Что во мне темного, освети

«Ускользнуть от меня?

— Никогда, любовь! Пока я — это я, и ты — это ты».

Роберт Браунинг, «Жизнь в любви»

Холод жесткого каменного пола пробирался сквозь ткань мантии и брюк, пронизывая тело до самых костей. Том ежился от холода, но по-прежнему не мог подняться с пола — лежал растянувшись в унизительной, совершенно не подобающей ему позе. Тома потряхивало от переполнявших его чувств, а колени вовсе не слушались, словно превратились в подтаявшее желе. Том четко осознавал, в каком состоянии находится — шок. Но под ним угадывались другие чувства, более тонкие и чуждые, как незнакомые оттенки на привычной палитре. Одно из них походило на… благоговение. Он рассеянно, почти не видя, уставился на доспехи, стоявшие напротив, размышляя о ночных откровениях. Адриан Певерелл — змееуст. Тома к нему влекло. Певерелл победил его без всяких церемоний, подчинил с такой легкостью, что Том оказался полностью в его власти — разоруженный, практически беззащитный, распластанный на полу. Тома снова передернуло — и теперь не только от холода. Власть над другими всегда была одной из самых заветных ценностей Тома. Обладать силой — будь то через контроль, влияние, страх, манипуляции или просто врожденную харизму, — вот к чему он стремился. Важнее было даже не то, что он мог с этой силой делать, а сама возможность ее иметь. Тому всегда легко удавалось получать все, чего он желал, за одним-единственным исключением — Альбусом Дамблдором. Но и тут он имел для себя объяснение: Дамблдор встретил его, когда он был всего лишь ребенком, жалким сиротой, не ведавшим ни о своем происхождении, ни о предназначении. Да и сам Дамблдор был тогда взрослым волшебником в расцвете сил. Том не сомневался, что однажды, когда он перестанет быть нищим школьником, он превзойдет и подчинит себе даже его. Тогда, верил Том, его власть станет абсолютной и всеоблемлющей. Но теперь появился Адриан Певерелл — такой же подросток, чужак, словно возникший из ниоткуда, излучающий силу с той же естественностью и легкостью, с какой солнце дарит свет и тепло. И все, во что верил Том, перевернулось с ног на голову. Это сводило с ума. Это опьяняло. Дискомфорт во всем теле уже было невозможно игнорировать. Том осторожно пошевелил отекшими ногами, которые давно онемели от долгого лежания на холодном полу. Пока он поднимался, в них покалывало мелкими иглами — приток крови постепенно восстанавливался. Том машинально пригладил складки на своей лучшей, теперь помятой, мантии и с легким удовлетворением отметил, что руки больше не дрожат. Остальное тело слушалось куда хуже. Мышцы живота и бедер были напряжены, натянуты, словно струны, причем сами по себе. Где-то глубоко внутри, в самом низу живота, пульсировало едва уловимое, трепещущее тепло. Дыхание оставалось сбивчивым. Теперь, когда у Тома были все необходимые части головоломки: он мог связать собственную телесную реакцию на Певерелла с теми же самыми простыми потребностями, которые прежде удовлетворял наедине, без всяких мыслей о других людях. Для него это были лишь механические потребности, о которых он заботился наспех, несколько раз в неделю, как часть рутинного ухода за собой. Другие люди в этом не фигурировали, потому что никто и никогда не вызывал у него желания. Никто не был достоин даже его легкого интереса, не говоря уже о физической близости. Любые размышления о подобной связи с кем бы то ни было вызывали в лучшем случае равнодушие, а чаще — отвращение. Но сейчас подобные мысли рождали в Томе совсем другую реакцию. В голове замелькали образы — яркие, откровенные фантазии. Все они вращались вокруг одного человека: того самого, кто только что швырнул его на лопатки одним Обезоруживающим, пригрозил сломать палочку и ушел. Очевидно, Тому необходимо уединение — и для размышлений, и для разрядки. С этим решением он стремительно направился к лестнице и поспешил на пятый этаж, не забыв, несмотря на возбуждение, перепрыгнуть исчезающую ступеньку. Уже через несколько минут он миновал статую Бориса Бестолкового и оказался перед дверью ванной старост. Том прошептал пароль: — Залог святости. Дверь со скрипом отворилась, и Том вошел внутрь. Как он и ожидал, в столь позднее время ванная была пуста. Том быстро закрыл за собой дверь и запер ее на засов, решительно настроенный сохранить уединение. Помедлив, наложил еще и Защитные чары. На сегодня ему более чем хватило неожиданных сюрпризов. Убедившись, что его никто не потревожит, Том позволил себе расслабиться — перестал держать обычно ровную идеальную осанку и, сгорбившись, привалился к двери. Попытался собрать в кучу разбросанные, беспокойные мысли. В голове упрямо прокручивались одни и те же ошеломляющие открытия этой ночи: Певерелл — змееуст. Он куда сильнее, чем Том мог предположить. Он одолел Тома с пугающей легкостью, узнал о самых темных его тайнах — и теперь имел над ним власть, от которой перехватывало дыхание. Мысли неслись одна за другой, снова и снова, как ковш за ковшом на колесе водяной мельницы. Не могло быть никаких сомнений: Том должен как можно скорее спланировать и осуществить упреждающий удар — нечто настолько сокрушительное, чтобы обезвредить Певерелла прежде, чем тот использует свое преимущество. Было бы глупо и по-настоящему опасно игнорировать столь очевидную угрозу. Все могло закончиться катастрофой: если кто-то узнает о способности Певерелла говорить на парселтанге, это обесценит и сведет на нет особый статус самого Тома как наследника Слизерина. Такое раскрытие почти наверняка подорвало бы его авторитет среди Рыцарей, возможно, разрушив все, что он строил последние четыре года. Но, несмотря ни на что, Том вдруг обнаружил, что не хочет предпринимать никаких действий против Певерелла. И именно в этом заключалась суть проблемы. Желание. Прежде он не знал подобных чувств. Он жаждал вещей, стремился к власти, томился по славе и признанию, которые считал своими по праву рождения. Но чтобы желать человека?.. Том оттолкнулся от двери и выпрямился, расправив плечи. Он скинул туфли, оставив их у входа, и направился через белый мраморный пол к просторной, размером с небольшой бассейн, ванне, вделанной в центре комнаты. Мерцающий свет свечей на бронзовой люстре играл бликами на золотых кранах, выстроившихся по краю купели. Том открыл кран с горячей водой, решив обойтись без множества ароматных пен и пузырей. Пока ванна наполнялась, он взял два пушистых белых полотенца с инкрустированной в стену позолоченной полки. Одно из полотенец Том положил на край купели — на потом. Второе швырнул поверх картины с развратной блондинистой русалкой, которая вечно пыталась разглядеть, что там у него между ног, когда он здесь купался. Том успел заметить разочарованное выражение на ее лице, прежде чем оно исчезло под тканью, — и мрачно нахмурился. Вода уже наполнила купель наполовину, когда Том вернулся к ее краю. Он принялся расстегивать пуговицы парадной мантии, намеренно вновь сосредоточившись на мыслях о Певерелле — теперь как на своеобразном эксперименте. Результат не заставил себя ждать: мышцы живота тут же напряглись, под кожей пробежала судорога, и член налился ленивой тяжестью — под действием возбуждающего сплетения мыслей о другом юноше и предвкушения скорой собственной наготы. Том последовательно снимал одежду, складывал ее аккуратными стопками, пока не остался совсем нагим — и не скользнул, наконец, в горячую воду. На несколько секунд он полностью ушел под воду, прислушиваясь к приглушенным шуму льющейся из крана воды. Он ощущал себя далеким и чуждым собственной прежней жизни, что была у него до этой ночи. Горячая, обволакивающая вода, приглушенные звуки, безупречная стерильность белоснежного помещения… Все это вместе создавало ощущение, будто прежний Том исчез, растворился, а на его месте возник кто-то другой — очищенный, обновленный, чужой. Когда легкие начали жечь от нехватки кислорода, Том вновь вынырнул, жадно хватая ртом воздух. Он подплыл к бортику и перекрыл кран, после чего позволил себе просто раствориться в ощущениях, бездумно лежа в горячей воде еще какое-то время. Он сосредоточился на ощущениях тела — с удовлетворением отметил, как горячая ванна понемногу расслабляет напряженные мышцы. Дыхание постепенно выровнялось. И все же возбуждение не утихло — нечто требовательное, зудящее внутри никак не успокаивалось. Его волновали неясные, смутные желания. Ему хотелось… хотелось… Пора было выяснить, чего именно. Это требовало внимательного изучения. Том медленно провел рукой по животу под водой, не спеша — совсем не так, как делал это обычно, — прислушиваясь к себе, какие именно мысли сильнее всего разжигают в нем пульсирующее желание. Он слегка задел сосок и ощутил короткую, яркую вспышку удовольствия. Захотел бы он, чтобы кто-то другой прикоснулся к нему там? Мысль о каком-то безликом, недостойном человеке тут же вызвала отторжение. А если бы это был Певерелл? Член дернулся, когда мышцы в паху непроизвольно напряглись. Он становился все тверже, и теперь Том уже не сомневался: да, это то, чего ему очень бы хотелось. Он поднялся из воды. Очевидно, куда его вели собственные мысли, а опыт подсказывал, что в таких обстоятельствах вода раздражала и приглушала удовольствие. Том оперся на узкую скамью, встроенную во внутреннюю стену купели и привалился лбом к холодному мраморному бортику. Вода теперь доходила до середины бедер. Он наклонился вперед, опершись на согнутый локоть, а второй рукой вновь скользнул по плоскому животу — все ниже и ниже. Пора было продолжить исследование. Том представил Певерелла таким, каким тот был сегодня ночью, — окутанным силой, буквально источающим ее, его красивое лицо, пылающее праведным гневом. Да, это воспоминание определенно подогрело желание. Он обхватил ладонью напряженный член и начал медленно водить рукой вверх-вниз. Том продолжил мысленный эксперимент, пробуя новое воспоминание: бесстрашный Певерелл, который буквально обдал его электрическими вспышками своей яркой, необузданной магии, когда впервые появился в коридоре, в самом начале их знакомства. Тот пряный привкус чужой магии будто до сих пор ощущался у Тома на языке. Тогда он видел в нем лишь дерзкого выскочку, мнящего себя угрозой. Но теперь, с высоты прожитого, Том смотрел иначе. Рука заскользила быстрее: ему нравилась та дерзкая уверенность, с которой Певерелл вел себя с самой первой встречи, с того момента, как оказался в Хогвартсе. В голове замелькали образы. Певерелл в форме для квиддича, с растрепанными от пота волосами и широкой, озорной улыбкой, входящий в гостиную после тренировки. Певерелл в обтягивающей пижаме, небрежно накладывающий какие-то редкие лечебные чары, о которых Том прежде даже не слышал. Певерелл на дуэли по Защите — сосредоточенный, стремительный, грациозный и ловкий. Выражение лица Певерелла в тот момент, когда он вежливо, но жестко поставил на место Вальбургу — и тем самым перечеркнул само представление о том, что место полукровки-новичка на самом дне иерархии. Том начал яростно, рвано двигать рукой, окончательно отдаваясь нарастающему наслаждению. Мысли мчались все быстрее, больше не маскируясь под так называемое «исследование». А ведь это и была маска, с самого начала… Том инстинктивно осознал все гораздо раньше, чем позволил себе признать. Он хотел Адриана Певерелла; желал его так, как не желал никого и никогда прежде. И теперь, когда это стало ясным, он добьется своего. Сделает Певерелла своим. Том услышал собственный сдавленный выдох когда, пообещав себе это, еще рьянее заработал бедрами, толкаясь в кулак — жадно, отчаянно, стремясь к разрядке. Локоть, на который он опирался, начал неметь, но ему было все равно. И тут его осенила самая волнительная мысль: Том представил, как Певерелл впервые зашипит ему по-змеиному. В этом было что-то невыразимо радостное — осознание того, что кто-то еще сможет говорить с ним на языке, который Том втайне считал своим родным. После того как Том овладеет им, они смогут шептаться после близости на парселтанге — на языке, понятном лишь им двоим, самым выдающимся, самым могущественным. При мысли об этом Том громко застонал в гулкой тишине пустой ванной. По ладони размазалась теплая, липкая предсеменная влага. Он чувствовал, что осталось совсем немного. Бедра и рука двигались в мучительно-сладком ритме, и Том мысленно продолжал давать себе одно безумное обещание за другим. Певерелл будет его; Том сделает его своим, заберет, удержит, спрячет, не позволит никому прикасаться, смотреть и обладать им. Мой, — думал Том, и это слово было таким правильным… Он был в праве. После чего судорожно выдохнул и залил ладонь горячей спермой. Сердце колотилось в груди, в горле, в висках, разгоняя кровь в пылу оргазма. Том почти рухнул вперед, уронив лоб на холодный мрамор, и только тогда вспомнил, как дышать. Это было самым ярким, самым сильным наслаждением из всех, что у него были. Никогда прежде его тело не испытывало подобного удовольствия. Казалось, будто он вдруг открыл в себе новый цвет, новую грань восприятия. Ему хотелось большего. Еще. Морщась от покалывания в онемевшем локте, Том после короткой, прерывистой передышки заставил себя подняться. Он опустил испачканную руку в воду, смывая следы, а затем подтянулся через край купели и выбрался наружу. Вытираясь мягким полотенцем, заранее оставленным на бортике, он вдруг ощутил в мыслях необычайную ясность и остроту — ту самую, что всегда сопутствовала его лучшим, самым изощренным замыслам. План выстроился в голове еще до того, как он успел полностью одеться. Задача перед ним была предельно ясна. Сегодня Певерелл открестился от него, отверг любое их сближение, ясно дав понять, что не желает иметь с ним ничего общего. Первым делом следовало исправить то плохое впечатление, которое Том на него произвел. Он прекрасно знал, как именно это сделать. Тому нужно стереть ему память.