Что во мне темного, освети

«Он открывает глубокое и сокровенное; Он знает, что таится во тьме, и свет обитает с Ним».

Даниил 2:22

Палочка яростно завибрировала в руке Тома. Он рефлекторно сжал ее покрепче, слишком ошеломленный и растерянный, чтобы хоть сколько-нибудь внятно мыслить. Узкий луч света — насыщенного золотого оттенка, настолько яркий, что на него больно было смотреть, — протянулся от кончика палочки Тома к направленной на него палочке Певерелла. Том попытался дернуть рукой, чтобы разорвать магическую нить, но не смог: все тело словно онемело. — Что происходит? — начал он, но осекся, захлебнувшись коротким вскриком: ноги оторвались от земли. Рука будто приросла к палочке — словно невидимая сила сжимала пальцы на древке. Он не мог их разжать, как не пытался. Внутри росло напряжение — вязкое, болезненное. И вдруг пришло осознание: он сам, против воли, вливает магию в поток, подпитывая все это действо. За все годы с тех пор, как он впервые вошел в мир магии, узнал о проклятиях и Темных существах, о возможности расколоть душу — или утратить ее в уродливой пародии на поцелуй, с тех пор, как столкнулся с вещами куда более ужасающими и восхитительными, чем осмеливался представить, — никогда прежде магия не казалась ему такой чуждой и неуправляемой. Никогда прежде он не чувствовал себя настолько отрезанным от собственной силы. Певерелл так же легко поднялся в воздух, связанный с Томом той самой золотой нитью. Но на его лице не было и следа растерянности, как у Тома — только холодная, непреклонная решимость. Он выглядел так, словно сошел с агитационного плаката военного ведомства: лицо — воплощение несгибаемой воли. Том окончательно утратил контроль над ситуацией. По позвоночнику пробежал холодок — настолько ощутимый, как если бы кто-то бросил ему за шиворот кубик льда. — Это ты с нами делаешь? — спросил он, стараясь не выдать страха. Почти наверняка безуспешно. — Нет, Риддл, — отрезал Певерелл, его голос прозвучал куда холоднее, чем прежде. — Ты сам до этого довел. И словно в подтверждение его слов, золотой луч внезапно разлетелся — распался на тысячи тонких нитей, что закружились вокруг них, переплетаясь в сверкающую световую клетку. Том почувствовал себя пойманным — точно незадачливая муха, угодившая в паутину и замершая в ожидании, пока ее высушат досуха. Сердце колотилось и в горле, и в грудной клетке одновременно. Дыхание сбилось, стало прерывистым и судорожным. Мелодия, совершенно неземная, словно не из этого мира, наполнила коридор. Она эхом отскакивала от окружавших их золотых нитей — песнь одновременно прекрасная и пугающая. Каждый тонкий волосок на теле Тома встал дыбом, а кожа покрылась мурашками. Он никогда не слышал ничего подобного — мелодия пленила, завораживала, Том весь обратился в слух. Это было почти невыносимо: слишком прекрасно, слишком чисто. Красота песни словно пронзала его изнутри, разрывая чем-то неосязаемым. Чем дольше Том слушал, тем отчетливее чувствовал, будто истекает кровью где-то глубоко-глубоко внутри — там, где даже не представлял, что может быть уязвим, а потому никогда и не пытался себя защитить. Он не хотел, чтобы песня прекращалась. Хотел, чтобы она звучала вечно, а он — всегда оставался внутри нее, в ее теплом коконе. И все же часть его яростно сопротивлялась, выла, рвалась прочь — прочь от этой пугающей, величественной красоты. Палочка в его руке задрожала еще сильнее. На золотой нити, соединявшей ее с палочкой Певерелла, образовались крупные дрожащие капли света. Они начали медленно скользить вверх и вниз по нити, точно капли конденсата на бокале, покрытом испариной. От одного лишь их вида Тому стало дурно — и он сам не понимал, почему. На какую-то долю секунды капли словно заколебались, не решаясь выбрать направление, — а затем начали скользить в его сторону. Его охватило дурное предчувствие — Том нутром чуял: если эти капли света достигнут его палочки, случится нечто ужасное. Но они продолжали двигаться. Плавно и неотвратимо. И в какой-то момент Том подумал: если бы эта клетка была всего лишь физической ловушкой, он, может быть, и впрямь попробовал бы перегрызть себе ногу, как безмозглое животное, угодившее в капкан. Одна из капель света неумолимо приближалась к кончику палочки Тома. Древко под пальцами стало обжигающе горячим — настолько, что пекло даже под всегда ледяным кольцом Гонтов. Ощущение было почти таким же невыносимым, как в тот день, когда он создавал крестраж: словно держишь руку над пламенем и не имеешь права отдернуть. Том изо всех сил сдерживал рвущийся наружу крик боли и от ужаса. Он вновь взглянул на Певерелла. Тот хмурился, глубоко сосредоточенный. Его взгляд, острый и напряженный, был прикован к капле света, почти коснувшейся палочки Тома. — Что происходит?! — выкрикнул Том с акцентом лондонских подворотен, от которого, как ему казалось, он давно избавился. — Ты же знаешь? — Знаю, — невозмутимо ответил Певерелл, едва слышно на фоне гнетущей, навязчивой мелодии. — Говори! — прокричал Том. Он и сам не знал, чего хотел больше — чтобы кто-то услышал его и вмешался, или наоборот, чтобы никто не увидел его такого: обезоруженного, испуганного, утратившего контроль. Но ему точно отчаянно хотелось выбраться из этой странной ловушки. Но, чтобы там Том ни думал, никто не пришел. Остальной Хогвартс казался бесконечно далеким. — Приори Инкантатем, — монотонно произнес Певерелл, голосом, в котором вдруг проступила усталость прожитых десятилетий. — Вызывает последние произнесенные заклинания в обратном порядке. Светящаяся капля была уже в дюйме от кончика палочки Тома. Та дрожала так яростно, что мышцы в его руке ныли от напряжения. Жар под пальцами становился невыносимым. — Почему это происходит? — выдохнул Том. — Так бывает, когда сталкиваются палочки с одинаковыми сердцевинами, — спокойно пояснил Певерелл. — Похоже, в твоей — перо того же феникса, что и в моей. Так вышло, что я знаю: тот феникс отдал два пера. — Это редкость, — выдохнул Том, чувствуя, как в груди разворачивается горячее, алчное возбуждение. — Между нами нечто по-настоящему исключительное. Лицо Певерелла перекосило от отвращения. — Между нами ничего нет, Риддл. Он отвел взгляд от лица Тома и снова сосредоточился на подрагивающих каплях света. Палочка в руке Тома стала еще горячее. — Прекрати, — прохрипел он, задыхаясь. Но было уже поздно. Ближайшая капля, чуть подрагивая, на секунду замерла в сантиметре от кончика его палочки — и в следующий миг коснулась его. Тома скрутило изнутри, будто из него враз выдернули все внутренности. По телу прокатилась обжигающая волна — он весь словно горел изнутри. Том до крови прикусил язык, чтобы не закричать; по спине потекли ручьи пота. Из кончика палочки вырвались тусклые вспышки, следом — сероватые струйки дыма, а за ними глухие, словно совсем далекие, крики. И, наконец, наружу полилась густая, серовато-мутная субстанция. Том в оцепенении смотрел, как палочка извергает двух сотканных из плотного дыма змей. Они упали на золотые нити под его ногами, образующие дно той магической клетки, в которой он оказался. Обе змеи одновременно повернули к нему свои призрачные головы. Их движения были совершенно синхронны. Они приподнялись на хвостах и начали обвиваться друг вокруг друга подобно оплетающему решетку плющу. Когда их тела сплелись в единое, двухглавое существо, они зашипели Тому на парселтанге. — Левая рука, — зашипела одна. — Правое плечо, — прошипела вторая. И в тот же миг обе растаяли в воздухе, словно их сдуло внезапным порывом ветра. — Полагаю, я точно понял, что именно они имели в виду, — сухо заметил Певерелл. — Учитывая, что латать последствия ваших с ними «художеств» пришлось именно мне — в точности в этих местах. Бедный Орион. — Моя палочка… выталкивает мои заклинания обратно, — медленно произнес Том. Шок понемногу отступил, он, наконец, снова мог связно мыслить. И тут его осенила чудовищная догадка. — Останови это. Сейчас же. Сделай так, чтобы оно прекратилось! Певерелл посмотрел на него спокойным, холодным взглядом. — Нет, — сказал он. — Ты должен столкнуться с последствиями. И Том Риддл, затаив дыхание, наблюдал, как из кончика его палочки — вместе со вспышками и дымом — начала оформляться новая фигура. Плотнее, из куда более густого дыма, чем змеи. Сначала — лишь голова. Затем — грудная клетка и руки… А потом — торс Тома Риддла-старшего. — Нет… — прошептал Том. Фигура окончательно сформировалась и тяжело осела на пол клетки. Затем она поднялась, огляделась, как будто пытаясь понять, где находится, и наконец повернулась к Тому. Фигура была почти точной копией Тома — та же осанка, те же черты лица. Разве что она выглядела старше — как мог бы выглядеть Том лет в сорок, в маггловском костюме. И выражение лица, которое Том никогда и ни за что не хотел увидеть в отражении. Застывшее в непостижимом ужасе. — Ненормальный выродок! — произнесла тень. Ее голос звучал глухо и с каким-то странным эхом. — Ты убил меня, да? Она опустила взгляд на свое полупрозрачное тело. — Убил. Проклятый, извращенный монстр. Ты даже хуже своей убогой матери. Том чувствовал себя так, будто несущие конструкции внутри него начали рушиться. Грудная клетка словно вжалась внутрь. Этого не может быть. Этого просто не может происходить. Он ущипнул себя за бок свободной рукой, уверенный, что это не может быть ничем иным, кроме кошмара. Но легкий укол физической боли был ничем по сравнению с мучительной истиной: все это происходило взаправду. Из палочки Тома стала появляться еще одна фигура — снова торс. — Певерелл, — сказал Том, впервые не заботясь о том, как отчаянно звучит его голос. — Если ты можешь это остановить… пожалуйста. Певерелл посмотрел ему прямо в глаза. Выражение его лица было напряженным и мрачным. Может быть, из-за того, что он увидел в глазах Тома, а может — потому что Том впервые сказал «пожалуйста», но Певерелл едва заметно кивнул. Он резко дернул палочку вверх и разорвал золотую нить — ту самую, которую Том так и не смог оборвать сам. В тот же миг золотая клетка исчезла, и Том повалился на каменный пол коридора. Колени и голени обожгло при падении. Несколько долгих, мучительных секунд фигура Тома Риддла-старшего не исчезала. Она двинулась к нему, и заговорила — тихо, так, что слышал только он, голосом, пугающе похожим на его собственный. Том с трудом поднялся на ноги, не желая стоять перед этим нечто на коленях. — Я никогда не хотел ни тебя, ни ее, — процедила тень сквозь стиснутые зубы. — Ты не имеешь никакого права на мою фамилию, ублюдочный изъян природы. Ты — мерзость. Отвратительная ошибка. Тень вновь раскрыла рот, будто собираясь сказать что-то еще, но, к счастью, исчезла прежде, чем успела. Том остался стоять, растерянно уставившись в точку, где только что находилась фигура, тщетно пытаясь прийти в себя. Шорох со стороны Певерелла наконец вывел его из оцепенения. Палочка взметнулась сама собой, направилась на Певерелла, и магия Тома — бурлящая, неустойчивая — рванулась наружу. Певерелл раздраженно закатил глаза и взмахнул палочкой — настолько стремительно, что Том не успел среагировать. — Экспеллиармус! — рявкнул он, вложив в заклинание такую ярость, что Тома отшвырнуло на спину. Палочка вылетела из его пальцев и с глухим стуком врезалась в раскрытую ладонь Певерелла. Тело Тома, распластанное на каменном полу, ощущалось одним сплошным, болезненным синяком. Том остолбенело глядел вверх, в то время как Певерелл приблизился и навис над ним, пылая праведным гневом. От него веяло естественной, безусловной силой. Глаза — невозможного оттенка зелени — сияли в полумраке чистым нефритом. — Хотел реванша? — прошипел он. — Второго раунда Приори Инкантатем? Ты вроде умный, Риддл, но иногда ведешь себя, как идиот. И именно в этот неподходящий момент Том поймал себя на ужасно неуместной мысли. Форма губ Певерелла, его тяжело вздымающаяся от ярости и напряжения грудь, блеск зеленых глаз — все это было красиво. Певерелл был красив. И дело было не только в том, что Том мог мысленно обвести черты лица Певерелла, наложить их на условные стандарты красоты — и увидеть, как безошибочно они совпадают. Нет. Впервые за всю свою одинокую, самодостаточную жизнь он посмотрел на другого человека и подумал: тот красив. Не объективно. Не потому, что так сказали бы другие. А потому что Том Риддл сам счел кого-то красивым по своим собственным, личным меркам. Критериям, которые только что задал Певерелл. Тома влекло к Адриану Певереллу. Голова пошла кругом. Певерелл продолжал говорить, даже не подозревая, что в этот самый момент все внутренние устои Тома рушатся от внезапного осознания. — Но это уже не моя проблема. Зато теперь мы оба знаем, кто есть кто. — Он сузил глаза — они, словно пылающие угли, горели на его неумолимом, завораживающем лице. — Поверить не могу, что хоть на секунду забыл, кто ты есть на самом деле. — В его голосе ясно слышалось отвращение. — Больше такого не повторится. Ты уж постарался напомнить. — Адриан… — тихо позвал Том. — Не смей так меня называть! — выплюнул Певерелл, повысив голос. — Мы не настолько близки, чтобы обращаться друг к другу по именам. Мы не друзья. И никогда ими не будем. Можешь звать меня лорд Певерелл. А еще лучше, вообще никак не зови. Он швырнул палочку Тома обратно. Тот едва успел поймать ее, прежде чем она ударилась бы об пол. — Тебе чертовски повезло, что я не сломал ее пополам. Но запомни: если ты еще хоть раз попытаешься использовать на мне Непростительное — я колебаться не стану. Том всматривался в его бледное, красивое лицо, и дрожащую от ярости фигуру. И думал, что нужно как-то его успокоить, вернуть утраченное расположение. Перехватить инициативу. Отчаянно хотелось повернуть все в свою пользу. Он спрятал палочку в карман и медленно поднял обе руки, демонстрируя пустые ладони, словно пытался не спугнуть дикого зверя. — Сегодня все как-то слишком стремительно вышло из-под контроля, — осторожно начал он. — Боюсь, ты застал меня в не самый удачный момент. Уверен, никто из нас не хотел, чтобы все так обернулось. Певерелл рассмеялся — надсадно, без тени веселья: — Никто? Это ты сейчас серьезно? Том нахмурился: — Я полностью беру на себя ответственность за… чрезмерную реакцию с моей стороны. Мне остается только извиниться и надеяться, что ты… — Психопат, мать твою, — перебил Певерелл, снова рассмеявшись. — Оставь меня в покое, Риддл. Командуй своим магико-фашистским кружком, только держись от меня подальше. И если ты еще хоть раз натравишь змей на моих друзей — я сделаю с тобой нечто хуже, чем просто сломаю палочку. Это обещание. И теперь ты знаешь, что я способен его исполнить. С этими словами Певерелл резко развернулся на каблуках и зашагал прочь по коридору, нисколько не опасаясь повернуться к Тому спиной. Том, так и продолжая лежать на холодном камне, проводил его взглядом — внутри него клокотали тысяча чувств, слишком запутанных и противоречивых, чтобы разобрать их по отдельности. И только потом, с сильным запозданием, его осенила еще одна мысль. Она пронзила его, как колокольный звон, вибрацией прошла сквозь все тело — будто он сам стал камертоном, — и обернулась первобытной, дикой радостью. Певерелл понял змей, осознал Том. Он тоже — змееуст.