Зеркало

***

Сынмин вжимал его в стену то ли какой-то кладовки, то ли технического помещения и сжимал руку на горле. Ощутимо так. Так, что Чанбин начинал слегка теряться в пространстве и забывать, что одновременно с этим Сынмин грубо толкается в него. — Черт, Бин, — Сынмин застонал и укусил его за ухо, пытаясь заглушить собственные звуки. Он стал двигаться еще размашистее, заставляя Чанбина прогнуться в спине, оттопырив задницу. У них был концерт. Прямо сейчас. И все это Сынмин вытворял в перерыве, буквально затолкнув Чанбина в пустую комнату и загнав в угол. Чанбин даже не удивился уже знакомому одноразовому пакетику со смазкой, который Сынмин, как фокусник, достал из одного из многочисленных карманов штанов. А теперь он трахал Чанбина, грубо, быстро, до влажных шлепков, а руку на горле сжимал, потому что Чанбин очень громко и нуждающеся стонал. — Ты только для меня, — агрессивно рыкнул ему в ухо Сынмин, — не хочу, чтобы тебя слышал кто-то еще. Чанбин полагал, что его не должны слышать по крайней мере еще по одной причине, никак не связанной с ревностью Сынмина, но предпочел проглотить свой комментарий. Вместо этого он сосредоточился на ощущении твердого горячего члена внутри себя — он свободно двигался вперед-назад, хлюпал в Чанбине, и тот чувствовал, как вниз по бедрам течет лишняя смазка. От мысли о том, что его просто используют, что взвинченный от адреналина Сынмин просто пытается снять таким образом напряжение, Чанбин сжался, задрожал и кончил, вскрикивая, извиваясь и пытаясь слезть с члена и избежать сверхстимуляции. Сынмин лишь прижал его еще сильнее к стене, положил одну руку на талию, пригвождая к месту, а вторую сжал под кадыком, больно впиваясь пальцами в шею. И стал двигаться еще сильнее. Чанбин хрипел, стонал и, кажется, всерьез начал терять связь с реальностью. Он был слишком открытым, слишком послушным, слишком хорошим для Сынмина. Член внутри продолжал стимулировать простату, заставляя его собственный член истекать, и это было одновременно и больно, и до одури приятно. Чанбин хотел что-то сказать, но из горла вырвался булькающий стон, и, кажется, одновременно с ним из глаз потекли слезы — его буквально трясло, от ощущений, от осознания, кто и что с ним делает, от мысли, что через несколько минут им нужно будет вернуться в гримерку, а потом и на сцену. Тело затопила удушливая волна почти болезненного оргазма, слишком быстро после первого, почти невыносимо хорошо. В себя Чанбин пришел от ощущения, что Сынмин, сидя на корточках, слизывает с бедер вытекающую из его дырки сперму. Они даже не воспользовались презервативами, потому что у Сынмина их просто не было с собой. И это был не первый раз. На робкий вопрос Чанбина однажды Сынмин как обычно хохотнул, а потом посерьезнел и покачал головой: — Если ты боишься ЗППП, то, к сожалению, поздно об этом думать, каждый минет без защиты — прямой способ передачи всего, что только можно. Я не горжусь этим и считаю, что всегда надо думать о последствиях, но в нашем случае уже поздно. Давай просто сходим к врачу, а потом будем периодически проверяться? Раньше я всегда был аккуратен, но с тобой мне просто не хочется думать о чем-то, кроме тебя, понимаешь? Чанбин грузанулся на целый месяц и не мог понять, как он к этому относится, но потом стал замечать такие моменты, как сейчас. Сынмин продолжал его вылизывать, и его язык с бедер продвинулся вверх к отверстию, и Сынмин, поняв, что Чанбин не ругается, влажно скользнул внутрь. Теперь его язык ввинчивался прямо в растраханный анус, а Сынмин разве что не причмокивал от удовольствия. — Чаги-я, — с трудом выговорил Чанбин, — нам нужно возвращаться. Сынмин поцеловал его в последний раз, легко поднялся во весь рост и заглянул Чанбину в глаза. — Выглядишь потрясающе, — без капли сарказма сказал Сынмин, — если бы не концерт, я бы трахнул тебя прямо сейчас еще раз. А потом еще. Хочу в следующий раз видеть, как ты плачешь подо мной. — Ну хватит, — Чанбин нахмурился и попытался отвернуться. Сынмин поймал его ладонь и поднес к губам, а потом легонько поцеловал. — Это правда. Ты просто не знаешь, как это выглядит со стороны. — Конечно, не знаю, я же тебя до потери сознания не трахаю! — воскликнул Чанбин. Он видел, как в секунду живые и светящиеся глаза Сынмина потухли. Тот опустил голову, дернул плечами и отступил на шаг назад. Они были вместе уже больше года. — Я знал, что однажды ты это скажешь, — тихо проговорил Сынмин. Чанбин пожалел о своих словах, но у него не было времени со всем этим разбираться, да и на горизонте маячила выволочка от Бан Чана. — Много ты там знаешь, — угрюмо проговорил он, пытаясь незаметно утереть мокрые глаза, — клянусь, ты меня доведешь, я тебя свяжу, засуну в тебя вибропробку и заставлю смотреть, как я дрочу на какое-нибудь порно. И сколько бы ты ни умолял, я тебя не отпущу — будешь рыдать, кончать и пускать на меня слюни, понял? На этом Чанбин застегнул штаны и вытолкнул тоже более-менее приведшего себя в порядок Сынмина в коридор. Тот был тихим, задумчивым и даже умудрился со своего привычного места рядом с Чанбином убежать в другой конец сцены к Джисону и Чонину. Чанбин смотрел на него и ощущал тоску и тянущее чувство в груди. Он не хотел обидеть Сынмина и уж тем более не хотел заставить его сомневаться. В себе. В Чанбине. В них обоих. Они вместе уже больше года. Больше года Чанбин оказывался прижатым к кровати, к стене, иногда просто к полу и выебанным до воплей и сорванных связок. Ему все еще казалось, что он не привык к этому. Не к ощущению твердого горячего члена внутри себя — а к тому, что не он занимает главенствующую, доминирующую роль, к тому, что каждую ночь, утро или день, как повезет, он доверяет себя другому человеку, становится максимально открыт перед ним. Ему всегда с успехом удавалось отогнать от себя подобные мысли и отложить куда-нибудь на потом рефлексию на этот счет. Но как будто бы сегодня он перешел какую-то черту и что-то изменилось. Сынмин и раньше трахал его во время концертов — во время концертов он делал это чаще, чем в любое другое время. Чанбин знал, что у Сынмина подскакивал адреналин от живых выступлений, от демонстрации собственных навыков и талантов, не отшлифованных, не отредактированный в студии, и он всегда накидывался на Чанбина и всегда был особенно настойчив и страстен в такие моменты. Он даже не стеснялся дрочить в общих туалетах, если схватить Чанбина и уединиться с ним не удавалось. Впрочем, в этом он был не одинок, многие парни ловили стояк от интенсивных танцев и будоражащей кровь эйфории живых выступлений. Но, кажется, впервые Чанбин сказал Сынмину что-то подобное. Хоть и не всерьез, но и не в шутку обвинил в том, что это ему приходится подставляться. И Чанбин в очередной раз задумался, почему Сынмин так остро каждый раз на это реагирует? И вдруг довольно быстро нашел ответ. Сынмин был зеркальным отражением его самого — все страхи и неуверенности Чанбина Сынмин мгновенно перенимал, как чувствовал, как будто читал его, как по написанному тексту. Сынмин все еще не был уверен, что Чанбин всего этого хочет, потому что… Чанбин и сам не был. Сердце кольнуло в груди, подскочило и вдруг задало такой бешенный ритм, что Чанбин поперхнулся и закашлялся, радуясь, что сейчас не его партия. Он мигом отыскал Сынмина на противоположном краю сцены и рысью понесся туда, ближе, теснее, схватить, коснуться, хотя бы вдохнуть запах — пота, парфюма и лака для волос. Сынмин увернулся от прикосновений и почти с пустым лицом попытался уйти. Чанбин исхитрился развернуться, схватить Сынмина и закинуть себе на плечо, как много лет назад, когда Сынмин плакал в одиночестве на краю сцены, а остальные стояли кружком, обнявшись. Тогда Чанбин тоже поднял его и принес к ребятам, словно бы вернул домой потерявшегося щенка. Сейчас же он просто поднял Сынмина и осторожно коснулся спины, поясницы и легонько хлопнул по заднице. Он боялся при многотысячной толпе сделать что-то более откровенное, но он отчаянно хотел показать Сынмину — «я с тобой, я не убегаю, я выбираю тебя и готов делать это открыто». Сынмин сначала забрыкался, а потом затих. Пронесшийся мимо Феликс со всей дури зарядил ему котячьей ладонью по заднице и, хохоча, убежал. Следом проскакал Хенджин и сделал то же самое. — Поставь меня, — буркнул в самое ухо Чанбину Сынмин. Чанбин отпустил его, отодвинул микрофон Сынмина в сторону и тихо шепнул: — Я люблю тебя. Даже если ты не веришь или сомневаешься. Ты имеешь на это право, но у меня больше никаких сомнений нет. Я люблю тебя. Чанбин взъерошил чужие мягкие волосы и, даже не взглянув Сынмину в глаза, пошел в центр сцены к отрывающемуся там Джисону. Он хотел дать Сынмину пространство, хотел, чтобы тот переварил его слова в одиночестве. Но только на время концерта.

***

— Что ты творишь? — прошипел Сынмин, когда Чанбин затолкал его в одну из гримерок и закрыл за ними дверь на замок. Он толкнул Сынмина к дивану, а потом уселся на его бедра сверху. — У нас есть минут десять, может, пятнадцать, — прошептал Чанбин, наклоняясь к шее Сынмина и влажно вылизывая дорожку от яремной впадины до уха, — и дай мне смазку. — Это не… нас реально могут увидеть. Как будто в подсобке их не могли увидеть. Как будто их не могли увидеть в студии, в их комнатах, в общих гостиных или за углом летнего домика, который им арендовала компания для съемок очередного Кода. — Давай сюда смазку, Сынмин. Живо. Чанбин хотел его. Срочно, сильно, до дрожи в руках и коленях. И виной тому был не адреналин и удачное выступление, а наконец-то пришедшее осознание — он хочет Сынмина, хочет его член внутри себя, хочет быть выебанным, может, даже немножко использованным, его заводит мысль о том, что Сынмин может затрахать его до слез, ему нравится, когда Сынмин в него кончает — неважно, в какое именно из отверстий. Он хочет трахаться с Сынмином. Помимо того, что он совершенно отчетливо осознает, что любит этого невыносимого, едкого и шиложопого парня, он еще его и хочет — хочет быть под ним. Сынмин неловко изгибается и достает привычный прозрачный пакетик из кармана, расположенного чуть пониже коленки. — Что тебе скажут стилисты, если однажды ты забудешь это в сценическом костюме, м? Чанбин трется об него, совершенно не стесняясь, раскачивается на чужих бедрах, притираясь стояком к паху Сынмина. — Я аккуратен. — Чушь. Сынмин нихрена не аккуратен. Все сценические костюмы Чанбина за последний год были испачканы в смазке и сперме, его или Сынмина, неважно, — грязным был каждый костюм. Чанбин небрежно расстегивает штаны Сынмина, приспуская их вниз и освобождая полутвердый член. — Я бы тебе отсосал, блять, я так хочу тебе отсосать, но прямо сейчас я хочу сесть на твой член и прыгать на нем, пока меня не скрутит от оргазма и пока я не почувствую, как ты заполняешь меня своим семенем. Член дернулся в его руках, а сам Сынмин раскрыл в удивлении рот и таращился на Чанбина с неверием. — Как же, блять, хорошо, что я растянут, да, Сынмин-а? Чанбину пришлось все же подняться на ноги и быстро содрать с себя обувь и слишком плотно облегающие брюки. И теперь он сидел голой задницей на бедрах у Сынмина, в гримерке стадиона, на котором они только что отыграли концерт. Примерно через несколько минут Чан, а потом и стафф обнаружат, что их вдвоем опять нет, а потом кто-нибудь обязательно наткнется на закрытую гримерку и услышит раздающиеся оттуда стоны. Так чертовски плевать. — Поцелуй меня. Это приказ. Он приказал Сынмину поцеловать себя, и тот, встрепенувшись, тут же поспешил выполнить требуемое. Сынмин был нежен, он касался кончиками пальцев кадыка Чанбина, сминал губы трепетными касаниями и лишь слегка дотрагивался до них своих языком, увлажняя, готовя к проникновению, просясь. Он никогда не целовал Чанбина так нежно, а Чанбин никогда не набрасывался на Сынмина сам. На секунду Чанбин задумался, каким был Сынмин со своими прошлыми партнерами, как именно он целовал того парня-трейни, который не выдержал с ним конкуренции. Чанбин зарычал, отгоняя эти мысли прочь. Плевать он хотел, как там кого Сынмин целовал в прошлом, теперь он принадлежал только ему. — Ты мой, — пророкотал Чанбин, хватая его за волосы и больно кусая губы, прокусывая их до крови, — ты мой, слышишь меня? Чанбин привстал и одним слитным движением опустился на смазанный член. Они оба застонали, и Чанбин впился в губы Сынмина, прижимая его к себе за волосы поближе, чтобы тот не смел сбегать. Теперь он вдруг понял, что чувствовал Сынмин все это время, почему вгрызался, почему не мог умерить свой пыл. Он любил Чанбина и каждую секунду боялся его потерять, а теперь Чанбин вдруг понял, что чувства Сынмина чертовски взаимны, и от мысли, что Сынмин может уйти, может ускользнуть из его рук, хотелось выть. — Тише, тише, — хрипло прошептал Сынмин, поглаживая Чанбина по бокам, но не пытаясь остановить его быстрый, резкий темп, — тише, Бин, все хорошо, все правда хорошо. — Ты мой! — рявкнул Чанбин, громче, чем хотелось, громче, чем нужно. Хотя на самом деле Чанбину хотелось заорать. — Да, да. Ты же знаешь, что это так. Я всегда был твоим. Сынмин смотрел на него широко раскрытыми глазами, нежно касался участков оголенной кожи и даже не пытался двинуться Чанбину навстречу. — Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю. Ты мой, Сынмин, я никогда никуда не отпущу тебя. Я не позволю… ты мой, мой! Рука Сынмина плавно легла на его член, и Чанбин вскрикнул, кончая, забрызгивая спермой их одежду и лицо Сынмина, только сейчас осознав, как он был близок все это время. — Ты еще не кончил? — спросил Чанбин тяжело дыша, пытаясь успокоить собственное разогнавшееся сердце. А потом лизнул щеку Сынмина, на которой осталась капля его спермы, — отлично. Он слез с члена, кривясь от тут же возникшей неприятной пустоты внутри и сожалея, что у него нет с собой пробки. Иногда на Сынмина нападала игривость, и он заставлял Чанбина носить пробки просто так. Чанбин уже успел к этому привыкнуть и сейчас был бы вовсе не против, если бы Сынмин заполнил пустоту внутри него хоть чем-то. — Чанбин. Он опустился вниз, хватая штаны и кладя их себе под задницу и колени, шлепнул по рукам попытавшегося потянуться к нему Сынмина, развел его бедра в стороны и обхватил губами влажный твердый член. Сынмину нравилось сосать, иногда он сознательно отказывался от обычного секса в угоду своему желанию насадиться горлом на возбуждение Чанбина. Однажды он грел Чанбина, пока тот разговаривал по видеосвязи с очередным продюсером, чем чуть не довел Чанбина до инфаркта. Сынмину это так нравилось, что иногда Чанбину казалось, что оральный секс Сынмину нравится, возможно, даже больше, чем анальный. О себе он того же сказать не мог, но он хотел сделать Сынмину приятно и он хотел, чтобы Сынмин забывался рядом с ним от удовольствия, чтобы в его глазах больше не угасал огонь и чтобы он больше не говорил это блядское — «я так и знал». Нихуя Сынмин не знает, потому Чанбин не додумался ему рассказать. Рассказать и показать, как Сынмин не прав, когда думает, что Чанбин в нем не заинтересован. Он положил руку Сынмина на свой затылок, лизнув под головкой, оторвался от члена и тихо, но твердо сказал, глядя Сынмину прямо в глаза: — Трахни меня, Сынмин. Трахни меня так, чтобы я плакал, а ты мог смотреть. Я хочу, чтобы ты слизывал мои слезы и свою сперму с моего лица, когда закончишь. А потом мы поедем домой и будем кушать курочку и смотреть сопливую дораму. И ты больше никогда не скажешь и даже мысли не допустишь, что я недостаточно погряз во всем этом. И это было безумие. Член Сынмина распирал горло, отчетливо скользил внутрь и обратно, и Чанбин чувствовал выступающие вены, крупную головку, солоноватость естественной смазки, когда Сынмин давал возможность ему вдохнуть, вытаскивая член полностью и водя его кончиком по приоткрытым губам и высунутому языку. Сынмин давал ему передышки, пока Чанбин не привык, пока Сынмина не смог войти до конца, прижавшись лобком к его носу, и держать так, пока у Чанбина реально не выступили слезы на глазах. А потом он начал его трахать. Размашисто, почти наверняка не щадя, постанывая, рыча и что-то говоря. Чанбин не мог расслышать, внутри его головы шумела кровь, а вновь набухший член пульсировал болью. Он вряд ли сможет кончить в четвертый раз за этот вечер, но желание горело внутри него и плевать хотело на физические возможности тела. Сынмин трахал его так впервые, и Чанбин совершенно растворился в этом ощущении — он был не просто снизу, не просто принимал, он был беспомощен, обездвижен, его голова двигалась так, как хотел Сынмин — оставалась на месте, когда Сынмин фиксировал ее, или то приближалась, то отдалялась, когда Сынмин, покрепче ухватив волосы на затылке, двигал ею на своем члене. Чанбин думал о том, что бы он мог сделать, чтобы просигнализировать, что что-то не так, но понял, что не хочет этого делать. Он гладил бедра Сынмина и с восторгом осознавал, что все именно так, ему нравится, нравится, что слюна и лишняя смазка текут из уголков рта и уже успели проскользить почти по всей длине шеи. Ему нравится то, как трудно ему дышать, и он хрипит и булькает, вибрирует и стонет, делая Сынмину приятнее. Он чувствует, как текут слезы по щекам, потому что это слишком — все это слишком, но ему так хорошо, что он внутренне молится, чтобы у Сынмина хватило выдержки и желания продлить эту пытку еще хотя бы на чуть-чуть. — Терпи, — жестко говорит Сынмин и толкается внутрь до упора, вжимая Чанбина в себя и не давая отстраниться ни на миллиметр, — терпи и глотай. Чанбин извивается, пытаясь уйти от этого, в горло горячим потоком бьет сперма, и ему тяжело глотать, член заполняет всю глотку, и ему кажется, что он чисто физически на это не способен. Он мычит, отчаянно и громко, но стоны и рык Сынмина все равно перебивают его, и он тонет, тонет, тонет в этой агонии, и ему кажется, что Сынмин продвигается все глубже и глубже, заполняя собой, помечая, словно клеймом. — Умница, — говорит Сынмин, отпуская его волосы и давая возможность наконец отстраниться, но вдруг просит, — постой так еще. Чанбин жмурится, делает судорожные глотательные движения, но не смеет отодвинуться, потому что Сынмин его так попросил. От перебирает пальцами по горячей коже бедер, а потом обхватывает задницу Сынмина ладонями и разводит в стороны. Он касается сжатого отверстия пальцем и слегка массирует, чувствуя, как член дергается внутри его горла. — Конечно, милый, — со смешком говорит Сынмин, — ты сможешь трахнуть меня позже, если захочешь. Чанбин знает, что не захочет, потому что единственное, чего он хочет, это чтобы Сынмин вжал его головой в подушку и драл до утра. Сынмин проводит пальцами по его подбородку, а потом начинает отходить. Его член влажно скользит изо рта Чанбина, немного испачканный в сперме и очень много в слюне, и Чанбин протяжно мычит и ловит его губами, чтобы облизать и почистить. — Правильно, вот так, да. Сынмин хвалит его, отстраняется, натягивает боксеры и штаны, а потом присаживается на корточки. Он лижет лицо Чанбина, совершенно не обращая внимания на то, что он в сценическом гриме. Он лижет, собирая соленные слезы и выступившие в уголках губ слюну и сперму. — Давай, Бин, подрочи себе, тебя надо снять напряжение. — Не могу, — хрипит Чанбин, ему почти больно, член и яйца пульсируют, и ему кажется, что он не сможет. — Давай, мы примем ванну, когда приедем домой, я позабочусь о тебе и, может даже, позволю еще попрыгать на моем члене. Чанбин протяжно, вымученно стонет и ласкает себя. Сынмин мягко целует его и ловит губами тяжелые отчаянные вздохи, когда Чанбин пачкает несколькими белыми каплями свою руку, содрогаясь от прошивающих тело спазмов. Сынмин слизывает и это, проглатывая и улыбаясь. — Ты слишком эмоционально перегружен, тебе бы по-хорошему прилечь, да полежать хотя бы полчасика, но у нас нет этого времени. Давай, Бин, я помогу тебе одеться, и мы вместе выйдем к Чану и ребятам и потерпим еще немного. Думай о ванне, мягкой кровати и том, что я буду рядом с тобой, потому что ты правильно сказал, я принадлежу тебе целиком и полностью. Сынмин улыбается, помогая натянуть устало сидящему на диване Чанбину брюки и аккуратно застегивая ботинки. Чанбин улыбается, когда Сынмин берет его под руку и выводит из гримерки, чтобы довести до остальных. Они оба улыбаются, потому что знают, как растрепано и затраханно оба выглядят, и это уж точно теперь нельзя списать на концерт. Чанбин чувствует себя опьяненным, окрыленным и наконец по-настоящему спокойным. Тихий смех и расслабленная улыбка Сынмина, который рядом клубочится с Феликсом и кидает на Чанбина лукавые искрящиеся взгляды, тоже говорят о том, что Сынмин спокоен. Кажется, они оба в порядке, оба нашли ту точку опоры, при которой могут стоять ровно и смотреть друг другу в глаза прямо, не скрывая собственных страхов. Сынмин боялся, что Чанбин хочет уйти, Чанбин боялся, что он живет неправильно. Теперь для них обоих это в прошлом. — Я слышал, как вы ебались, — громко говорит Минхо, когда они залезают в минивэн и ждут водителя. — Не завидуй, — тягуче тянет Сынмин, пиная Минхо коленом. — Фу, я не хочу ничего знать, — кривится Чонин, а слипшиеся Феликс, Хенджин и Джисон хихикают. — Что у вас тут? — хмурясь, спрашивает Чан, залезая последним и закрывая дверь. — Ничего такого, просто Минхо-хен завидует Сынмо, — тянет Джисон и осторожно отлепляется от своих одногодок, чтобы аккуратно подбираться все ближе и ближе к Чану. — Кот меня упаси этому завидовать, — кривится Минхо, а потом показывает язык Сынмину, и они по-ребячески пинаются под всеобщее веселье и гам. Чанбин смотрит из-под прикрытых век, как Чонин судорожно ищет наушники, чтобы абстрагироваться и не услышать лишней информации, видит, как переглядываются Хенджин с Феликсом и играют бровями, слегка наклоняя головы, будто бы общаются без слов, видит, как Джисон, устроивший голову на плече Чана, под шумок поднимает глаза и смотрит на него с тоской, видит, как Сынмин, получивший наконец от Минхо по жопе, скулит и стратегически отходит обратно к Чанбину, чтобы набраться сил для новых шалостей. Чанбин переплетает с ним пальцы, решив, что он сегодня главный бунтарь и смельчак, и чихать ему на то, что кто-то их увидит. — Я люблю тебя, — говорит он снова, словно переживая, что Сынмин не услышал, не так понял или не поверил. Он уточняет это еще раз на всякий случай, и Сынмин расплывается в самой счастливой улыбке на свете. — Я тебя тоже. Много-много лет. И навсегда.

***