Что во мне темного, освети

«Ужас и сомнение терзают его измученные мысли, и из глубин поднимается ад, что живет в нем самом, — ибо ад он носит в себе, и вокруг него, и не вырваться из него, как не вырваться из самого себя, переменив лишь место: теперь совесть пробуждает отчаяние, доселе спавшее, — пробуждает горькую память о том, кем он был, кем стал и кем, должно быть, станет — еще хуже; ведь за худшими деяниями последуют худшие муки».

Джон Милтон, «Потерянный рай», книга IV, строки 18–26

Певерелл настороженно выглянул из-за двери и прошелся беглым взглядом по комнате. Впервые после их стычки Том видел его лицо прямо, а не враждебно отвернувшееся в сторону. В груди что-то болезненно сжалось. Как странно — еще два дня назад Том едва ли обращал внимание на его поразительную красоту. А теперь она, казалось, заполняла собою все, звенела раскатами колокола. К счастью, Певерелл, похоже, не заметил Тома, замершего под Дезиллюмиционными чарами за стопкой старых учебников, которую он выбрал в качестве дополнительного прикрытия. Осторожно переступив порог, Певерелл вошел в комнату. Его шаги были едва слышны и не нарушали монастырской тишины заброшенного кабинета. Все его тело излучало сдержанную напряженность — словно готовая сорваться, натянутая до предела тетива. Том нахмурился. Когда Певерелл полностью вошел внутрь, Том заметил в его руке палочку. Пока что тот держал ее у бедра, но Том прекрасно знал как стремительно она может взметнуться вверх. Прошлой ночью он убедился, насколько сверхъестественно быстра реакция Певерелла. Живот неприятно скрутило. На миг Том даже всерьез задумался, не отказаться ли от своего плана. Успех замысла зависел от эффекта неожиданности: застать Певерелла врасплох, скрутить того, не вступая в схватку. Том не мог снова рисковать ввязываться в открытое сражение, когда исход был столь непредсказуем. Он замешкал; в сердце прокрадывались нежеланные тени сомнения и страха. Но пути назад не было. Ни одно оправдание не прозвучало бы убедительно; Певерелл не стал бы слушать. Том не мог просто выйти из укрытия и попытаться объясниться, как не мог родиться заново под какой-нибудь более счастливой звездой. Он сделал свой выбор и теперь оставалось только довести все до конца. Том сжал палочку крепче; кольцо Гонтов сдавило палец подобно ледяному обручу. Время будто растянулось, стало вязким, как патока, пока Том медленно поднимал палочку выше. Голова шла кругом, словно он стоял на самом краю пропасти, балансируя над бездной. Он почти физически ощущал всю важность момента; все решалось именно здесь и сейчас. Том ставил на кон все — то возможное блистательное будущее, зависящее от одного-единственного броска игральной кости. Певерелл приближался, донельзя напряженный, как сжатая пружина. Том видел яркую зелень его глаз — цвет, удивительным образом подходящий весенней лесной свежести его магии. Сейчас. Том сделал медленный вдох, прицелился, выровняв палочку под нужным углом. И на одном выдохе выкрикнул: — Обливиэйт! Одним лишь словом, одним заклинанием Том излил всю мощь своей неукротимой воли. Выплеснул наружу годы ярости, ненависти и отчаяния, все разочарования от осознания, что в мире нет никого, похожего на него. Том всегда гордился своей уникальностью, но никто не мог быть ему равен, никто — понять, никто — бросить вызов. Эту лавину чувств питали гнев и жадное желание обладать, но глубоко, в самом нутре, скрывалась расплавленная жила чистого одиночества. Она была так тщательно сокрыта, что Том и сам о ней не подозревал, пока вдруг не ощутил ее присутствие каждой клеточкой тела. Ему осточертело быть единственным в своем роде. Отделенным от остального мира невидимой стеклянной преградой. Ему был нужен этот шанс начать все заново; был нужен Певерелл. И все это — до последней капли — он вложил в острие своей палочки. Словно его грудь была раскаленным горнилом, Том разорвал тлеющую оболочку собственного сердца и вместе с заклинанием выплеснул наружу ее лавовое нутро. Но Певерелл среагировал с такой стремительностью, что едва верилось, что это вообще возможно. Он взмахнул палочкой, разрезая воздух подобно опасному, гибкому клинку рапиры, сорвавшемуся с натянутой дуги. За считанные доли секунды Обливиэйт Тома рассыпался искрами о безмолвное Протего. Тома словно ударило под дых ледяной глыбой. Он даже не успел собраться с мыслями, как Певерелл произнес: — Гоменум ревелио! Над Томом пронесся неведомый вихрь, накрыв его с головой и окунув в тень. Он опустил взгляд — его заклятие невидимости рушилось, крошилось, все явственнее обличая его с каждой секундой. Вновь подняв глаза, Том встретился взглядом с не на шутку разъяренным Адрианом Певереллом. Жестокая, беспощадная реальность обрушилась на Тома тяжестью каменной глыбы: он проиграл. И Певерелл был зол как никогда. — Да ты, блин, — медленно, по слогам произнес Певерелл ледяным голосом, — шутишь. Они оба по прежнему держали палочки наготове. И Том решился. Пан или пропал. — Ступефай! — выкрикнул он. Певерелл ловко увернулся от алой вспышки, вылетевшей из палочки Тома. Заклинание врезалось в парту у стены. Та с грохотом взорвалась, подняв в воздух облако пыли и щепок. В столь тесном пространстве подобный маневр был невозможен. По всем законам Певерелл должен был сейчас лежать без сознания у его ног, подобно распластанному на алтаре подношению. Немыслимо. Возмутительно. Том едва сдерживался, чтобы не оскалиться и не взреветь подобно обезумевшему зверю. — Да ты совсем спятил! — взорвался откровенно взбешенный Певерелл. — Ты, что, и дня не можешь продержаться, не устроив очередную драму? Вчерашнего не хватило? Том только злобно сверкнул глазами — внутри все буквально пылало. Он кипел от слишком многих чувств сразу — болезненно ярких, невыносимых. Но главные из них клокотали на самой поверхности, звенели в ушах, перекрывая остальные. Ярость — жгучая, нетерпеливая, привычная, вечно плещущаяся где-то под кожей. Унижение — горькое, едкое и мучительное: вновь столкнуться лоб в лоб с силой Певерелла и снова потерпеть поражение, теперь уже второй раз. Зависть — к тому золотому свечению силы, что искрилась в мальчишке напротив. Жажда — жадная, почти до тошноты алчная. Желание завладеть всем этим, забрать себе. И, к его собственному изумлению, тонкая нить восхищенного трепета. Значит, вчерашнее было не случайностью. Певерелл действительно невероятен. Его сила равна силе Тома, а реакции даже острее. С палочками наизготовку Том с Певереллом, сцепившись взглядами, одновременно начали обходить друг друга по кругу. Словно заранее отрепетировали каждое движение вплоть до секунды. Два враждебных светила, вынужденные вращаться в единой орбите. — Значит, ты собирался стереть мне память? — спросил Певерелл будничным тоном, но Том не дал себя обмануть. Тело Певерелла выдавало куда больше, чем голос: напряженные линии, побелевшие сухожилия, проступившие на руке сжимающей палочку — слишком крепкая хватка выдавала его истинное настроение. И все же он продолжал говорить тем же обманчиво-спокойным голосом: — Тебе было мало напасть на меня без всякой причины? Мало бросался в меня Непростительными прямо посреди школьного коридора? Мало попытки вырвать мои внутренности, только потому что ты проигрывал драку, которую сам же и начал? Мало того, что нас втянуло в один из самых редких и жутких эффектов взаимодействия палочек, известных волшебному миру? Этого было недостаточно? Не хватило?! — В голосе Певерелла прорезалась дрожь — признак того, что он уже едва сдерживал кипящую в нем ярость. Он остановился, прекращая движение по кругу, и Том тоже застыл, не сводя с него взгляда. В итоге они вновь оказались почти на тех же позициях, с которых начинали. Том, что было ему несвойственно, не знал, что ответить. Язык словно прилип к небу. Вся его привычная способность лгать и выкручиваться куда-то испарилась. Он чувствовал себя доисторическим насекомым, застывшем в капле янтаря под неумолимым, пронизывающим взглядом Певерелла. Кровь прилила к лицу горячим, унизительным румянцем. Как же ненавистно было осознавать, что он вот так выдает себя простой животной физиологией. Его молчание, казалось, только сильнее распалило Певерелла. Тот окончательно сбросил маску спокойствия и почти закричал: — Мало, значит! Теперь я понял! Ты доволен только когда творишь что-то поистине мерзкое, поэтому, конечно, решил именно так и поступить! Стереть мне память, лишить контекста и возможности принимать самостоятельные решения! Ну разумеется, для тебя все логично. И ради чего? Чтобы я записался в твой дурацкий злодейский кружок по интересам?! Присягнул тебе на верность? Отличная попытка, Риддл, но я сказал тебе еще вчера: я никогда тебе не подчинюсь! — И малейшего шанса ты мне тоже никогда не дашь! — вновь обретя голос выкрикнул Том, снова закипая от гнева. — Я допустил всего одну ошибку при нашей первой встрече… — Ты пытался вломиться ко мне в голову! — перебил Певерелл. Его щеки горели негодованием, а голос стал еще громче. — «Ошибка»? Как такое вообще можно простить? — Да ты и не собирался прощать, — горько процедил Том. — Одна ошибка — и ты навсегда списал меня со счетов. Так что, разумеется, мне пришлось на это пойти, чтобы изменить твое мнение. Певерелл явно опешил. — Изменить мое мнение? Ради этого ты все это затеял? Чтобы получить прощение? Воздуха в комнате вдруг враз стало меньше. Лицо Певерелла помрачнело, как грозовое небо. Его магия — дикая, почти удушливая — навалилась на Тома тяжелой волной. — Их не зря называют Непростительными, ты чертов идиот! — Но ведь и до этого, — не уступал Том, — ты был настроен против меня с самого начала. — По твоей же вине! — выкрикнул Певерелл. — Каждый раз, когда я давал тебе хоть малейший шанс, ты все портил. Если сейчас я плохо о тебе думаю, то исключительно из-за твоих собственных поступков, ты сам показал свою натуру! Я считаю свое мнение вполне обоснованным, и оно не нуждается в «исправлении». Хочешь его изменить — меняй свои поступки и характер, а не мое восприятие. Тома накрыло новой волной бессильной ярости. Бессмысленно. Певерелла не переубедить, а Том не хотел и не мог изменить свою суть. Раз так, если ему не суждено было унять собственное разочарование, он, по крайней мере, заставит Певерелла испытать то же самое. Если тебе закрыт путь к любой близости и пониманию, утешение можно найти в возмездии и разрушении. С мрачной решимостью Том крепче сжал палочку. Он выжмет хоть что-то из этого фиаско. Но Певерелл, со своей почти сверхъестественной способностью предугадывать действия Тома, в первую же секунду уловил крошечное движение. Он среагировал быстрее, чем Том успел выкрикнуть заклинание, чья вязкая тяжесть уже ощущалась на кончике языка. Вторую ночь подряд Певерелл разоружил Тома с такой силой, что того отшвырнуло назад. На этот раз за спиной оказалась стена, и он не распластался на полу в унизительной позе, — но утешение слабое: дыхание вышибло, а палочка вылетела из руки. Он задел стопку учебников, за которой прежде прятался, и те с грохотом посыпались к его ногам, сгромоздившись кучей до самых щиколоток. — Это еще за что?! — выплюнул Том, когда смог снова вдохнуть. Он с отчаянием наблюдал, как Певерелл прячет его палочку в карман мантии. Певерелл одарил его уничижительным взглядом: — Не строй из себя дурачка, Риддл. Ты далеко не так незаметен, как тебе хочется думать. Я прекрасно видел, что ты собирался сделать. — Теперь ты на пустом месте вешаешь на меня все новые грехи. Раз уж настроился против меня, можешь обвинять в чем угодно и выдавать это за праведность, — ядовито выплюнул Том. Он изо всех сил старался не показать, насколько жалким себя чувствует без палочки. Под кожей зудело, мышцы плеч стянуло тугими узлами, а желудок неприятно скрутило. Ему нужно было вернуть ее как можно скорее. Но что сказать, чтобы убедить Певерелла? Как заверить, что угрозы больше нет, и все это — сплошное недоразумение? — О, перестань, — резко оборвал его размышления Певерелл. — Расхлебывай последствия своих поступков. Ни манипуляциями, ни Обливиэйтом тебе не выкрутиться. И второй попытки произвести на меня первое впечатление у тебя не будет. Если жалеешь о своем поведении — в следующий раз веди себя лучше. Хочешь хорошего отношения — заслужи. — Я ни о чем не жалею, — прошипел Том откровенную ложь. Ему хотелось лишь вернуть хоть толику власти, хотя бы малейший контроль над ситуацией. — Разве что о твоей незаслуженной, чертовски странной удачливости. Певерелл склонил голову, выражение его лица стало суровее. — Вот именно, — сказал он. — Ты не чувствуешь ни раскаяния, ни сожаления. — Палочка в его руке едва заметно дернулась, и Том внутренне напрягся. Он не до конца понимал, к какой мысли сейчас приходил Певерелл, но выражение его лица ничего хорошего не сулило. — Похоже, тебе нужен еще один шанс, — медленно произнес Певерелл. Он одарил Тома острой как лезвие улыбкой. — Шанс стать человеком, а не чудовищем. Найти в себе хотя бы крупицу раскаяния. Я тебе помогу. Том ощутил странный отклик внизу живота, вызванный низким, почти жестоким голосом Певерелла. Его враз охватило нервное напряжение и, наряду с ним, неуместное влечение. Певерелл чуть изменил хват палочки, решительно направив ее на Тома. — Лично я лучше всего учусь на собственном опыте; рискну предположить, с тобой так же. Я устрою тебе наглядный урок. — Звучишь слегка безумно, — заметил Том. — Забавно слышать это именно от тебя, — сухо отозвался Певерелл. Он сделал шаг навстречу Тому, который по-прежнему стоял, прижавшись спиной к стене. — Представь, что ты полностью в моей власти. Впрочем, тебе пожалуй и представлять не нужно, — ухмыльнулся Певерелл. — Допустим, ты просыпаешься глубокой ночью, а я стою у твоей кровати. Это нетрудно устроить — она рядом с моей. Я зажимаю тебе рот ладонью, ты даже дернуться не успеваешь. Последнее, что ты слышишь, — мой голос, накладывающий заклятие Забвения. Каково тебе будет? Если я ворвусь в твой разум? Понравится ли тебе, что я краду твои воспоминания, по сути лишая тебя свободы воли? Прежде вспыхнувшее влечение мгновенно погасло. Внутренности скрутило болезненным спазмом, к горлу подступила тошнота. Ему совсем не нравилась вырисованная Певереллом перспектива, а в сложившейся ситуации было слишком легко представить себя в подобном положении. — Какого воспоминания ты больше всего боялся бы лишиться? Какие воспоминания делают Тома Риддла тем, кто он есть? — Певерелл снова улыбнулся — остро, жестко, что никак не вязалось с его ангельской внешностью. — Давай-ка подумаем… Если слухи верны, ты вырос в маггловском приюте, ничего не зная о своем происхождении? Должно быть, детство у тебя было что надо: тяжелое и одинокое. Не такой как все, везде чужой и лишний. — Певерелл склонил голову набок, с интересом наблюдая, как его слова достигают цели. — А что, если я заберу у тебя память о том дне, когда ты впервые узнал, что ты волшебник? Полагаю, Дамблдор или кто-то из школы пришел и сказал тебе, что ты наконец оставишь то место и отправишься в Хогвартс. Наверняка в то время это был самый счастливый момент в твоей жалкой жизни. Каково тебе будет, если я лишу тебя этого воспоминания? С трудом сглотнув, Том попытался собраться с мыслями. Ему срочно было нужно перехватить инициативу, иначе все станет только невыносимее. Но Певерелл безжалостно продолжал, не давая ни малейшей передышки. — Хотя нет. Думаю, есть воспоминание, об утрате которого ты пожалел бы куда сильнее. Ты ведь так гордишься своим происхождением. Слышал, ты умеешь говорить со змеями. Поговаривают, что так могут только прямые потомки Салазара Слизерина. При упоминании парселтанга что-то резко всколыхнулось в груди Тома, сдавив горло. Он знал, что Певерелл владеет тем же даром, но тот, похоже, был пока не в курсе, что Том обо всем догадался. — Это редкий дар, — хрипло произнес Том. Он откашлялся и добавил: — Дар, которым стоит гордиться, а не прятать. Певерелл то ли пропустил намек, то ли намеренно его проигнорировал и продолжил подводить свой монолог к очевидно намеченной им определенной цели: — И каково тебе будет, если бы я и это забрал? Уверен, если как следует постараться и не особо заботиться о сопутствующих ущербах, я бы мог вырвать из тебя эту способность. Точно так же, как ты пытался вырвать мои внутренности. Палочка Певерелла, нацеленная Тому в лицо, на уровне глаз, за все это время ни разу не дрогнула. — Нет! — не в силах сдержаться, в ужасе выкрикнул Том. Чудовищная угроза пришлась точно в цель, в самое болезненное место, второе по значимости в ряду его страхов после самой смерти. Мысль о том, что кто-то отнимет у него то, что делает его особенным, что возвышает над прочими, была поистине невыносимой. Певерелл притворно-укоризненно цокнул языком. — Тише, Риддл. Сейчас ты в моей власти. Том кипел от ярости, сжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь в руках. — Кажется, ты говорил, что выше этого. Выше меня. В то утро, когда я истекал кровью, а ты залечил мне рану на лбу. Красивое лицо Певерелла напряглось; он задумчиво посмотрел на Тома. — Возможно, я был глуп, полагая, что у меня получится сделать тебя лучше и при этом не стать хуже самому. Повисло тягучее молчание. Том не выдержал первым: — Ты серьезно? Твоя цель — «исправить» меня? — недоверчиво выдохнул Том. — Как? Оставляя синяки после твоего ненормально сильного Экспеллиармуса? Или произнося тирады, словно злодей из дешевого бульварного романа? — Тирады?! — Маска холодного равнодушия соскользнула с лица Певерелла, уступив место неприкрытому возмущению. — Может, тогда, — перекричал его Том, — тебе стоило бы показать мне пример милосердия, раз уж ты так стремишься меня «исправить». — А может, — огрызнулся Певерелл, — тебе пора усвоить, что у поступков есть последствия. — Я, — холодно отозвался Том, — прекрасно знаком с понятием причинно-следственной связи. — Тогда подумай, — не менее холодно парировал Певерелл, — о том, что именно твои поступки привели тебя сюда по этой самой цепочке причин и следствий. Ты сам устроил эту идиотскую разборку. Заманил меня сюда через Ориона; навязал весь этот конфликт. Надеюсь, мысль о причинно-следственной связи тебя согреет, когда я вытяну из твоей головы все самые дорогие воспоминания и оставлю тебя ни с чем. К концу короткой тирады голос его перешел в яростное шипение. Том уже раскрыл было рот, но тут же осёкся. — Ты ведь не всерьез, — выдавил он, сам не зная, действительно ли он сам так в этом уверен или только надеется. — Правда? Иначе уже перешел бы к действиям, а не ограничивался угрозами. — Ну разумеется! — вспылил Певерелл, всплеснув свободной от палочки рукой. — Как бы ты того ни заслуживал. Я бы никогда так не поступил. Неужели ты так и не понял, почему? Что ты почувствовал, представив все это? — Ты снова разоружил меня и угрожал, чтобы… поговорить о чувствах? Том презрительно скривил верхнюю губу — впрочем, больше для напускной бравады. На самом деле ему было тошно от описанной Певереллом перспективы, и от чувства бессильной ярости, что она вызывала. — Тц! — раздраженно цыкнул Певерелл на его умышленное передергивание смысла. — Я разоружил тебя, чтобы ты по-настоящему прочувствовал эту угрозу и понял, каким попранием воли она была бы. Когда с тобой обращаются как с вещью: без собственной свободы. Будто ты игрушка, которую при желании можно сломать. Вот, что ты пытался со мной сделать. Для меня этого хуже твоего вчерашнего Круциатуса. Слова Певерелла пробудили в Томе нечто неприятное, сродни той тошнотворной волне, что накатывала на него раньше. Ощущение было чуждым и тревожным, и чем дольше они молча смотрели друг на друга, тем сильнее оно крепло. Медленно, но неотвратимо это чувство оформилось в ясную мысль: Том пожалел, что с самого начала повел себя с Адрианом Певереллом не так. Это не было каким-то сокрушительным, фундаментальным прозрением. Вполне логично сожалеть о неудачных ходах, оказавшись в шахматном мате. Шокировало другое: дело было не только в проигранной партии. Том жалел о своем поведении, потому что искренне хотел, чтобы Певерелл думал о нем хорошо. Он не хотел добиваться этого через насилие или лишение воли. Он хотел, чтобы уважение и симпатия были дарованы ему добровольно. Он сам не понимал, почему. Просто знал, что это правда, глядя в ясные глаза Певерелла, державшего его на прицеле палочки. — Хорошо, — глухо произнес Том. Он медленно поднял руки, показывая, что временно сдается. — Я понял. Можем считать практический урок завершенным? — Вот так легко тебя отпустить? — отозвался Певерелл, не опуская палочки. — По сути, я так и не причинил тебе вреда, — буркнул Том, раздраженно скрестив руки на груди: поза покорности слишком била по его самолюбию. — Значит, нет тела — нет дела? — с едва заметной насмешкой уточнил Певерелл. Том не знал этой поговорки, но по смыслу уловил, о чем речь. — Именно. — Хм, — Певерелл смерил его взглядом. — Ты ведь действительно не пытался меня убить. Это уже что-то. Конечно, то заклятие с вырыванием внутренностей вполне могло сработать… но к тому моменту ты уже с треском проигрывал. Сомневаюсь, что даже ты сам верил, будто попадешь. Том стиснул зубы; на скулах заиграли желваки. Спорить сейчас было бы себе дороже, хотя упрямое нутро так и тянуло возразить. — Утешение, прямо скажем, так себе, — продолжил Певерелл. — Чего мне ждать? Что при первой же возможности ты попытаешься исправить просчет? — Нет, — Том решительно качнул головой. — Я никогда не желал тебе смерти, как ты уже понял. Я хотел… Он запнулся, голос предательски дрогнул. Подобрать слова оказалось не так-то просто. Весь этот вечер, уже второй подряд, был каким-то нескончаемым кошмаром. Все шло не так, как он задумывал. Может, в этой жалкой честности и было спасение? Певерелл, казалось, обладал сверхъестественным чутьем, безошибочно распознавая ложь в его словах или правда. — Я хотел прийти с тобой к согласию, — наконец произнес Том. — Это и было моей главной целью на сегодня. — Странный способ ты для этого выбрал. — Ну… — сказал Том. — Все пошло не так, как я рассчитывал. В последнее время ты изрядно ломаешь мои планы. Это признание заметно развеселило Певерелла. — Я не собираюсь снова возвращать тебе палочку просто так, — в его взгляде сверкнул холодный блеск; он явно вспомнил вчерашний вечер. — На этот раз мне нужны гарантии. — Какие именно? — настороженно спросил Том. Певерелл задумчиво нахмурился. — Поклянись, что больше никогда не нападешь на меня без причины. И не станешь пытаться менять мою память или применять ко мне легилименцию. Том недоверчиво фыркнул. — Что, совсем никогда? — Это вполне разумное требование! — осадил его Певерелл. — Хотя бы срок давности установи, — упрямо потребовал Том. — Пока мы оба учимся в Хогвартсе. — Две недели, — парировал Том. Певерелл сверкнул взглядом. — До конца этого семестра. — Идет, — быстро согласился Том. — Дай руку, — потребовал Певерелл. — Зачем? — с подозрительностью спросил Том. — Потому что твое слово для меня мало что значит, — спокойно пояснил Певерелл. — Руку. Сейчас же. Том протянул ладонь. Певерелл без колебаний полоснул ее кончиком палочки, оставив неглубокий разрез. Том дернулся от резкой боли. Не успел он и глазом моргнуть, как Певерелл сделал надрез на собственной руке и схватил его за запястье, смешивая их кровь. Прикосновение Певерелла отозвалось в теле Тома подобно удару в медный гонг. Все повторилось — как в тот первый раз, в день начала учебного года. Его дыхание участилось, сердце забилось в груди словно в полом барабане. Вдруг осознав, что невольно приоткрыл губы, Том поспешно их сомкнул. — Клянись, — велел Певерелл. Казалось, что вся та разыгравшаяся буря чувств, обрушилась только на Тома, а Певерелла не задело ни на гран. — До конца этого семестра ты, Том Риддл, не нападешь на меня, не попытаешься изменить мою память и не станешь применять ко мне легилименцию. Со стиснутыми зубами, жжением в ладони и бешено колотящимся сердцем Том процедил: — Клянусь. Певерелл коротко кивнул с легким одобрением: — Я клянусь тем же. Я, Адриан Певерелл, до конца этого семестра не стану нападать на тебя, изменять твою память или прибегать к легилименции. Да свершится обет. На фоне всего этого кошмара Том даже не надеялся на обоюдную клятву. Пожалуй, все обернулось не так уж и плохо. Певерелл убрал руку, и Том поймал себя на том, что ему совсем не хотелось ее отпускать. — Черт, — выругался Певерелл, как самый обычный маггл и резко провел ладонью по лицу, оставив поперек лба кровавую полосу. — Я думал, что давно уже переболел подобной безрассудной дурью. Но ты, похоже, умеешь довести. Будто между делом он вытащил из кармана палочку Тома и небрежно бросил ему. — Постарайся хотя бы день не натворить с ней глупостей, — ехидно посоветовал он. И, будто на этом все было сказано, развернулся и вышел из класса. Тому оставалось лишь молча смотреть ему вслед. Он вдруг осознал, насколько сильно раскалывается его голова, словно по ней продолжительно и методично прикладывались резиновыми дубинками. Дверь закрылась с тихим щелчком, и вновь воцарилась тягучая тишина. Том откинулся спиной на каменную стену, а потом, передумав, медленно сполз вниз и тяжело осел на пол. Машинально исцелил рассеченную ладонь и стер кровь. Впереди у него работы — непочатый край. Очаровать и подмять Певерелла под себя теперь будет не просто трудно — изнурительно трудно. Почти невозможно. — Черт, — повторил он в пустоту и устало провел ладонью по лицу.