Что во мне темного, освети

«Militiae species amor est.» Перевод: «Любовь — это своего рода война.»

Овидий, «Искусство любви».

В тишине воскресного утра, окутавшего подземелья Слизерина, внезапно раздался душераздирающий женский крик. Еще не было и половины восьмого; домовые эльфы только закончили приводить в порядок гостиную. Выбросили обрывки мишуры и объедки, починили разбитые бокалы, вытерли лужи рвоты, а липкие пустые бутылки сложили в угол. Том был одним из немногих слизеринцев, уже проснувшихся и вышедших из спальни. Большинство все еще отсыпались после вчерашней бурной ночи. Том не сомневался, что их утро будет сопровождаться тошнотой, головной болью и уколами стыда. Корвинус был далеко не единственным, кто вырубился прямо в гостиной, и не один только Винки умудрился урвать поцелуй — а, может, и нечто большее. Том спустился в гостиную ранним утром — аккуратный, причесанный, с парой книг под мышкой. Он собирался провести день в библиотеке, повторяя материал. По пути он остановился, чтобы перекинуться парой слов с Филоменой Блетчли, старостой седьмого курса, по поводу дежурств. Именно этот разговор был столь резко прерван буквально через несколько мгновений. — Великий Мерлин! — воскликнула Филомена, испуганно прижимая ладонь к горлу. — Что это было? Том уже догадывался, что произошло. Крик не смолкал ни на миг. Высокий, пронзительный, женский — крик, полный невыносимой боли. Мгновение спустя в гостиную — из коридора, ведущего к спальням пятикурсниц, — сломя голову вбежала Эглантина Нотт. На ней была лишь фланелевая ночная рубашка, волосы — закручены в бигуди, лицо — смертельно бледное, а с кончиков пальцев капала темно-красная жидкость. — Помогите! — закричала она, глаза так широко распахнулись, что блеснули белки — как у загнанной лошади. — Кто-нибудь! Позовите профессора Слагхорна! Мадам Бири! Это Лукреция… она ранена! На последнем слове голос Нотт сорвался на панический визг. Ее взгляд метнулся вниз на окровавленные руки — и из груди вырвался сдавленный всхлип. Том шагнул к ней, сдвинув брови в идеально выверенном выражении тревоги, и протянул носовой платок. Она взяла его дрожащими, перепачканными кровью пальцами. Том обернулся к Блетчли. — Филомена. — Голос Тома был ровен, но настойчив. — Беги за мадам Бири. Он резко обернулся, выискивая взглядом кого-нибудь из младших Блэков. И заметил в дальнем углу мальчика, застывшего в углу с круглыми от ужаса глазами. Если память ему не изменяла, это был Сигнус. — Ты, Блэк, — четко сказал Том, указывая на него. — Немедленно разбуди профессора Слагхорна. Скажи, что произошло нечто серьезное. Живо! Оба гонца сорвались с места и исчезли, оставив Тома наедине с Нотт. — Что случилось с Лукрецией? — спросил он, тщательно вылепляя на лице нужное выражение — с точностью скульптора, формующего черты из сырой глины. Теперь он выглядел искренне встревоженным и готовым помочь. Но все усилия оказались тщетны: крик раздался вновь. Нотт выронила платок, закружилась на месте — и сорвалась прочь, обратно, к спальне. Тем временем слизеринцы, все еще сонные, со слипающимися ото сна глазами спускались вниз — выяснить, что случилось. Большинство — в пижамах и домашних халатах, босиком, с растрепанными волосами. Заметив соседей по комнате, Том поманил им рукой. — Что случилось? — спросил Орест, подойдя ближе. Он выглядел так, будто его прервали посреди переодевания: выглаженные брюки и гольфы в ромбик сочетались с пижамной рубашкой, застегнутой наискось, а медно-рыжая грива торчала во все стороны. Корвинус, в фланелевой пижаме, выглядел так, будто вот-вот бросится к умывальнику — последствия его вчерашних излишеств все еще давали о себе знать. Орион, как всегда при стрессе, съежился, будто хотел исчезнуть. Певерелл же, хоть и был в халате поверх ночной рубашки, выглядел собранным и настороженным. Том пожал плечами: — Что-то с Лукрецией. Нотт прибежала, велела звать на помощь, но ничего толком не объяснила. В этот момент в гостиную, путаясь в пышной юбке, ворвалась мадам Бири; медсестринский чепчик съехал набок. Следом, едва поспевая, — Филомена. — Освободите проход! — крикнула колдомедик. Ученики расступились, пропуская ее, и мадам Бири скрылась наверху лестницы. — Я отправил твоего младшего кузена за Слагхорном, — пояснил Том Ориону, когда стало ясно, что смотреть на пустую лестницу — занятие бессмысленное. — Уверен, он появится, как только оденется, не спеша позавтракает и выделит время для этой совершенно несрочной ситуации. Певерелл фыркнул — похоже, непроизвольно: он тут же раздраженно поморщился, словно злился на самого себя. В груди у Тома вспыхнуло торжество. Мадам Бири наконец появилась снова, спускаясь по лестнице спиной вперед, сопровождая левитирующие носилки. Когда она спустилась ниже, все увидели лежащую на носилках Лукрецию. Вся в крови, бледная, корчащаяся от боли, она стонала сквозь стиснутые зубы. Ее лицо закрывала белая ткань, медленно пропитывающаяся кровью; перед ночной рубашки был залит почти до подола. Том задумался, как теперь выглядит лицо Лукреции под этой тряпкой. Еще вчера вечером оно казалось ему даже милым — в отблесках камина, под слоем помады, накрашенное ради Певерелла. Том едва сдержал улыбку. Интересно, мила ли она теперь? Все-таки красный ей к лицу. — Освободите проход! — снова крикнула мадам Бири осипшим, напряженным голосом. — А ну-ка назад, если не хотите проблем! Ученики в панике отпрянули, но все же вытягивали шеи, с мрачным любопытством стараясь рассмотреть получше. Это станет темой для пересудов на недели вперед: будут спорить о подробностях, хвастаться, кому удалось увидеть больше других. Через мгновение мадам Бири вывела носилки из гостиной, и застывшая толпа слизеринцев ожила — все зашептались, пришли в движение. — Кто-нибудь знает, что произошло? — тихо спросил Орион до смешного жалобно. Слабохарактерный, бесхребетный моллюск, не иначе. И ведь вцепился в Певерелла, как пиявка. Пожалуй, Тому придется заняться и им. — Ну, — сказал Певерелл, нахмурившись, — Том был здесь первым. А вот и его платок — лежит на полу, весь в крови. Возможно, он сможет пролить свет на случившееся. Том едва сдержал смешок. Наблюдательности Певереллу было не занимать. А ведь когда-то он в ней сомневался. Наклонившись, он поднял с пола платок, лежавший вышитыми инициалами кверху. Том очистил его от крови заклинанием и сунул обратно в карман. — Я был здесь всего за пару минут до того, как вы пришли, — спокойно сказал он. — Если мы действительно хотим что-то выяснить, нужно поговорить с Нотт. Или, может, Друэлла что-то видела — похоже, все произошло у них в спальне. Компания направилась туда, где стояла Эглантина Нотт — одинокая, потерянная без своей вечной спутницы. Ее руки все еще были в крови — и в таком количестве, что становилось не по себе. — Что… — начал Том, но его перебили. — Ты как? — вмешался Певерелл. — Наверняка в шоке. Хочешь присесть? Нотт растерянно посмотрела на него и медленно кивнула. — Мне… наверное, стоит… Певерелл мягко взял ее под локоть и помог дойти до кресла. Остальные молча пошли следом, полукольцом замыкая пространство вокруг Нотт. Эглантина практически рухнула в кресло, словно враз обессилев. — Тебе… что-нибудь нужно? — неловко спросил Орион, стараясь быть участливым. Он скользнул взглядом на Певерелла — будто проверял, правильно ли все делает. Нотт покачала головой: — Мне нужно только одно — чтобы Лукреция была в порядке… Но теперь все в руках целителей. Орест резко отпрянул, ошарашенный: — Думаешь, ее отправят в Святого Мунго? Впрочем, удивление Розье было вполне объяснимо. Мадам Бири могла срастить переломы, восстановить кости, снять большинство легких проклятий, вылечить ожоги, затянуть раны. Привычное дело для заведующей Больничным крылом в магической школе, полной юных, вооруженных идиотов. Но случалось и такое, что было ей не по силам. По-настоящему серьезные травмы требовали вмешательства целителей из больницы Святого Мунго. — Я слышала, как Бири сказала, что придется, — безжизненно откликнулась Нотт, еще сильнее обмякнув в кресле. Только теперь до нее, кажется, дошло, насколько все серьезно. Корвинус тихо присвистнул, приподняв брови: — Ну что ж… приятно было с ней познакомиться. Орест поморщился, осудив приятеля взглядом, а Орион в ответ ткнул Корвинуса кулаком в плечо. — Думаете, это был несчастный случай? — поспешно вмешался Певерелл, пресеча перепалку. — Или кто-то… или что-то… ей сделал? Нотт не успела ответить, как у входа снова поднялся шум. Вернулся Сигнус Блэк с кислой физиономией, явно раздраженный. А следом за ним, словно порыв сквозняка, ворвалась буря напыщенности и самодовольства — их декан собственной персоной. — Ну-с, ну-с! — прогудел Слагхорн, пышные рыжеватые усы дернулись. — Что у вас тут стряслось, деточки?

***

После полудня, начиная с Эглантины и Друэллы, одного за другим слизеринцев вызывали на допрос. Преподаватели, конечно, называли это иначе — «побеседовать», «уточнить обстоятельства», — но суть оставалась та же: студентов отводили в сторону, чтобы те рассказали об увиденном утром. После каждого «разговора» Том подзывал опрошенных к все растущему кружку у камина, где уже вовсю обсуждали услышанное. Постепенно из обрывков начал вырисовываться цельный рассказ. И с каждой новой историей все больше подозрений падало на Вильгельмину Гаджон. — Я уже почти уснула, когда она зашла к нам в спальню, — рассказывала Друэлла, а собравшиеся вокруг слушали, затаив дыхание. — Она рылась в вещах Лукреции. Теперь, конечно, жалею, что не остановила ее. Тогда решила, что она просто забирает свою помаду или еще какую-нибудь мелочь. Вы же знаете, мы, девочки, вечно что-то друг у друга одалживаем. — Вчера перед сном она сказала мне, что собирается отомстить Гамп, — сообщила Вальбурга. — Из-за какой-то ерунды. Приревновала, или вроде того… Честно, я не особо вслушивалась — решила, что она просто болтает. — Недовольство на лице Вальбурги сменилось изумлением — даже чем-то схожим на уважение. — По правде говоря, не думала, что она на такое способна. — Она недавно пришла ко мне вся в слезах, — нехотя признался Винки Крокетт, когда Том настоял. — Сказала, что и представить не могла, что из-за нескольких жалких капель гноя бубонтюбера случится такое. Сейчас она идет признаваться Слагхорну. Как думаете, ее отправят в Азкабан? Даже если это случайность? — Он заметно нервничал, перебирая пальцами край мантии. — Она правда, кажется, раскаялась. — Раскаялась?! — взвизгнула Эглантина и метнулась к нему, глаза вспыхнули яростью. — Повтори это у могилы Лукреции, если она умрет от потери крови! Пятикурсникам удалось оттащить Нотт от Крокетта через несколько секунд, но за это время она успела добраться до его горла и сжать его как следует. Освободившись, тот поспешно дал деру. К ужину того же вечера все прояснилось. Вильгельмину Гаджон признали виновной и подвергли позору. На допросе она созналась во всем, хотя продолжала твердить, что и представить не могла, будто несколько капель гноя бубонтюбера могут причинить такой вред. Впрочем, ее жалкая попытка оправдаться никого не впечатлила: за то, что подвергла опасности жизнь ученицы, Гаджон тут же исключили из Хогвартса. Ходили противоречивые слухи. Одни уверяли, что теперь она будет заниматься с частными репетиторами и все-таки сдаст СОВ, другие — что ее переведут в Шармбатон под чужим именем. Как бы то ни было, в Хогвартсе для нее все было кончено. Лукреция же — выбыла с шахматной доски. Ужин выдался на редкость унылым. Диппет произнес торжественную, но совершенно бессодержательную речь — какую-то чепуху о стойкости перед лицом невзгод. Дамблдор, хоть виновница уже была поймана и призналась, не сводил с Тома своего недоверчивого, пронзительного взгляда. Слизеринцы сидели притихшие и мрачные. Эглантина все шмыгала носом в промокший до последней кружевной нитки платочек. Том был рад, что успел забрать свой прежде, чем над ним бы так надругались. Незадолго до подачи десерта в Большой зал влетела сова с письмом для Нотт. Она молниеносно сорвала записку с лапы и, не сказав ни слова, выбежала прочь. — Надеюсь, это хорошие новости, — осторожно предположил Орион. — Хорошие пришли бы раньше, — резонно отозвался Орест. — Верно, — согласилась Друэлла. — Если на ее лечение ушло столько часов… — Она осеклась и не договорила. Мысль повисла в воздухе — предельно ясная и совсем не обнадеживающая. — Бедняжка Гамп… — протянул Корвинус, накладывая себе щедрый кусок пудинга с ванильным кремом. Его тон был почти сочувствующим — но в последний момент монолог свернул в совсем другое русло. — Дело дрянь, конечно. Интересно, как это скажется на ее шансах выйти замуж… если все и правда было так плохо, как выглядело под чарами Бири. Он ненадолго задумался, а затем в его глазах мелькнул хищный блеск. — Наверняка ее семья теперь подбросит галеонов, чтобы хоть кто-нибудь согласился. Бонусы в брачный договор, и все такое. Да, держу пари, теперь у нее будет очень щедрое приданое. Корвинус зачерпнул огромную ложку пудинга и начал жевать с таким мечтательным видом, будто уже прикидывал, как все потратит. — Корвинус Лестрейндж, — раздался с другого конца стола полный отвращения голос Каллиопы Яксли. — Ты — мерзавец. Судя по выражениям лиц остальных слизеринок, оказавшихся поблизости, они были с ней полностью солидарны. За столом повисла тишина — еще более напряженная, чем до появления совы с письмом.

***

Когда они молча шли из Большого зала к спальням, чья-то рука вдруг схватила Тома за локоть. Он обернулся — Певерелл. Внутри что-то перевернулось. — Можно на пару слов? — спросил тот ровным голосом. Том кивнул, и Певерелл потянул его в сторону, лавируя между группками учеников, расходившихся по гостиным. Они дошли до глубокой ниши за доспехами, где можно было укрыться от посторонних глаз, и Певерелл втянул Тома внутрь. — Уютненько, — заметил Том. Певерелл отпустил его локоть и просто уставился на него с абсолютно непроницаемым выражением лица. — Ну? — мягко протянул Том, когда тишина затянулась и начала действовать на нервы. Он разгладил и без того идеальные складки на мантии. — Что ты сделал? — наконец спросил Певерелл тем же ровным голосом. Том заметил, что из его глаз исчез привычный блеск; они казались пустыми и тусклыми. — Прошу прощения? — Пульс Тома резко подскочил. — Что значит — что я сделал? — Мы уже перестали притворяться, — сказал Певерелл, не меняя тона. — И ты, и я прекрасно знаем, что ты сделал. Пусть я и не в курсе подробностей. Они молча смотрели друг на друга в напряженной тишине. Том сам не знал, какую линию поведения ему выбрать, и хотел сперва лучше прощупать настроение Певерелла, прежде чем сделать ход. Изобразить удивление и невинность? Или рискнуть — и слегка подразнить? Его тянуло ко второму, хотя здравый смысл твердил, что правильнее первое. Но так трудно было не испытывать самодовольства, когда его план сработал столь безупречно. Прежде чем он успел определиться, Певерелл заговорил: — Уверен, ты достаточно тщательно замел следы, чтобы тебя не вычислили. Но между нами, хотя бы между нами, тебе стоило бы набраться мужества и сказать, что ты сделал. Только трусы и лицемеры не смеют признать собственных грехов. Том мысленно оскалился. Какая несправедливая, оскорбительная оценка его ловкости и расчета. Он с трудом сдержал почти непреодолимое желание оправдаться — даже понимая, насколько глупо было бы признаться в своей причастности к сегодняшним событиям. План изначально был рискован — слишком много самостоятельных, неуправляемых элементов. Но именно в этом и заключалась его страховка от подозрений. Он решился, зная, что при необходимости всегда сможет вмешаться напрямую. Даже он сам не ожидал, насколько быстро и эффективно все сработает. Накануне ночью Том сделал совсем немного: всего лишь наложил крошечное, почти безобидное заклятие на спящую Лукрецию. Детская шалость, каких полно среди учеников. На ее миловидном лице появилась легкая, красноватая сыпь — сухая и зудящая, похожая на дерматит. Гамп порасстраивалась бы пару дней — и все прошло бы само собой, без всякого лечения. Даже если бы его поймали, максимум — сняли бы пару баллов с факультета. Ничего серьезного. Весь план Том выстроил вокруг одного, казалось бы, безобидного поступка опираясь на три вещи, которые знал наверняка. Первое: шестикурсники недавно собирали гной бубонтюбера на Травологии. Второе: все знали, что студенты нередко умыкали с уроков немного собранного сырья — для простенький зелий и розыгрышей. Третье, но не последнее по важности: гной бубонтюбера вступал в крайне агрессивную реакцию с даже самой незначительной кожной сыпью. Чаще всего результатом становилось полное отслаивание кожи — а иногда и тканей под ней, вплоть до кости. Зная все это, оставалось только осторожно подтолкнуть простодушную и завистливую Вильгельмину Гаджон к нужной мысли: якобы у ее романтической соперницы есть особый крем для лица — с таким характерным запахом, что его можно распознать даже в темноте… во время тайного саботажа, например. Один маленький намек. И теперь Том сильно сомневался, что Лукреция Гамп когда-нибудь снова сможет спокойно переносить аромат розовой воды. Гордость боролась с благоразумием. Как же хотелось похвастаться — рассказать, чего он сумел добиться одними лишь намеками и собственным блестящим умом. Но он прекрасно понимал, что признаваться прямо было бы глупо. Поэтому выбрал середину: в словах — полное отрицание, но в тоне — едва уловимая, тщательно дозируемая усмешка, предназначенная только для Певерелла. Том чуть приподнял уголки губ в фальшивой, сочувствующей улыбке: — Боюсь, ты ошибся адресом. Вильгельмина Гаджон во всем созналась. Друэлла была свидетельницей, а Вальбурга подтвердила наличие мотива. Не понимаю, как ты вообще смог убедить себя, будто я тут замешан. Он слегка изменил интонацию — голос стал медленным и приторным, тягуче потек подобно патоке: — Ты случаем не получил бладжером по голове на последней тренировке по квиддичу? Может, и тебе стоит заглянуть к мадам Бири? Он потянулся к шраму на лбу Певерелла, словно хотел проверить, нет ли у него температуры. Певерелл резко оттолкнул его руку. До этого бесстрастное лицо исказилось гневом. — Послушай, Риддл. Какие бы игры мы с тобой ни вели… Тому бы в пору радоваться, что к их недавним стычкам Певерелл относился, как к игре. Если это и была игра, то сам он пока что проигрывал. Но все же — услышать, как два с лишним месяца напряженного противостояния сводят к такому легковесному слову оказалось неприятно. Даже обидно. — …это касается только нас двоих. Наши одноклассники, эти дети? Не смей их втягивать. Или, клянусь, я найду способ заставить тебя пожалеть. — «Эти дети», — повторил Том. Он ощутил легкий трепет. Еще не оформившаяся, но, он был уверен, важная догадка замаячила на периферии сознания. — Если ты еще хоть кому-нибудь навредишь… — начал Певерелл, но Том его перебил: — Ты не считаешь нас с тобой их частью, — сказал он. — Не считаешь нас… детьми. Певерелл холодно посмотрел в ответ. — Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, что отличаешься от остальных. Волнение в груди Тома усилилось. Вот оно — хоть какое-то признание. Пусть косвенное, но все же. Они равны. Сильны. Умны. У обоих одинаковые сердцевины палочек. Оба — змееусты, пусть Певерелл пока и не признался в этом открыто. Они отличались от остальных. — Как и ты, — настойчиво произнес Том, желая подчеркнуть их сходство. Особая категория. Категория из двоих. Певерелл едва заметно склонил голову. — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за… — Нас, — закончил Том, опьяненный восторгом. Между ними прошла прохладная рябь — тонкий отклик, когда их взгляды сцепились подобно водовороту в стремнине. Сердце Тома распирало от переполнявших его чувств. — Каковы твои условия? — спросил он слишком поспешно, чтобы прозвучать спокойно. — Разумеется, — добавил он, чуть смутившись, — чисто гипотетически. Певерелл сжал челюсти, отвел взгляд и уставился в тускло-серый металл стоявших рядом доспехов. — Вряд ли стоит взывать к порядочности, если твоему оппоненту она по природе чужда. — Не лучшее начало, — сухо заметил Том. — И неубедительно, и невежливо. Условия. — Было бы проще, если бы я понимал, чего именно ты добиваешься, — раздраженно ответил Певерелл. Том только чуть приподнял брови. — Ладно, — выдохнул Певерелл. — Условия. Ты не причиняешь вреда никому из наших одноклассников. Ни под каким предлогом… — Ты сказал, что не хочешь, чтобы они пострадали из-за наших дел, — перебил Том. — Но не уточнил, что собираешься полностью связать мне руки. — Господи боже, да ты просто ужасен, — выдохнул Певерелл, закатив глаза к потолку. — Не лучшее начало. И, судя по всему, продолжать ты намерен в том же духе, — заметил Том, пряча за насмешкой уязвленную гордость. — Считай, все прежние намеки на соглашение утратили силу. — Условия, — жестче повторил Певерелл. — Ты не причиняешь вреда никому из наших одноклассников. Ни под каким предлогом, если это хоть как-то связано со мной или с нашим… конфликтом. А взамен… Он умолк, пристально глядя на Тома. — Я не собираюсь становиться одним из твоих Рыцарей. — Откуда ты знаешь, как они называются? — удивился Том. Певерелл усмехнулся; в его взгляде скользнуло самодовольство, и холод на миг отступил. — Перестань удивляться, когда я раскрываю один из твоих секретов. Это случается слишком часто, чтобы ты каждый раз делал такое лицо. — Условия, — твердо повторил Том, нахмурившись. — Ты клянешься отвечать на все мои вопросы — прямо и без утайки… — Отказано, — решительно перебил Певерелл с непоколебимым выражением лица. Том склонил голову набок: — Тогда что ты предлагаешь? Он придвинулся ближе, вторгаясь в личное пространство Певерелла — так близко, что уловил в его взгляде едва заметный проблеск сомнения. — Ничто не дается просто так. Что взамен? Певерелл заметно сглотнул, но не отступил; наоборот, и сам придвинулся ближе. — Я знаю, ты ценишь редкие и могущественные вещи. Желательно темные. Том нетерпеливо махнул рукой, подгоняя. Певерелл, в ответ на такую бесцеремонность, закатил глаза. — Акромантул, — ответил он. — Либо еще не вылупившийся, либо совсем молодой. — Зачем, во имя Мерлина, мне акромантул? — удивился Том и невольно отпрянул. Это — предложение Певерелла? Пожирающая людей, опасная и абсолютно незаконная тварь? Что он, по его мнению, с ней делать будет — держать в замке в качестве фамильяра? Отличный способ нажить себе кучу лишних проблем. На такое разве что идиот-гриффиндорец сподобился бы, чтобы доказать свою храбрость. — Их яд продается по сто галлеонов за пинту! Разве такое тебе не интересно? Том смерил его убийственным взглядом: — Для этого нужно сцеживать яд прямо из клыков. Нет уж, спасибо. — Ты поразительно недальновиден, — с досадой выдохнул Певерелл. — Дай ему немного Отвара живой смерти и держи бессознательным. Между сцеживаниями прячь в исчезающий шкаф. Способов контролировать его — уйма. — Бессмысленный разговор, — раздраженно бросил Том. — С меня хватит. Певерелл тяжело вздохнул: — Ладно, хорошо. Три вопроса. Я отвечаю прямо и без утайки. Но оставляю за собой право отказаться, если посчитаю вопрос слишком личным. Наконец все снова шло по плану. — Сколько раз ты можешь отказаться? — уточнил Том. — Без ограничений. Том возмущенно фыркнул. — Без ограничений, — повторил Певерелл, — но ты вправе не принять неполный честный ответ и задать другой вопрос. — Согласен, — кивнул Том. — Но договор действует только до конца семестра. До рождественских каникул оставалось меньше шести недель, и на этот период Том не планировал никаких актов насилия. Выходило, что он получил выгоду почти даром. Певерелл настоял на новой кровной клятве, и Том едва удержался, чтобы не выдать удовольствия, которое испытал от их прикосновения. — Зачем тебе это вообще? — спросил он, прежде чем Певерелл успел отойти. Вопрос вырвался из темного, жгучего уголка, наполненного собственнической ревностью. И не давал покоя, пока он не произнес его вслух: — Зачем защищать их ценой личных уступок? Тебе ведь ничего не угрожает. Ты сам сказал: они не такие, как мы. — Им не обязательно быть такими, как я, чтобы я о них заботился, — спокойно ответил Певерелл, будто этим все уже было сказано. — Но зачем? — снова спросил Том. Непонимание начинало злить. Как же хотелось просто ворваться в разум Певерелла, вытащить оттуда хоть какое-то разумное объяснение! — Ты ведь сам знаешь, насколько они от нас отличаются. Тогда должен понимать, что они не имеют значения. Мягкие черты лица Певерелла враз заострились и напряглись. — Имеют, — резко сказал он. — Может, не для тебя. Но все равно — имеют. — Я не понимаю, — с досадой признался Том. — Я знаю, — почти ласково ответил Певерелл.