Что во мне темного, освети

Не в добрый час я при сиянье лунном

Надменную Титанию встречаю.

Уильям Шекспир, «Сон в летнюю ночь»

В день Хэллоуина солнце словно вовсе забыло взойти — ветер яростно завывал, небо было таким черным, что ни один, даже самый маленький лучик света не мог пробиться сквозь плотную пелену облаков. Все занятия на открытом воздухе — Травология, Уход за магическими существами, тренировки по квиддичу — отменились. Ученикам было строго велено оставаться внутри замка. К полудню буря разыгралась в полную силу: порывы ветра грозили вырвать с корнем вековые деревья Запретного леса. На уроках никто не мог сосредоточиться — внимание отвлекал резкий стук градин размером с кулак, барабанящих по закрытым ставням. Для Тома это та-та-та звучало почти как дробь разлетающихся осколков шрапнели после взорвавшегося поблизости снаряда. Он знал этот звук — слышал его однажды, когда стремглав несся по улицам магловского Лондона к бомбоубежищу. И думал: медленно. Слишком медленно. Пульс бился подобно отсчету до неминуемой гибели. Тогда все началось с низкого, вибрирующего гула, — не столь слышимого, сколь ощущаемого в груди. Затем последовало равномерное тарахтение бомбардировщика, будто он завис точно над ним. Страшный, режущий слух свист, и наконец — взрыв. Мощный, но, слава Мерлину, где-то вдали. Том выжил — судорожно глотая воздух выжил, почти вопреки здравому смыслу. А следом раздалось то самое та-та-та, — падающие вокруг осколки напомнили: опасность еще не миновала. Том был уверен, абсолютно уверен, что вот-вот — и осколок вонзится в череп, перережет горло, рассечет тело пополам. Но ничего не случилось. Том выжил. Вернулся в Хогвартс и, в сущности, переждал бóльшую часть Лондонского Блица в относительной безопасности. Прошло чуть больше двух лет. И теперь в классе Арифмантики, пока дождь и град нещадно хлестали по дребезжащим витражным окнам, Том сидел, не шелохнувшись, до привкуса крови во рту кусая внутреннюю сторону щеки — лишь бы не вспоминать. Но все, даже неприятное, имеет конец. Вот и урок подошел к завершению. Профессор Шафик проводила учеников с пожеланием хорошо провести праздник и строгим напоминанием не покидать замок. Том, рассеянно и немного вяло, побрел в сторону слизеринской гостиной. Орест всю дорогу болтал без умолку — о факториалах и СОВ по Арифмантике. От Тома не требовалось ни слова. Том, как обычно, заперся в уборной, примыкающей к спальне, чтобы подготовиться к Хэллоуинской вечеринке Слагхорна. Он облачился в свою лучшую парадную мантию: полностью черную, из роскошной мериносовой шерсти с шелковистой фактурой, подчеркивающей плечи и узкую талию. На левой стороне груди, из черных как ночь агатовых бусин, была вышита свернувшаяся кольцом змея. Она зловеще поблескивала на фоне мягко переливающейся ткани. Эту мантию он приобрел в «Твилфитт и Таттингс» перед началом семестра — его единственная вещь из излюбленного знатными чистокровками дорогого бутика. Однажды, — подумал Том, — все мои мантии будут оттуда. И вышивка — из изумрудов и черных бриллиантов. В груди шевельнулся знакомый голод — жадный, всепоглощающий — он пробуждался всякий раз, когда Том думал обо всем, чего заслуживает, но чего пока не имеет. Вернувшись в спальню, он застал Ореста, Корвина и Ориона в разных стадиях подготовки. Орест уложил волосы таким количеством геля, что рыжий цвет его шевелюры едва угадывался. Тщательно прилизанные пряди казались почти черными. Лицо Корвина покрылось пятнами — с ним такое всегда случалось накануне важного события. Возможно, божественное наказание за занудство. Том с досадой отметил, что Орион выглядел на редкость хорошо: черно-серебряная мантия удачно подчеркивала его выразительную внешность. Том окинул его молчаливым, ледяным взглядом, в котором читался вопрос. — Уже оделся и ушел, — ответил Орион, правильно поняв намек. — Пошел за своей спутницей. — Кто? Певерелл? — переспросил Корвин. — А с кем он, собственно, идет? Не слышал, чтобы он кого-то приглашал. Том недовольно поджал губы, непроизвольно скрестив руки на груди. — Шестикурсница из Гриффиндора, с которой он постоянно болтает про квиддич, — пояснил Орион, внимательно наблюдая за Томом. — Та рыжая, Прюэтт? Ну, она хотя бы чистокровка. Но выбор, прямо скажем, странный. — Скривился Орест. Том не мог не согласиться. Громкая, шумная девица из Гриффиндора — уже испытание, а если ко всему прочему она еще и конопатая, грубоватая, с мальчишескими манерами… Том бесился, сам не понимая, почему. — Мне казалось, он мог бы найти кого получше, несмотря на свое… сомнительное происхождение, — вставил Корвин. — Эгг и Лукреция из кожи вон лезли, подавая ему всевозможные сигналы. — Он утверждает, что они идут как друзья, — добавил Орион, не отрывая взгляда от Тома. — Ну хоть здравомыслие ему не чуждо, — пробурчал Корвин. — Представьте — связать себя с такой. Ни манер, ни состояния, ни внешности. — Он театрально закашлялся, как будто его стошнило от одной мысли, отчетливо демонстрируя, что сам обладал только одним из трех перечисленных качеств. Губы Тома по-прежнему были сжаты в недовольную линию, и он заставил себя расслабить лицо, пока никто не заметил. Сам он решил не приглашать спутницу на вечер. Его отвращала сама мысль о тех притязаниях, что неизбежно следуют за приглашением — навязчивое внимание, рука на локте, чужое лицо, непозволительно близко от его собственного. От подобного Тома в прямом смысле начинало мутить. Никто не достоин стоять подле него. И никто не будет. — В гостиную? — спросил он, не оборачиваясь, и выскользнул из комнаты, не дожидаясь ответа. Он знал: остальные последуют за ним, как послушные лемминги. Так и случилось.

***

Кабинет Слагхорна в этот вечер было не узнать — он полностью преобразился к празднику. Потолок и стены, задрапированные полосами ткани чередующихся черного и оранжевого цветов, придавали обстановке странную двойственность — нечто среднее между зловещим и карнавально-ярмарочным. Узкие черные свечи парили в воздухе, отбрасывая на стены причудливые тени. Летучие мыши, зачарованные порхать между тускло светящимися огоньками, изредка издавали писк, едва различимый человеческим слухом. Привычные книжные шкафы и стол исчезли, уступив место длинному столу у стены, застеленному бархатной черной скатертью. А на нем — золотые блюда с изысканными канапе под стазисными чарами свежести. Между гостей неспешно лавировал школьный домовой эльф — серебряный поднос, уставленный кубками с охлажденным тыквенным соком был едва ли не больше его самого. Том и его Рыцари прибыли не первыми, но и не последними. Народу было уже много, но до удушающей толкучки еще не дошло. Несколько почтенных старых волшебников собрались у огромной хрустальной чаши с пуншем (Том был уверен, что в ближайший час Эйвери подольет туда чего-нибудь покрепче). Одного из них Том узнал — кажется, это был глава Департамента магического транспорта. В дальнем углу около небольшого музыкального ансамбля столпились ведьмы и волшебники помоложе. Они покачивали бедрами и пританцовывали в такт, болтая между собой. Ученики Хогвартса тоже разбрелись по залу: одни изучали оформление, другие наслаждались угощениями Слагхорна — надо признать, весьма достойными. Том окинул взглядом толпу — Певерелл еще не появился. — Том! Мой лучший ученик! — раздался голос Слагхорна с другого конца комнаты. — Идите сюда, мальчик мой! Мне стольким людям нужно вас представить! Том стоически принял свою участь. Ни один из тех, к кому его подводил Слагхорн, не представлял для него никакого интереса: мелкие чинуши, да старухи, обремененные богатством и одиночеством. Тем не менее, Том сохранял личину вежливой скромности, как от него и ожидали. Том Риддл — беден, но блестяще умен, сирота, но несломленный, староста, образцовый ученик… Слагхорн светился от гордости, рассыпался в похвалах, словно павлин, обнаруживший в своем курятнике сверкающий алмаз. Народу прибывало все больше, шум становился оглушительным. Том оказался буквально зажат с трех сторон, горячее дыхание и брызги слюны его собеседников неприятно касались кожи, когда те наклонялись ближе, пытаясь перекричать общий гам. Внешне Том блистал обаянием, а внутри кипел от ярости. Все эти люди были ему не ровня — жалкие ничтожества, которым случайно повезло родиться в правильных семьях. Танцевать перед ними, как дрессированная обезьянка, быть для них чем-то новым, чуть жалким и забавным — вызывало почти физическое отвращение. Но Том знал, ради чего все терпит. В стенах Хогвартса он был королем, но за его пределами — лишь сирота без имени и покровителей. Все эти унижения, все эти пустые разговоры были ценой за призрачную надежду. Что сегодняшний никому не нужный чиновник завтра приоткроет для него хотя бы небольшую щелочку к власти. Туда, куда каждому из этих снобов двери были распахнуты настежь с самого рождения. От этой мысли внутри все сжималось. Бесило. Терзало. Том терпеливо кланялся очередной дряхлой старухе, и круговорот продолжался. А за окнами не утихала ледяная буря: град с неумолимой силой барабанил по стеклам, словно отголосок самых мучительных кошмаров Тома. — Но все-таки именно мои шампуни заложили основу моей империи, — лепетала очередная старая ведьма, вцепившись в его руку. Ее безобразный высокий парик цвета выжженной соломы угрожающе кренился на бок. — Я сама ими пользуюсь! Эффект, как видишь, налицо. Том машинально кивал, не в силах сосредоточиться на ее болтовне. Он скользнул взглядом по толпе — и вдруг замер, завидев знакомую фигуру. Певерелл. Тот выглядел ослепительно: темно-изумрудная мантия подчеркивала цвет его кожи, которая будто светилась мягким золотом. Он стоял в компании старших гриффиндорцев и Ориона с Альфардом. Смеялся, запрокинув голову назад. Длинная, изящная линия его шеи на мгновение напомнила Тому древнегреческие статуи, которые он когда-то видел в Британском музее. Вцепившаяся в его руку старуха заметила перемену в настроении Тома и, конечно, поняла все совершенно превратно: — Верно! Гениально, не правда ли? — жеманно пропела она. — Мне всегда легко давались Зелья и Травология! Немного пальметто, немного витаминизированных масел — и вот, успех! К тому же, надо признать, моя безупречная внешность значительно способствовала продажам. Том мельком отметил: да, под слоями морщинистой кожи еще угадывались черты былой красоты, угасшей давным-давно. Смешное, жалкое существо, не способное принять правду своего увядания. Он вежливо промычал что-то одобрительное и снова скользнул взглядом по залу. Перевелл тем временем двигался сквозь толпу, держа в руках два кубка. Он протянул один своей спутнице — Лиандре Прюэтт, если память не изменяла Тому. Она так просияла от счастья, будто Перевелл подарил ей луну с неба. Ее бархатное платье — чудовищного желтого цвета — ужасно спорилось с ее ярко-рыжими волосами. Том с усилием разжал стиснутую до боли челюсть. — Хотя тебе-то, милый, и не надо! — Проворковала старуха, потрепав его по щеке. — С твоим личиком шампуни разлетались бы, как горячие пирожки! — Благодарю, — машинально ответил Том, чувствуя, что больше не выдержит и минуты этого фарса. — Вы столь же добры, сколь прекрасны. Ведьма захихикала и поправила парик, сияя от удовольствия. Том не солгал: ее уродство, внешнее и внутреннее, было для него равнозначно. — Но, увы, мне нужно еще немного пообщаться с остальными, иначе меня обвинят в слишком очевидном фаворитизме, — вежливо добавил он. В глазах старухи, чье имя он бы не запомнил даже за все галлеоны, что она сколотила на своей империи шампуней, вспыхнула алчная искра. Она протянула ему руку с самодовольной, почти собственнической наглостью. Хотела урвать себе еще кусочек Тома Риддла на память. На мгновение Том представил, как взмахивает палочкой, разрезая воздух Диффиндо, — и эта костлявая лапа, вращаясь в воздухе, падает прямиком на ее дурацкий парик. Но вместо этого он низко поклонился и коснулся губами ее морщинистой, покрытой возрастными пятнами руки. Когда-нибудь, пообещал себе Том, он больше ни перед кем не склонит головы.

***

Это была чистая случайность, что Том вообще заметил, как Певерелл ускользнул с вечеринки спустя час или два после ее начала. Перед этим Том потерял его из виду в галдящей толпе. С каждой минутой он все сильнее раздражался от той нелепой комедии, в которую превратился вечер. Половина его Рыцарей еле держалась на ногах, напившись до беспамятства. Старые ведьмы становились все более навязчивыми в своих прикосновениях, а новых стоящих знакомств так и не завелось. Том был готов признать, что потратил ночь впустую. Именно в этот момент он бросил полный тоски взгляд на дверь — и вовремя заметил, как Певерелл, крадучись, словно вор в ночи, выскользнул за порог. Предварительно бросив торопливый взгляд через плечо, будто проверяя, нет ли за ним слежки. Том последовал за ним, подчинившись порыву, — ноги словно сами понесли его вперед. Наконец-то, подумал Том с лихорадочной, почти безумной радостью, выходя следом за Певереллом. Наконец-то он получит на него что-то весомое. Он держался на расстоянии половины коридора позади Певерелла, следуя за ним по замку. Звуки вечеринки постепенно стихали позади. Том прятался в дверных проемах и сливался с тенями, двигаясь бесшумно, приглушая звук шагов и шелест мантии. Певерелл все время оглядывался, бросая короткие, настороженные взгляды через плечо. Он двигался целеустремленно, и Том начал подозревать, что у того есть конкретные планы на этот вечер. Сердце глухо стучало в груди. Том почти не сомневался: он на пороге разгадки одной из тайн Певерелла. Они спустились на второй этаж. Певерелл остановился у двери девичьего туалета и замер, явно колеблясь. Он настороженно огляделся по сторонам, а затем внезапно юркнул за рыцарские доспехи и исчез из виду. Прошла минута, затем другая. Певерелл так и не появился и Том подкрался ближе, прислушиваясь. Неужели Певерелл нашел какой-то потайной проход, о котором Том не знал? С каждой прошедшей минутой Том все больше склонялся к этой мысли. Он вышел из тени, направляясь туда, где видел Певерелла в последний раз. И в тот момент, когда Том подошел совсем близко — оставалось метра два, не больше — Певерелл вновь появился, словно возник из воздуха. Даже при тусклом свете настенных факелов было видно, как самодовольно тот ухмыляется. Том почувствовал неприятный холодок внутри — он был пойман с поличным. — Ах, Риддл, — произнес Певерелл с ленивой непринужденностью, будто они столкнулись на вечеринке, которую только что покинули. — Ты тоже ушел пораньше. — Как видишь, — раздраженно ответил Том, досадуя на то, что попался. — Там больше нечего было делать. Челюсть свело от напряжения, и он постарался расслабиться, надеясь, что его недовольство осталось незамеченным. — Правда? — невозмутимо переспросил Певерелл. — Мне показалось, что тебе вообще весь вечер не сильно понравился. Ты выглядел не особо довольным. — Следил за мной? — бросил Том; низ живота скрутило странным напряжением. Певерелл лишь хмыкнул в ответ — то ли соглашаясь с его словами, то ли просто не удосужившись спорить. Он склонил голову набок, глядя на Тома со сдерживаемым в глазах весельем. — Ты хмурился весь вечер, как та статуя Командора из Дон Жуана. — Голос Певерелла звучал легко и насмешливо. Том заметил, как в улыбке мелькнули зубы. Том машинально нахмурился — и из-за замечания, и из-за маггловской отсылки, — а затем усилием воли заставил лицо снова стать непроницаемым. Он не собирался давать Певереллу повода для насмешек. — Это был невыносимый способ провести вечер. Я счел его крайне утомительным. — Значит, ты не поклонник тостов с гусиной печенью и яблочной соломкой? Том только закатил глаза — Певерелл прекрасно понял, что он не это имел в виду. — Еда была приемлема. Собеседники — нет. Отвратительный тандем бессодержательности и самомнения. Певерелл вновь улыбнулся, не скрывая веселья: — Ну да, ты-то самомнением не страдаешь, — откровенно издевался Певерелл. Том переместился с ноги на ногу, напряжение внизу живота продолжало расти. — Это не самомнение, если ты действительно превосходишь остальных разумом и способностями. Певерелл расхохотался — звонко и искренне, запрокинув голову вверх. Том снова поймал себя на том, что смотрит на изгиб его шеи, белеющей в полумраке коридора. — Самодовольно сказал он, — протянул Певерелл. И в его голосе, как ни странно, прозвучала почти… симпатия. — Знаешь, я вот подумал — вряд ли тебе вообще интересны разговоры. Спорю, твой идеальный формат общения — пафосный монолог. Желательно перед дрожащей от страха толпой. — Очень смешно, — огрызнулся Том — и замер. Все внутри него похолодело от закравшегося подозрения. Неужели Певерелл намекал, что знает о происходящем на встречах Вальпургиевых Рыцарей? Но это невозможно — Том наложил запрет на обсуждения их тайных собраний. Любой из его Рыцарей, осмелившийся заговорить, поплатился бы за это мучительной агонией. Так с чего вдруг Певерелл сказал такое? — Ты слишком уверенно рассуждаешь о моих предпочтениях, — заметил Том, стараясь звучать спокойно, хотя внутри все сжалось от напряжения. — Считаешь, что хорошо меня знаешь? Певерелл только тихо, гортанно хмыкнул: — Будто я тебя понимаю. Жутко, правда? Для нас обоих. Он снова криво улыбнулся, и это вызвало у Тома очередную вспышку ярости. Щеки налились жаром. Внутри стремительно раскручивалась воронка чувств, готовая поглотить все вокруг. В ней смешались фрустрация, влечение, ярость и смятение от собственной реакции. Что Певерелл о нем знал? И что он сам так тщательно прятал — за защитными чарами, за улыбками и непроницаемыми щитами Окклюменции? Все накопленные за день раздражение и злость — нескончаемый стук града по стеклам, душный гул вечеринки, будто созданной специально, чтобы уничтожить любую способность к разумному мышлению; гнусные, цепкие старческие руки, касающиеся его кожи; капли чужой слюны на лице; единственная хорошая мантия с украшением из черного агата — в зале, полном бриллиантов; вечные подначивания Певерелла… Все это что-то надломило в Томе. Ощутимо и бесповоротно. Он больше не мог выносить этой изматывающей неопределенности. Этой пытки сдержанностью, когда внутри все рвалось к действию. Здесь. Сейчас. Без промедления. Он больше не мог — не хотел — терпеть. Его вежливая оболочка треснула, словно тухлое яйцо, из которого наружу вылилась вся гниль. Все решится этой ночью. Раз и навсегда. Как символично, подумал Том. Должно быть, уже пробила полночь. Хэллоуин — маггловский, мракобесный праздник — завершился. Наступило время древнего Самайна. Ночи, когда стираются границы, и врата между мирами распахиваются шире. Идеальный момент, чтобы прорваться в разум Певерелла. Том поднял палочку. Магия заклубилась вокруг него — тяжелым, темным плащом. Воздух стал ледяным. Факелы вдоль стен потускнели, почти погасли. Он смотрел, как с лица Певерелла медленно сходит улыбка — словно в замедленной съемке. — Том, — только и успел сказать Певерелл, предостерегающе, прежде чем Том схватил его за волосы на затылке и нацелил палочку прямо в лицо. Удерживая, не давая отступить, Том ворвался в его разум — грубо, без подготовки, беспощадно. И вновь его встретили высокие, незыблемые стены — холодные бастионы безупречной Окклюменции. Том рвался сквозь них всей мощью своей магии, всей изощренной жестокостью. Воздух наполнился резким запахом озона. Так пахнет после удара молнии. Так, наверное, пахнет сера в маггловском представлении ада. Том почти не ощущал собственного тела. Осталась только борьба разумов. Где-то на краю сознания он еще улавливал, что вцепился пальцами в голову Певерелла с такой силой, будто хотел впиться ими под самую кожу. Том оскалился — как взбесившийся зверь. — Ты подчинишься мне, — прошипел он, глядя прямо в широко распахнутые зеленые глаза. Между их лицами оставалось едва ли больше пары дюймов.— Я сильнее тебя! Бешенство бушевало внутри Тома, бурлило, заставляло метаться в яростном порыве. Где-то на периферии сознания мелькнуло позабытое воспоминание. Давным-давно, еще ребенком, он увидел, как в грязном переулке маггловского Лондона сцепились две худые, бездомные, полуодичавшие псины. Они выясняли, кто главный. Морда к морде. Оскаленная пасть к пасте. Никакой шелухи, столетий одомашнивания. Только зубы, сила и борьба за превосходство. — Сдавайся! — взревел Том прямо в лицо Певереллу, еще сильнее вонзаясь ногтями ему под кожу. Лицо Певерелла напряглось, он твердо и отчетливо произнес: — Нет. Ни сейчас. Ни когда-либо. Я тебе не подчинюсь, Риддл. — Он холодно прищурился. — А теперь — к черту из моей головы. В тот же миг Тома отбросило назад — и из чужого сознания, и физически. Невербальная стихийная магия сшибла его с ног. Факелы вспыхнули в полную силу, и воздух наполнился резким запахом хвойного леса. У Тома закружилась голова, но уже в следующую секунду он снова вскинул палочку. — Империо, — прошипел он, дрожа от ярости. Заклятие ударило Певерелла в грудь. Он заставит его ползать. Заставит умолять. — Брось палочку! — приказал он. Но вместо этого Певерелл резко дернул запястьем — из-под рукава мантии мгновенно выскользнула палочка, прямиком ему в ладонь. Том онемел. Он сбросил Империус. Один из самых сильных, что Том когда-либо накладывал, всего за считанные секунды. Том едва не взвыл от бешенства, но направил всю свою злобу в другое Непростительное: — Круцио! — выкрикнул он. Глаза застлало алой пеленой. Но Певерелл увернулся — откатился в сторону от летящего в него проклятия. Он бросил на Тома взгляд, полный глубочайшего презрения и… разочарования? Началась настоящая дуэль. Том швырял заклятия одно за другим — жестокие, разрушительные, без промедлений. Они рождались в голове, и тут же превращались в действие. Знания, накопленные годами, подпитанные личным опытом и рискованными экспериментами, выливались в бой — темные, глубокие, опасные. Он бросал проклятия — режущие, калечащие, душащие, ломающие связки, сжигающие легкие. Ограничивал себя только в одном — Авада Кедавра. Хотя и она вертелась на кончике языка, висела тяжелым грузом. Певерелл, с пугающим хладнокровием, уклонялся и отражал каждое заклинание. Почти играючи. Он отвечал точными, хлесткими чарами. Несколько пробили щиты Тома, обожгли кожу, сбили с темпа. И Том — в ужасе — начал понимать: он проигрывает. Певерелл сражался, как карающий дух — яростно и безжалостно. Будто делал это сотню раз. Будто не единожды сражался за свою жизнь. Будто сам был выкован в пламени войны — и закален до совершенства. Лоб Тома покрылся испариной, палочка дрожала в сведенной судорогой руке, но Певерелл продолжал наступать, не давая передышки. Том собрал в себе последние силы. Напряжение нарастало. Певерелл взглянул на него — и стало ясно: следующая секунда — решающая. — Интэранэус Экспеллерэ! — выкрикнул он. Его голос сорвался на холодный фальцет. — Экспеллиармус! — выкрикнул Певерелл в ту же секунду. Два луча света вырвались из палочек и встретились в воздухе с ослепительной вспышкой. Том никак не мог быть готов к тому, что случилось дальше.