Что во мне темного, освети

«Самая изящная уловка дьявола — убедить вас в том, что он не существует». Шарль Бодлер, «Великодушный игрок»

За ужином тем вечером Том окончательно убедился, что его сокурсники сговорились устроить негласное соревнование — кто быстрее всех доведет его до белого каления за одну трапезу. К моменту подачи пудинга результатом стала ничья между несколькими претендентами — каждый блестяще отличился глубиной своей несусветной тупости. Под конец у Тома заметно подергивался левый глаз и правая рука. Лукреция до самого последнего надеялась, что Певерелл пригласит ее на вчерашнюю вечеринку у Слагхорна, из-за чего отвергла несколько других предложений. Когда же ожидания не оправдались, она не успела найти замену, и в итоге вовсе пропустила прием. Сегодня же она поочередно впадала то в мрачную угрюмость — демонстративно направленную в сторону Певерелла и явно рассчитанную на то, чтобы пробудить в нем чувство вины, — то в нарочито шумное веселье, чередующееся с неуклюжим флиртом, словно стараясь доказать, как мало ее задевает холодность Певерелла. Том находил ее показное безразличие неубедительным, мрачное нытье — невыносимо раздражающим, а попытки флирта — и вовсе непростительными. Она еще поплатится за свою самонадеянность, решил Том, бросив взгляд в сторону слизеринки. Внутри него уже давно зрела стойкая неприязнь к миниатюрной брюнетке. Ее откровенный, демонстративный интерес к Певереллу был до омерзения утомителен. А то, что сегодня она накрутила волосы, ярко накрасила губы и ногти и затемнила ресницы — окончательно предрешило ее участь. Том отлично понимал, что выглядит она теперь довольно привлекательно, и столь же ясно осознавал: все эти усилия были предприняты только для того, чтобы Певерелл заметил, что теряет. Том не собирался позволять Певереллу оценить ее старания. В отличие от Лукреции, которой в любви явно не везло, Эйвери и Каллиопа накануне вновь разожгли поугасшее было пламя чувств. Яксли с удовольствием обнимала своего вновь обретенного парня и щедро оставляла размазанные следы алой помады на его самодовольной физиономии. Том скривил губы. Отвратительно. Яксли напоминала Тому перезрелый фрукт: сплошные налитые округлости, приторно-сладкий аромат, чувственная плоть — и все это уже начинало портиться. Глядя на нее, Тому вспоминалась ворчащая старуха Коул из приюта: «Вот эта точно залетит к концу года, можешь не сомневаться». Ради стабильности своего Круга Рыцарей Том надеялся, что парочка как следует освоила чары контрацепции. Когда Яксли поймала зубами мочку уха Эйвери, Том с отвращением отвернулся. — Слушай, Том, — окликнул его сидевший в небольшом отдалении Абраксас, перекрикивая разговоры остальных и привлекая любопытные взгляды. — Ты вчера довольно рано улизнул с празднества. Куда это тебя унесло? Я тебя и в гостиной не видел, когда вернулся, — в его голосе слышалась тревога, легкая обида, словно он боялся, что пропустил некую эксклюзивную вечеринку или не попал в список избранных для тайной встречи. Это было так похоже на Абраксаса — он всегда стремился оказаться в самом центре тесного кружка избранных. Пустоголовый лемминг. Том невольно покосился на Певерелла, чтобы посмотреть, как тот отреагирует на упоминание о прошлой ночи. При словах Абраксаса лицо того чуть заметно изменилось, уголки рта и глаз немного напряглись, но, кроме этого, никакой реакции. Певерелл спокойно продолжал есть свой ростбиф, нарезая его аккуратными небольшими кусочками, упорно игнорируя Тома. Его лицо было отвернуто от него настолько, насколько это вообще возможно, если не поворачиваться всем телом вбок. В груди у Тома снова взыграло то самое раздражающее, требовательное чувство, которое он весь день тщетно пытался подавить — по-детски капризное: «Посмотри на меня, обрати на меня внимание!» В очередной раз ему пришлось отмахнуться от этого унизительного ощущения, напомнив себе, что через несколько часов он все уладит. Как только он сотрет из памяти Певерелла свои худшие промахи и примется создавать более приятное впечатление о себе, Том не станет медлить. Будет действовать решительно. Ведь такие, как Лукреция с ее хлопаньем ресницами, Леандра Прюэтт с ее дурацкими желтыми мантиями и даже Орион со своей жалкой влюбленностью — все они представляли собой недопустимую угрозу для его интересов. Они походили на мелких падальщиков, мечтающих урвать кусок от добычи главного хищника. Было в этом нечто правильное, закономерное, что единственный человек, к которому Том когда-либо испытывал влечение, оказался объектом всеобщего вожделения. Естественно, что внимание Тома привлек лучший — и никто иной. Но эта же привлекательность Певерелла все осложняла — и будет, пока Том не заполучит его целиком. Только когда Певерелл окажется надежно — и навсегда — привязанным к нему, Том сможет по-настоящему насладиться их общей избранностью, той самой притягательностью, которая естественно рождается из сплава колоссальной силы и выдающейся красоты. — Том? — неуверенно позвал Абраксас, прерывая его раздумья. Том нехотя оторвал взгляд от Певерелла и снова повернулся к блондинистой пустышке. Его промедление с ответом явно озадачило Малфоя: и без того бледное лицо заметно погрустнело. Сидевшие между ними слизеринцы тоже притихли, недоумевая, почему Том, похоже, игнорирует Абраксаса. Том почувствовал прилив раздражения. Почему он постоянно должен разбираться с глупыми чувствами своих Рыцарей? Сейчас его терпение и вовсе было на пределе… — Не думал, что обязан отчитываться тебе о каждом своем шаге, Абраксас, — тихо ответил Том, добавив в свой ледяной голос толику яда. Абраксас вспыхнул до корней светлых волос, уловив упрек. Он неловко заерзал, всем своим видом выдавая внутренний дискомфорт, и поспешил замять оплошность: — Ну, конечно, нет, Том! Я вовсе не хотел лезть не в свое дело. Это твое личное. Малфой уныло опустил глаза в тарелку, явно пристыженный, несмотря на показную бодрость в голосе. Вокруг тут же зашептались — одного из неоспоримых лидеров стола так открыто поставили на место. Друэлла Розье обменялась выразительным взглядом со своим близнецом, безмолвно передавая какое-то послание на их тайном языке. С каждым новым шепотком плечи Малфоя опускались все ниже. Том с трудом сдержал раздраженный вздох. Абраксас, каким бы болваном ни был, оставался союзником, на которого он за четыре года потратил немало времени и сил. Наследник Малфоев обладал состоянием и связями, которым не мог похвастаться ни один из прочих балованных чистокровных наследников Хогвартса. Том заставил себя успокоиться и отказаться от соблазна начать резать Абраксаса, как рождественского гуся, прямо за обеденным столом, напоминая себе о выгоде этого союза. К тому же, он еще не получил официального приглашения на ежегодный Йольский бал в поместье Малфоев — а пропустить это мероприятие, считающееся главным событием сезона, было бы настоящим социальным провалом. Он мысленно спрятал когти. Как же мучительно раздражало — вообще нуждаться хоть в ком-то. Том торжественно пообещал себе, что однажды настанет день, когда ему не понадобится ничто и никто, уж тем более компания этих кретинов, звавшихся его одноклассниками. — Абраксас, — сказал Том уже мягче. Он склонил голову набок и изобразил на лице легкую, заговорщическую улыбку. Абраксаса словно потянуло к этой улыбке, — как и всех прочих, когда Том удостаивал их личным вниманием. — Ты все узнаешь в свое время, — Том сделал легкий акцент на первом слове, тонко подыгрывая явному стремлению Малфоя к особому положению и значимости. Ожидаемо, Абраксас тут же расправил грудь, раздулся, как жаба, — вновь окрыленный собственной важностью. Какая же удобная скрипка, этот Малфой. Том изменил позу и выражение лица, придав себе чуть ироничную, игривую легкость, которая особенно раздражала его самого, но на окружающих действовала успокаивающе — возможно, именно из-за того, что была ему так не свойственна. — Ты ведь не думаешь, что я буду обсуждать за столом то, что лучше оставить для разговора между друзьями, — тихо заметил Том с еще одной легкой улыбкой. Он нарочито подчеркнул ямочки на щеках, задержал взгляд на Малфое, создавая полную иллюзию доверительной близости, в которой не было места посторонним. Тайный сад за высокой оградой, в который случайный прохожий может лишь мельком заглянуть. В точности так, как Абраксас всегда мечтал. Идеально отыгранное восстановление позиций. Спина Абраксаса тут же выпрямилась, лицо озарилось торжеством. Орион вытаращил глаза, а Корвинус позеленел от зависти, услышав, как Том использует столь интимное обращение. За все время учебы в Хогвартсе Том всего пару раз — и то неискренне — удостаивал кого-то подобной формулировке. Его показное тепло сияло особенно ярко именно потому, что было предназначено лишь для узкого круга избранных. Сразу после ужина, когда слизеринцы начали расходиться небольшими группами — кто в библиотеку, кто в спальню, — Абраксас отвел Тома в сторону. После минуты радостного, бессвязного лепета он, наконец, удосужился пригласить Тома провести часть рождественских каникул в поместье Малфоев. — Так тебе не придется добираться на наш Йольский бал, — добавил Абраксас. — Ты ведь придешь, Том, правда? Мама еще не разослала приглашения, но ты, разумеется, будешь в списке гостей. Я лично прослежу. Том заверил Абраксаса, что непременно будет. Этот вопрос был улажен. Похоже, полоса неудач последних дней начала менять курс. Улыбнувшись, он извинился и удалился: его ждала заброшенная классная комната, где предстояло укрепить позиции, — и план, который пора было привести в действие.

***

Заброшенный класс располагался на третьем этаже, затерявшись в конце коридора, за несколькими поворотами от кабинета Защиты. Дверь скрывалась за массивным гобеленом, повешенным еще до поступления Тома в Хогвартс: полотно полностью заслоняло вход от посторонних глаз. Том наткнулся на этот кабинет совершенно случайно на четвертом курсе, когда разыскивал Тайную комнату. Он откинул тяжелые складки гобелена — массивного, темного, сотканного из потемневшего от времени шелкового бархата цвета индиго. На нем, вышитое золотыми нитями, раскинуло ветви гранатовое дерево, усыпанное плодами, прошитыми алой нитью марены. За ним скрывалась ничем не примечательная дверь, ведущая в заброшенный, обветшалый класс. Том вошел в эту почти монастырскую тишину забытого помещения. Вдоль неоштукатуренных каменных стен скучились старые ящики и сундуки, наполненные поломанным хламом. На всех поверхностях — в основном на массивных антикварных партах с вычурными коваными ножками — громоздились потрепанные стопки устаревших учебников. Старая, в пятнах, накидка прикрывала напольное зеркало, давно позабытое и покрытое слоем пыли. Том так и не понял, зачем такую заурядную комнату вообще прятали, но был доволен возможностью использовать ее, когда представлялась необходимость. В отличие от той, что располагалась в подземельях, где собирались Рыцари, Том намеренно не приводил эту комнату в порядок. Если та была оформлена со вкусом и вызывала благоговение, подчеркивая его власть, то здесь он нарочно оставил все в пыли и запустении. В этом был свой практический смысл: человек, попав сюда, сразу настораживался, ощущая дискомфорт. В подобных местах — когда-то населенных, но теперь забытых — будто бы витала невысказанная угроза: «Тебя здесь никто не найдет». И Тому даже не приходилось произносить этого вслух. Сегодня Том рассчитывал с первых минут выбить Певерелла из равновесия — и окончательно склонить чашу весов в свою пользу. Он занял место у стены напротив двери, чтобы контролировать вход, и наложил на себя Дезиллюминационные чары. Это было относительно новое заклинание в его арсенале — на пятом курсе ему еще официально не обучали, а потому получалось оно пока не идеально. Том, взглянув вниз, все еще различал свои очертания — маскировка выходила грубоватой, топорным хамелеоном. Но выбирать не приходилось, и Том понимал: как только Певерелл войдет, действовать нужно быстро. План был довольно прост, хотя осуществить его будет нелегко. Том собирался выждать, притаившись, пока Певерелл не появится в комнате. Как только тот окажется в поле зрения, в идеале — достаточно близко, чтобы можно было встретиться взглядом, Том намеревался наложить на него заклятие памяти. Оно должно было сделать Певерелла более рассеянным, податливым, и тогда Том сразу проникнет в его сознание с помощью легилименции. Оказавшись внутри, где сможет отслеживать каждую мысль, Том планировал осторожно переписать все воспоминания об их прошлых встречах, оставив о себе лишь смутное, но положительное впечатление. Ему предстояло провести филигранную работу с памятью, находясь в полном контакте с разумом Певерелла, наблюдая за каждым эффектом своего вмешательства. Том был вынужден признать, что сама мысль о такой близости возбуждала. Он окажется внутри Певерелла, подумал Том. При этом по всему позвоночнику будто пробежал разряд — как если бы он сам был не чем иным, как сплетением медных проводов, по которым искрится молния. Оказавшись внутри так сказать «хранилища», Том намеревался как следует порыться в воспоминаниях Певерелла. Почему бы не воспользоваться моментом и не разгадать несколько тайн, которые мучили его с тех пор, как этот мальчик перевелся в Хогвартс? Том разгладил руками мантию, стараясь обуздать нетерпеливое предвкушение. Его буквально лихорадило от волнения. Это был не первый опыт Тома с такими сложными чарами памяти. Раньше он опробовал их на своем омерзительном дяде — и тогда ему было совершенно наплевать, в каком состоянии останется разум жертвы. Морфин был без сознания, и Том даже не удосужился проверить, насколько точно сработало заклинание. Ему не терпелось поскорее выбраться из грязной лачуги своих предков, и он не стал задерживаться. Теперь все было иначе. Последствия неудачного заклятия памяти могли оказаться катастрофическими. Том не имел ни малейшего желания получить навсегда заторможенного или умственно отсталого Адриана Певерелла. Было бы настоящей трагедией — погубить нечто столь редкое и ценное. Том твердо намеревался сохранить все то, что делало Певерелла таким особенным. Значит, ему придется пожертвовать секундой преимущества и произнести заклятие вслух — оно слишком сложное, чтобы пытаться наложить его невербально и рисковать провалом, когда на кону стоит столь многое. Внимание Тома привлекло слабое движение в углу потолка. Маленький паук неустанно плел невесомую паутину. Он усердно двигался взад-вперед, вычерчивая сверкающий узор из тончайших нитей. Шелковые нити мерцали в тусклом свете факелов, и наблюдать за этим было почти завораживающе. Какая прекрасная маленькая ловушка, подумал Том. Восхитительно симметричная, обманчиво хрупкая на вид, хотя на деле смертельно опасная — замкнутая вселенная в миниатюре. Он взмахнул палочкой и прошептал: — Темпус. До назначенной встречи Певерелла с «Орионом» в пустом классе оставалось еще с четверть часа. Том поднял палочку, нацелив ее на паука, что лишь на миг скрасил его ожидание. — Круцио, — негромко произнес он. Паук замер, резко сжавшись. Лапки подогнулись под крошечное тельце. С такой высоты Том не мог разглядеть, дергается ли жертва, — но ему было приятно вообразить, что да. — Авада Кедавра, — бросил Том. Паук мгновенно обмяк, так и не доплетя свою паутину до конца. Том улыбнулся, довольный тем, что не упустил случая потренироваться в том, что еще не раз пригодится. Настроение с каждой минутой становилось все лучше. Очень скоро он сделает последние необходимые шаги к собственному счастью. Скрип поворачивающейся дверной ручки вернул Тома к реальности. Время пришло.