Что во мне темного, освети

Нет того в моем сердце, что в мире любовью зовется, Но молитвы отвергнешь ли ты? И отвергнешь ли ты, о, мой друг, Это чувство святое, что манит куда-то далеко, Прочь от наших томительных мук?

Перси Биш Шелли, «Посвящение…»

На следующее утро за завтраком за слизеринским столом сохранялось гнетущее молчание. Стыдно, когда грязное белье факультета выставляют напоказ, и скандал с участием Винки, Лукреции и Вильгельмины стал именно таким случаем. Едва войдя в Большой зал, Том тут же отметил шепотки, осуждающие косые взгляды с других столов и зареванное лицо Винки. Над всем этим высились слизеринские песочные часы с заметно поредевшим количеством изумрудов. Непосредственно перед отчислением Вильгельмина Гаджон лишила факультет ни много ни мало пятидесяти баллов — и именно эта потеря изумрудов казалась большинству слизеринцев ее главным, непростительным грехом. Некоторые поступки попросту выходили за рамки допустимого. В субботу, одержав победу над Гриффиндором в матче по квиддичу, Слизерин наконец-то вырвался вперед в турнирной таблице. И теперь столь стремительное падение с недавно завоеванных высот было особенно болезненным ударом. Эглантина так и не появилась после того, как сбежала с ужина — по словам Друэллы, она спряталась за пологом своей кровати и категорически отказывалась обсуждать содержание письма. А отсутствие внятной информации неизбежно стало плодородной почвой для слухов. По школе уже вовсю ходили байки: будто бы Лукреция мертва; будто кожа на ее лице соскользнула одним сплошным пластом и с глухим шлепком упала ей под ноги, оставив кровавое месиво; будто она вообще не пострадала, а весь этот кавардак устроила специально, чтобы подставить соперницу и добиться ее отчисления. Единственное, в чем все версии сходились: что замешан был Винки Крокетт, что в центре истории крутилась какая-то гнусная любовная драма и что внутренний конфликт закончился кровопролитием. Этого было более чем достаточно, чтобы опозорить весь Слизерин. Примерно на середине унылого завтрака из-за стола Когтеврана раздался пронзительный, высокий голос какого-то неуместно восторженного первокурсника: — Она что себе в крем для лица подмеш...?! Договорить ему не дали: его вопрос моментально потонул в хоре торопливых «тшш!» от старшекурсников. Сотни глаз метнулись в сторону слизеринского стола — с нескрываемым осуждением — и тут же поспешно отвернулись. Плечи Винки поникли еще сильнее. — Будто у них самих никогда ничего постыдного не случалось, — раздраженно пробурчала Вальбурга, поджав губы. — Косятся, как на прокаженных. — Ага, словно они без греха, — фыркнула Друэлла. — Да они вечно только и ждут, когда мы оступимся, — с деланным величием заявил Абраксас, приосанившись и задрав острый подбородок. — Просто завидуют. Им лишь бы поймать момент и потешиться над теми, кто лучше их. Том заметил, как Певерелл перехватил взгляд Ориона и, закатив глаза, изобразил тот же надменный жест Малфоя, театрально задрав нос к потолку. Орион попытался скрыть смех за недоеденным круассаном. Но безуспешно: из его рта вырвался короткий смешок, и облачко сахарной пудры рассыпалось широким веером — прямо в лицо сидевшей напротив Вальбурге. Вся усыпанная сахаром Вальбурга замерла на миг, недоуменно моргая. Затем ее угловатое лицо исказилось от ярости: взмахнув палочкой, она не только мгновенно очистила себя, но и заставила исчезнуть все круассаны, что были на столе — включая тот, что держал Орион. Его пальцы, сжимающие теперь лишь пустоту, дрогнули, и он, опустив руку, судорожно сглотнул. На лице проступил самый настоящий ужас. — Идиот! — прошипела Вальбурга. Она выглядела так, будто с радостью зашла бы гораздо дальше оскорблений — к примеру, нанесла бы увечье подобное тому, что получила Лукреция. — Позор! Несусветный позор нашего факультета! Сейчас, когда на нас и без того глазеет вся школа, мы обязаны вести себя безупречно! Подожди, я напишу твоей матери. Расскажу, как ты себя ведешь в последнее время. Посмотрим, как ты тогда посмеешься! Орион весь словно съежился под натиском старшей кузины. Том, с неожиданным приливом ехидного веселья, подумал, что их будущий брак, пожалуй, будет идеален хотя бы в одном отношении: они обречены сделать друг друга несчастными до конца своих дней. Вальбурга всю жизнь будет презирать и стыдиться своего кузена-мужа, а Орион — вечно подавлен и затравлен ее деспотизмом. Певерелл наклонился вперед через стол; черты его лица напряглись и заострились. Рот скривился в той самой острой, насмешливо-хищной ухмылке, которую Том, пожалуй, любил больше всех прочих. Он явно собирался отпустить какое-нибудь колкое замечание, но не успел. Орион коснулся его плеча, очевидно, чтобы успокоить. Певерелл посмотрел на него, и его пыл заметно поутих. Орион едва заметно качнул головой — почти неуловимое движение, но достаточное, чтобы отозвать своего самопровозглашенного защитника, прежде чем тот бросил перчатку. Что-то едкое шевельнулось внутри Тома. Тихая близость, безошибочное понимание — и все это не с ним. Видеть, как кто-то другой прикасается к его избраннику… Это разъедало изнутри подобно тому, как ржавчина и время точат металл. Одного соперника он устранил — но впереди оставались сотни других, терпеливо ждущих своего часа. Том знал: он не успокоится, пока не отрежет Певерелла ото всех и каждого, пока не заполучит его целиком — как сокровище, предназначенное лишь ему одному. — Значит, у нашего факультета теперь такой план? — нарушила натянутую тишину Друэлла, нарочито небрежным тоном. — Вести себя безупречно, пока не схлынет волна осуждения? — А я считаю, каждому из нас стоит как можно скорее умыть руки и откреститься от этого, — вставил Корвинус. — В конце концов, все это касается только Винки и тех глупых девиц. Причем тут весь факультет? Без обид, конечно, Крокетт. — Очень даже с обидами, Лестрейндж, — злобно процедил Винки. — Вот вам и единство факультета, — скривился семикурсник Билиус Боббин, закадычный приятель Винки. И с грозным видом скрестил руки на широкой груди. — А ты бы, конечно, полез в петлю ради кого-то из нас! — огрызнулся Корвинус, махнув рукой в сторону сидевших рядом пятикурсников. Жест, казалось, прочертил невидимую грань: в ту же секунду между учениками наметилась отчетливая пропасть, четкое разделение по линии интересов и лояльности. Лица помрачнели, губы зашевелились в недовольном ропоте. В Слизерине всегда существовала трещина — темная, глубокая, проходящая прямо по центру факультета, хотя далеко не все осознавали ее наличие. Том же давно занял позицию кукловода на вершине социальной иерархии, выстроив в ее тени еще один, скрытый ярус — для своих Рыцарей, стоящих выше даже традиционной аристократической верхушки. Но теперь раскол стал слишком заметен, слишком явен — и, что досаднее всего, безо всякой непосредственной выгоды для него самого. Последнее, чего хотелось в этом семестре — заниматься внутренними распрями. Том и без того был загружен до предела: управление Рыцарями, волнующие кошки-мышки с Певереллом, обязанности старосты, подготовка к СОВ — все это отнимало немало сил. На самом деле, он уже несколько недель не выбирался на поиски Тайной комнаты. — Том? — Абраксас, как это часто бывало, когда он не знал, что делать, повернулся к нему — своему вожаку, которому давно и безоговорочно подчинился. Остальные слизеринцы, будто притянутые невидимым магнитом, тоже повернулись к Тому. На их лицах читалось одинаковое выражение — смиренное ожидание и почти мольба. — Как думаешь нам лучше всего переждать этот шторм? — спросил Абраксас. Его лицо было полным того самого доверия младшего брата, ждущего, что старший вытащит его из беды. Как всегда, это было по-своему приятно — признание собственного превосходства и готовность всех чистокровных сверстников подчиняться его слову. Но куда отраднее — осознавать, что весь этот хаос, из-за которого они теперь ищут у него совета, создал он сам. Он построил систему, выверенную до мелочей: замкнутый круг, в котором однокурсники все крепче связывали себя с ним, даже не подозревая, кто сплел паутину. Они оказывались в долгу перед ним, а он, в свою очередь, все туже затягивал петлю, превращая их зависимость в постоянную нужду. И так — до бесконечности. Змея, в конце концов, пожирала собственный хвост. — Мы будем вести себя как обычно, — негромко произнес Том, и всем пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать. — Змее нет дела до мнения овец. Их нездоровый интерес со временем угаснет. А до тех пор мы должны держать головы высоко. Он перевел холодный взгляд с Винки на Корвинуса. — За пределами этого стола и нашей гостиной мы — единый факультет. Любые проявления нелояльности лишь усугубят и продлят общее осуждение. Для всех нас. Чем раньше его последователи научатся выдерживать взгляды исподтишка и ядовитые шепотки за спиной, тем лучше. Ему ведь только предстоит бросить их в настоящую бурю. А подобная установка пригодится и для того, чтобы остальная часть факультета оставалась в негласной покорности — в духе их рабского племенного единства. — Совершенно верно! — торопливо вставил Абраксас, словно и не размышлял до этого, как им себя вести. В этот момент шепотки в Большом зале заметно усилились. Все головы повернулись в сторону массивных двустворчатых дверей: в проеме, словно в раме, замерла Эглантина Нотт. С прошлого вечера нависшая над ней мрачная туча и не думала рассеиваться. Глаза опухли, лицо осунулось, сама она казалась увядшей. Том, вспомнив насквозь промокший от слез платок, в который она вчера рыдала в три ручья, предположил, что это вполне может быть обезвоживание. Нотт подошла к слизеринскому столу, деревянная, будто на шарнирах, с неестественно выпрямленной спиной. — Все в порядке, Эгг? — спросила Друэлла, когда та села рядом. Эглантина даже не попыталась осадить подругу за фамильярное прозвище, которое терпеть не могла, лишь безучастно пожала плечами и молча налила себе каши. Соседи Тома за столом переглянулись: им отчаянно хотелось узнать, что было в письме, которое Нотт получила прошлым вечером. Но никто не решался спросить напрямую. — Как держишься, дорогуша? — наконец отважился Корвинус. — Непривычно видеть тебя без твоей второй половины! Будто от тебя кусок отпал. Неудачная попытка, отвратительная формулировка. Все невольно подумали о лице Лукреции — изуродованном, как поговаривали, буквально отпавшем. Том заметил, как нескольких однокурсников невольно передернуло. У Корвинуса, право, две левых ноги — во всем. Любой разговор, куда он влезал, превращался в упражнение: на сколько граблей он сумеет наступить. Эглантина, вполне предсказуемо, полностью его проигнорировала и продолжила равнодушно ковыряться в каше. Несмотря на многочисленные, куда более деликатные попытки разговорить ее, на намеки, подводки и осторожные предположения, Эглантина не проронила ни слова. Слизеринцы нехотя разошлись по аудиториям, переполненные досадой.

***

Занятия в тот день были необычайно скучны. Даже Том, как ни старался держать себя в руках, сгорал от нетерпения узнать, насколько серьезны увечья Лукреции и есть ли у нее шансы на восстановление. Неопределенность начинала действовать ему на нервы. Вторая половина дня у пятикурсников проходила за двойной парой Заклинаний — повторяли темы к СОВ, в частности, Замедляющие чары, которые Том в совершенстве освоил еще на втором курсе. Сквозь высокие стрельчатые окна класса пробивался тусклый послеполуденный свет и наполнял воздух сонной тяжестью, — как в безмятежно-тихой палате выздоравливающего, где апатия неизбежна. Мысли Тома неизбежно начали блуждать. Взгляд зацепился за маслянисто-зеленую, цвета павлиньего пера, кляксу чернил на парте, пока он прикидывал, какие именно вопросы задать Певереллу из отмеренных трех. Имена крестного и родителей? Это помогло бы прояснить самые очевидные, пусть и не самые волнующие, загадки. Или, быть может, спросить, что именно стало причиной его перевода в Хогвартс — убийство опекуна, как тот вскользь упомянул? Как именно это произошло? Но по-настоящему его занимали ответы на менее очевидные вопросы. Почему Певерелл скрывает умение говорить на парселтанге? Откуда ему известно о «Приори Инкантатем»? Чего он опасается настолько, что даже во сне держит палочку при себе, в кобуре на запястье, а сундук — под мощными защитными чарами? В голове Тома роились десятки вопросов, и каждый казался важным — настолько, что выбрать всего три казалось почти невозможным. Он задумчиво обвел кончиком пальца контуры кляксы. Возможно, это было глупо, но один вопрос снова и снова всплывал в голове Тома, оттесняя остальные: что Певерелл думает о нем самом? За ним тянулись и другие — такие же, казалось бы, нелепые. Замечал ли он странное сходство между ними — ту непостижимую, почти математическую зеркальность, как будто они были созданы друг для друга? Чувствовал ли то же непреодолимое притяжение, навязчивую, всепоглощающую тягу к Тому — подобно сильному подводному течению, с которым невозможно бороться? Находит ли Певерелл его привлекательным, как Том подозревал уже некоторое время? Или его недавние, слишком уж проницательные наблюдения за характером и поведением Тома безвозвратно испортили впечатление? Том вперился хмурым взглядом в чернильное пятно, нервно теребя на пальце кольцо Гонтов. Ледяное. Внезапно все вокруг представилось до отвращения уродливым. Все эти парты, выкрашенные в одинаковый темно-кофейный лак, будто нарочно выставляли напоказ свои увечья: глубокие царапины, вырезанные инициалы, потеки чернил — они словно вспухли на свету, не щадящем ни единого изъяна. В их откровенной убогости было что-то неприличное, почти срамное. Тому вдруг нестерпимо захотелось зашлифовать их до гладкости, скрыть, стереть — чтобы никто не видел. Из раздумий его выдернул голос Ориона — с парты прямо перед ним, где он сидел рядом с виновником всех этих навязчивых размышлений. С самого утра, после резкого выговора Вальбурги за завтраком, от Ориона исходила гнетущая аура обиды и уязвленности. И сейчас голос его прозвучал дрожащим, неуверенным фальцетом: — Арресто моментум! — выкрикнул он, безнадежно коверкая и произношение, и интонацию. Хрупкий стеклянный шарик, на котором он упражнялся, с бешеной скоростью метнулся вверх и с треском разбился о потолок. Том и Певерелл среагировали мгновенно — рефлекторно раскинули над партами защитные щиты, успев прикрыться от летящих сверху осколков. Том отметил, что из всех поблизости только они двое среагировали достаточно быстро, чтобы избежать порезов. У Ореста, сидевшего по левую руку от Тома, по лицу и кистям рассыпались мелкие капельки крови, будто от уколов иглой, а у Ориона по щеке тянулась длинная царапина, в волосах застряли кусочки стекла. Профессор Блэквуд подскочила к ним, цокая языком с одинаковой долей осуждения и тревоги. — Простите, профессор! — пискнул Блэк, широко распахнув глаза. — Не слишком-то ты блистаешь сегодня, Орион, — мрачно заметил Орест, по лицу которого начала стекать кровь. — Оба — к мадам Бири, — строго распорядилась Блэквуд. — Немедленно! — Но, профессор! — запротестовал Орест. — Я не могу пропустить повторение! Тогда баллов не досчитаюсь… — Ты сейчас крови не досчитаешься! — отрезала она. — Марш, живо. Она проводила их ястребиным взглядом, пока те, ворча и поникнув, собирали книги и выходили из класса: Орион — понурый и пристыженный, Орест — раздосадованный и недовольный. — Риддл, Певерелл, вы двое работаете в паре до конца урока, — добавила Блэквуд, возвращаясь к преподавательскому столу. Том, и без того сидевший прямо, невольно выпрямился еще больше. В следующий миг он с раздражением поймал себя на том, что слишком явно выдал свое воодушевление. — Иди сюда, — сказал он, контролируя голос, чтобы тот звучал равнодушно и как бы между прочим. — У тебя вся парта в осколках. Певерелл молча начал складывать вещи, готовясь пересесть — чем несколько удивил Тома: тот не ожидал, что он так легко подчинится, хоть и сопровождал весь процесс ворчанием: — Мог бы и сам пересесть. Мы, на минуточку, волшебники. Могли бы просто убрать все заклинанием. — Это из-за твоего напарника я остался без своего, — резонно заметил Том. Певерелл молча плюхнулся на стул рядом, проигнорировав замечание. — И где ты, интересно, собирался достать детеныша акромантула? — без прелюдий спросил Том, словно продолжая их вчерашний разговор. — Это уже один из трех вопросов? — изогнул бровь Певерелл. Том фыркнул: — Еще чего. Просто вежливая беседа. — Рекомендую свериться со словарем. Боюсь, ты неверно понимаешь значение слова «вежливый». Том рассмеялся: — А ты, значит, у нас специалист по этикету? Если мне не изменяет память, ты в первый же день грозился дуэлью всему факультету. Сейчас Тому даже было приятно об этом вспоминать. Певерелл явно обиделся: — Ничего подобного! Я очень четко сформулировал, что предложение касается только тех, кто решил самоутвердиться за мой счет из-за статуса крови. — То есть, как я и сказал — всему факультету, — невозмутимо повторил Том. Певерелл вздохнул — явно признавая про себя, что в словах Тома была доля истины, но не желая этого озвучивать. Он опустил взгляд и принялся рассеянно обводить кончиком изящного пальца уродливое чернильное пятно на парте. Том судорожно втянул воздух. Дыхание перехватило — он и сам не понимал, от чего. Слова вырвались прежде, чем он успел подумать: — Почему ты никому не говоришь, что знаешь?.. О том, что я сделал? Певерелл посмотрел на него; глаза ярко блеснули из-под темных ресниц. — Это один из твоих трех вопросов? Том молча кивнул, судорожно сглотнув, и наклонился ближе: — Полный ответ. И я имею в виду, — он понизил голос, — все. Лукрецию. И то, что ты увидел, когда мы сражались. То, что вышло из моей палочки. Все, что ты обо мне знаешь. — Хорошо, — сказал Певерелл, чуть наклонив голову. — Зачту как один из трех. Мир мог рухнуть — Том бы не заметил. Исчезло все: солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие окна; исцарапанные парты; профессор Блэквуд, проверяющая свитки за преподавательским столом; ученики, колдующие над своими стеклянными шариками. В глухом пространстве скучного урока Заклинаний они с Певереллом оказались на своем острове — населенном всего двумя душами, недосягаемом для внешнего мира. — У меня есть несколько причин, — начал Певерелл так же тихо. — Я знаю, что ты не оставил улик. Что позаботился о том, чтобы заподозрили кого-то другого. Так что с этой стороны — смысла нет. Он запнулся, будто хотел добавить что-то еще, но передумал. — Полный ответ, — напомнил Том. Это он уже и так слышал. — Ты поклялся. — Ты бы ничему не научился, если б я просто тебя сдал, — продолжил Певерелл, все-таки уступив. И снова перевел взгляд на тот участок парты, где он продолжал рассеянно водить пальцем по чернильному пятну. — Ты пожалел бы не о содеянном, а лишь о том, что тебя поймали. Все, что ты бы вынес из этого — еще более яростное стремление скрываться и врать. А я этого не хочу. Он замолчал, провел рукой по взъерошенным волосам и нахмурился, будто сама мысль об этом его расстраивала. Снова это — раскаяние. Том едва сдержался, чтобы не потребовать разъяснений, но заставил себя замереть, выжидая, заговорит ли Певерелл сам. Тот заговорил. — Да, возможно, какое-то время ты и не смог бы никому причинить вреда, но сам ты от этого не стал бы лучше. И я совершенно не сомневаюсь, что тебя в конце концов либо выпустили бы, либо ты бы сбежал из Азкабана. Вряд ли он удержал бы тебя надолго. Он усмехнулся — чуть печально, почти с сожалением, и понизил голос: — Нет, куда лучше, если я смогу убедить тебя не причинять зла — другими средствами. К тому же было бы чудовищной, чертовски нелепой тратой — запирать тебя гнить в Азкабане, пусть даже ненадолго. Улыбка изменилась — едва уловимо, но ощутимо. Том не отрываясь смотрел на нее, жадно, словно ловил отражение чего-то невыразимого. И совсем уж тихо Певерелл добавил: — Куда лучше держать тебя здесь, при себе, чтобы я мог за тобой присматривать. И на этом, казалось, он закончил свой ответ. Он вновь поднял глаза на Тома — и взгляд был таким пристальным и прямым, что ощущался почти физически. У Тома закружилась голова — как бывает, если слишком резко подняться с постели сразу после пробуждения. Щеки горели. Бушевали сцепившиеся в хаотичной схватке противоречивые чувства. С немалым усилием Том оттеснил их в сторону — до поры, до времени — и сосредоточился на том, что только что узнал. Ответ Певерелла был, без сомнения, странным. Хотя, если подумать, удивляться не стоило. В Певерелле с самого начала было что-то… странное. Разумеется, и его честность тоже сбивала с толку. Ответ местами прозвучал обидно, даже покровительственно — и все же, при всем при этом, удивительно воодушевляюще. Было очевидно: Певерелл тоже о нем думает. Так же, как Том — о Певерелле. Его выводы, его наивные стремления были, конечно же, нелепы — но Том ощутил легкий укол надежды уже от одного того факта, что Певерелл вообще потрудился их сформулировать. Что был зациклен не меньше. Он хочет, чтобы я был рядом. Зная все — он все равно хочет, чтобы я был рядом. Голова закружилась еще сильнее. Том медленно перевел дыхание и почти с облегчением услышал, как Блэквуд объявила об окончании урока.

***

Остаток дня казался сплошной серой размытостью по сравнению с ярким всплеском красок, каким был их разговор на Заклинаниях. Может, оно и к лучшему — Том до самого вечера ходил рассеянный, будто хмельной. Настолько, что на Нумерологии — последнем уроке в сегодняшнем расписании — умудрился неправильно ответить. После чего усилием воли заставил себя собраться, и к ужину почти полностью восстановил внешнее самообладание. Эглантина Нотт снова оказалась под перекрестным огнем — после целого дня молчаливых пожиманий плечами и уклончивых взглядов. Никто больше не мог выносить неопределенности, и в ход пошли когти — чтобы добраться до сути, разломав броню ее молчаливого упрямства. — Видимо, с Лукрецией случилось и правда нечто ужасное, раз ты отказываешься вымолвить хоть слово, — протянула Филомена Блетчли с такой интонацией, что в ней сочувствия было меньше, чем яда. Эглантина зло сверкнула глазами: — Это вообще не твое дело. — Ну да, конечно, — раздраженно отозвалась Блетчли. — Я же всего лишь та, кто сбегала за мадам Бири и, возможно, спасла ей жизнь. — Ну-ну, Филомена, — вмешалась Друэлла с нарочито мягким укором. — Зачем давить? Честно, если бы ты видела, в каком жутком состоянии было лицо Лукреции, тебе бы и самой расхотелось слышать подробности. Не буди лихо, пока оно тихо. Это был настоящий шедевр пассивной агрессии. Намек на то, что лицо Лукреции стало настолько уродливым, что о нем даже говорить не стоит. Интонация — вроде как благородное порицание нетактичного любопытства. А вкрадчивая шпилька в адрес Нотт — слишком явная, чтобы та могла промолчать, и слишком ловко поданная, чтобы придраться. Том такие подставы за версту чуял, но признал: выполнено изящно. Эглантайн резко развернулась к Друэлле с пылающим от ярости лицом. — Значит, ты все-таки видела? — с воодушевлением вклинился Корвинус. — Ну же, расскажи. У нее и правда лицо… отвалилось? — Мне, пожалуй, не стоит говорить, — уклонилась Друэлла, склоняя голову в притворной скромности. При этом ее глаза скосились в сторону, отмечая произведенный эффект. — Неправда! — взвизгнула Эглантина, снова повернувшись к Друэлле. — Ты же обещала, что никому ни слова! — Полно тебе, Эгги, — невинно распахнула глаза Друэлла. — Я ведь говорю об этом только в самых общих и расплывчатых выражениях. Это ты буквально кричишь и привлекаешь лишнее внимание. Я-то думала, вы с Лукрецией — лучшие подруги. — Так и есть! — выкрикнула Эглантина. — Вот и прекрасно. Тогда, может, и нас всех успокоишь? Письмо, что ты вчера получила, ведь от нее? Возможно, она сообщила тебе прогноз. Всем было бы куда легче знать, как скоро она поправится. Глядишь, и пересуды стихнут, — ловко, одним щелчком, Друэлла захлопнула словесную ловушку. Эглантина злобно сверкнула глазами, но все равно угодила прямиком в расставленный капкан: — Она вернется к следующему семестру. И ей совсем не понравится, что ты все разболтала. Месяц проведет в Святом Мунго, будут делать пересадку кожи, потом восстановление дома… но к новому году она будет в порядке. Насколько это вообще возможно. Это ведь совсем немного времени. Неужели медицина и правда настолько продвинулась? Современность наступала без остановки — тяжелая, как армейский сапог. Друэлла ослепительно улыбнулась: — Ну что за чудесные новости! Мы все несказанно утешены. Том помрачнел, мысленно проклиная Вильгельмину Гаджон за ее мягкотелость. Слишком уж скупо та отмерила гноя бубонтюбера.