир заколдованного сна.

~discidium~

      Когда Римус в следующий раз пришёл в себя, вялый и дезориентированный, он обнаружил, что находится в безопасности в тёплой постели. Он тихо застонал, пытаясь позвать свою мать. Тёплая рука легла ему на лоб.       — Как ты себя чувствуешь, дорогой? — спросил голос мадам Помфри.       Римус открыл глаза и заставил их сфокусироваться. Комната была освещена тускло — ради него, как он предположил. Взгляд матроны был добрым, но он не смог сдержать укол разочарования, когда вспомнил, где находится. Он попытался отвернуться, чтобы она не видела его выражения лица, но от этого мышцы шеи болезненно напряглись.       Мадам Помфри опытной рукой подняла ему голову и поднесла к его губам пузырёк. Он послушно проглотил и почувствовал, как горько-сладкая смесь стекает по горлу. Боль почти сразу же значительно ослабла. Что бы это ни было за зелье, оно подействовало быстрее и эффективнее всего, что он когда-либо принимал дома.       — Который час? — хрипло спросил он, когда к нему вернулась способность говорить.       — Почти время ужина. Ты хочешь поесть? — спросила мадам Помфри.       Вкус крови всё ещё ощущался во рту, и от этого у него потекли слюнки.       — Нет… нет, спасибо, — сказал он. — Значит, прошло…       — Всего около десяти часов. Ты довольно хорошо спал, хотя и ворочался раз или два, — она поудобнее устроила подушки под его головой. — Я тебя подлатала и вымыла. Тебе станет лучше, когда ты немного отдохнёшь.       — Я… простите… — заикаясь, пробормотал он со слезами на глазах. — Я… от меня столько беспокойства…       — О, тише, дитя. Ты меня не беспокоишь, — пренебрежительно фыркнула она, поплотнее укутывая его одеялом. — А теперь ложись и спи. Обещаю, что ты почувствуешь себя намного лучше, когда… о, я чуть не забыла — тебе письмо!       Она достала из кармана фартука конверт и протянула ему. Он перевернул его и увидел своё имя, аккуратно напечатанное на лицевой стороне. Он сломал клейкую печать, вытащил лист бумаги из конверта и стал его изучать. Знакомым плавным почерком, который он узнал как мамин, было написано:       Наш дорогой-дорогой Римус,       Мы скучали по тебе этой ночью, любимый. В доме ужасно тихо без тебя — на самом деле, это довольно жутко.       Как ты, Римус, дорогой? Мадам Помфри обещала написать и рассказать нам, как всё прошло. Конечно, это обнадёживает — знать, что профессор Дамблдор так тщательно обо всём позаботился.       Не забывай, что мы любим тебя, и скучали по тебе, и мы надеемся, что ты счастлив в школе. Пожалуйста, напиши, если у тебя будет время, дорогой, и расскажи нам, как у тебя дела.       Со всей любовью,       мама и папа       Римус заметил, что отец не подписал письмо, хотя было воскресенье и он должен был быть дома, когда его отправляли. Возможно, мама торопилась отправить письмо и не подумала спросить его. Он почувствовал горячую боль благодарности к матери, которая не только взяла на себя труд написать, но и использовала слова «скучали по тебе», словно полнолуние не было для неё страшным временем. Римус знал, что должен написать ей ответ как можно скорее, потому что она наверняка была вне себя от беспокойства. Но его разум был затуманен усталостью, и он не мог придумать ни одной весёлой фразы для своего ответа.       Поэтому он позволил мадам Помфри положить письмо на маленький столик рядом с его кроватью и лежал очень тихо, пока она разглаживала постельное бельё и убирала волосы с его лица. Она оставила на столике маленький медный колокольчик, велев ему позвонить, если она ему понадобится. Затем она удалилась в общую палату, оставив дверь слегка приоткрытой, и Римус вскоре снова крепко уснул.

~discidium~

      Он просыпался трижды за ночь, но не звал надзирательницу. Вместо этого Римус лежал на спине, наблюдая за тенями на стене, пока не мог снова задремать. Утром он немного поел и составил аккуратную записку матери, в которой сообщил, что трансформация прошла так хорошо, как и ожидалось. Он рассказал ей, как добра была мадам Помфри, и что сам Дамблдор нашёл время проводить его до укрытия. Он не упомянул ни о своих уроках, ни о мальчиках в его общежитии.       Мадам Помфри пообещала отправить письмо и велела Римусу снова лечь спать, но он умолял разрешить ему присоединиться к классу. Он боялся, что если он отстанет, то уже никогда не догонит, потому что у него не было никого, кто мог бы взять для него домашнее задание. Что ещё важнее, он был уверен, что его отсутствие вызовет слишком много подозрений, если он позволит ему растянуться на учебные дни. Надзирательница не хотела его отпускать, но в конце концов уступила.       Остальная часть школы ещё завтракала, и Римус добрался до Гриффиндорской Башни, не встретив никого из знакомых. Оставшись один в спальне, он позволил себе роскошь одеться открыто. Его сумка с книгами была слишком тяжёлой для того, чтобы поднять её этим утром, не говоря уже о том, чтобы таскать по замку. Поэтому он вытащил перо, чернильницу и небольшую пачку пергамента, а сумку оставил.       Он был первым учеником, пришедшим в класс Чар. Римус был жалостливо благодарен, обнаружив, что дверь не заперта, поскольку у него уже дрожали колени и он отчаянно нуждался в том, чтобы сесть. Он занял место в третьем ряду совсем рядом с дверью и стал ждать остальных.       Когда Сириус вошёл в класс, он сразу увидел Римуса.       — Эй! Где ты был? — спросил он, перекинув ногу через стул за партой второго ряда и сложив руки на спинке. — Староста Медоуз не знала, Эдди Боунс не отвечал, а МакГонагалл сказала, что это не моё дело! — Его тон подразумевал, что Сириус Блэк не любит, когда кто-либо указывает ему, что является или не является его делом — независимо от того, декан это факультета или нет.       Римус был избавлен от необходимости отвечать, когда Джеймс подошёл сзади и крепко обнял его за плечи.       — Ты в порядке? — спросил Джеймс, заглянув через плечо Римуса, чтобы изучить его лицо. — Ты ужасно бледный.       — Я в порядке, — сказал Римус, стремясь сменить тему. — Вы уже помирились? — Он молился, чтобы они помирились — он знал, что сегодня ему не хватит сил поддерживать две противоположные линии разговора.       — Более или менее, — сказал Джеймс, бросив долгий взгляд на Сириуса. — Но ты пропустил довольно серьёзную ссору вчера вечером. Где ты был?       — Так, так, дети, по местам, пожалуйста! — профессор Флитвик вошёл в класс, весело улыбаясь и взмахнув палочкой в сторону доски. — Надеюсь, вам всем понравились ваши первые выходные в Хогвартсе, но теперь пора возвращаться к работе.       Джеймс скользнул на место слева от Римуса, зыркнув на девочку, которая собиралась туда сесть. Сириус плюхнулся на стул и подпёр голову ладонью, когда начался урок.

~discidium~

      Римус пожалел о своём решении оставить книги в спальне, когда пришёл на Трансфигурацию: первыми словами профессора МакГонагалл, обращёнными к классу, были: «Откройте вторую главу».       Он беспомощно сидел, сложив руки на коленях, ожидая выговора, когда она начала обходить ряды парт. Однако, проходя мимо него, профессор взмахнула палочкой в сторону его пустого стола, и перед ним появился старый потрёпанный библиотечный экземпляр учебника. Он открыл было рот, чтобы поблагодарить её, но она едва заметно покачала головой и пошла дальше.       Римус с упавшим сердцем понял, что она знает о его ситуации. Должно быть, Дамблдор рассказал ей. В конце концов, она была деканом его факультета. Это было разумно, но Римус не мог не чувствовать себя немного преданным. Он эгоистично желал, чтобы директор посоветовался с ним, прежде чем раскрывать его секрет. И он задавался вопросом, сколько ещё людей знали.