Что во мне темного, освети

«Ибо я — вся мертвая плоть,

В которой Любовь сотворила новую алхимию».

Джон Донн, «Ноктюрн в День святой Люсии»

В дни, последовавшие за драматичными отъездами Лукреции и Вильгельмины из Хогвартса, Певереллу начало приходить необычайно много писем. Каждое утро к его месту за завтраком слеталась целая вереница сов — некоторые даже в крошечной ливрее на шее и лапках — доставляя пухлые конверты, опечатанные выпуклыми, официально выглядящими слепками воска. Когда выдавалась возможность сделать это незаметно, Том украдкой посматривал на адреса на конвертах. Его брови взлетали при виде особенно громких — и особенно одиозных — имен: А. Э. Бэджли, глава Общества Исключительных Зельеваров; Ганимед Гэгуайлд, владелец и распорядитель лавки редкостей и экзотических товаров Гэгуайлда; Барнабас Брут, закупщик для «Борджин и Беркс»; Эдит, леди Монтморенси — единственная дочь печально известной изобретательницы любовных зелий Лаверн де Монтморенси и единоличная наследница ее огромного состояния и торговой империи. Что же на этот раз затеял Певерелл? Тома сжигало любопытство. В отношении Адриана Певерелла он давно лишился всякой умеренности: все, что тот делал, — завораживало, бесило, не оставляло возможности игнорировать. Обет не вторгаться в его сознание казался Тому удушающе тягостным, как никогда прежде. Если бы только ему тогда удалось добиться своего в той заброшенной аудитории! Те крошечные жемчужины откровенности, что Том сумел добыть из плотно сомкнутой раковины Певерелловых тайн, только раззадорили жажду большего. Но, пожалуй, самым сводящим с ума — и самым манящим — было то, каким откровенно выразительным Певерелл умудрялся оставаться, скрывая при этом так много. Его лицо было поразительно живым: всегда готовое расплыться в улыбке, закатить глаза или скривиться от досады. Он запрокидывал голову, хохоча над бессмысленными шутками Ориона, хмурился и мрачнел при виде снобизма Вальбурги, ухмылялся при очередной нелепости Абраксаса. Глядя на него, невозможно было бы догадаться, что этот бесконечно эмоциональный человек скрыт под целыми, вложенными одна в другую, слоями тайн. «Но это так, — жадно следя за ним, думал Том. — Ты прячешься у всех на виду. Но я тебя вижу. Меня не проведешь». Том наблюдал за Певереллом неотрывно, выжидая промаха, оговорки — чего угодно, что пролило бы свет на внезапный шквал корреспонденции. Но как он ни старался, ни разу не подловил Певерелла за отправкой ответного письма. Том даже попытался тайком заглянуть и в его сумку, и в чемодан, чтобы лично прочесть письма, но обнаружил, что на них стоят защитные чары, реагирующие только на кровь самого Певерелла. «Параноик чертов», — мрачно подумал Том. Во всем остальном Певерелл вел себя как ни в чем не бывало. Он прекрасно освоился в Слизерине, особенно после того, как доказал свою полезность в борьбе за Кубок школы. Чаще всего по вечерам он сидел в самом центре тесной компании друзей — в библиотеке или гостиной, — болтал и смеялся куда больше, чем учился, хотя при этом исправно сдавал все задания в срок и неизменно получал высокие оценки. Он казался до обидного обычным. Увлеченно поддерживал пустопорожние разговоры со своими приятелями, с головой уходил в тренировки по квиддичу, смущенно принимал похвалы преподавателей. Образцовый переведенный студент, гордость своего новообретенного факультета. Яркий, талантливый — и при этом надежный, сдержанный, почти приземленный. Если бы Том не следил так пристально, он легко мог бы проглядеть, что Певерелл продолжает исчезать на странные промежутки времени, а также то, что он не бросил свое скрытное исследование, никак не связанное с учебной программой. Под его приятной, спокойной оболочкой что-то происходило. Под этим безмятежным, приветливым фасадом определенно что-то скрывалось. Любопытство Тома достигло точки кипения одним утром, спустя примерно неделю наблюдений, когда вместо привычного вороха писем Певерелл получил крошечную посылку от элитного поставщика зелий. Коробочка, размером с большой палец Тома, была прикреплена к ноге высокомерной на вид совы тонкой цепочкой из биметаллического алхимического сплава. Саму сову словно окунули в защитные чары, вплоть до последнего перышка. Только самые редкие и ценные зелья и ингредиенты пересылались с мерами предосторожности такого уровня. Том тут же принялся перебирать в уме все возможные варианты того, что мог получить Певерелл. Наконец-то — хоть какая-то зацепка! Список, правда, вышел слишком длинным, чтобы быть по-настоящему полезным, — но это было начало. Он поклялся себе, что распутает все нити тайн, которыми Певерелл так нарочито его дразнил, а после сплетет из них веревку. И крепко-накрепко свяжет ею Певерелла. Заметив доставку, Корвинус уважительно присвистнул: — Транжиришь сейф Гринготтса, Певерелл? — Следи за своим сейфом, — легко отозвался Певерелл. — А я буду тратить свои деньги, как сочту нужным. С этими словами он небрежно вытащил палочку из кобуры и сделал ею крошечный надрез на подушечке пальца. Том — как и половина стола — следил, как выступает одна-единственная капля крови. Певерелл приложил палец к миниатюрному замочку на цепочке, и замок вместе с цепью тотчас вспыхнули густым синевато-черным светом, похожим на алхимическое пламя. Замок щелкнул, а цепь потекла вниз, словно расплавленный битум, и испарилась, не долетев до пола. Выполнив свое поручение, сова высокомерно вскинула клюв и взмыла к потолку, эффектно взмахнув крыльями. Певерелл спрятал крохотный сверток в карман и залечил порез, игнорируя откровенно любопытные взгляды. Даже Орион смотрел на него с выпученными глазами. Том испытал мелочное, злорадное удовлетворение от того, что Певерелл и его не посвятил в свои дела. Хотя, разумеется, это была пиррова победа. Скажи Певерелл Ориону, Том бы вытащил это знание из головы Блэка, что было бы не сложнее, чем сорвать яблоко с ветки. — Мне вообще стоит знать? — спросил Орион. Лицо Певерелла расплылось в фирменной лукавой улыбке. — Уж поверь, не стоит. Это для одного частного проекта, который ты бы всей душой не одобрил. Лезвие внимания Тома мгновенно заострилось. Еще одна зацепка. — Ну, — беззаботно отозвался Орион, — считай, я не одобряю… так, в целом и в общем. Певерелл шутливо отсалютовал: — Отмечено и учтено. Давай так: если все получится, я тебе расскажу. Орион на миг задумался, демонстративно склонив голову набок. Было ясно, что они разыгрывают сценку, поддразнивают друг друга, хотя Том никак не мог понять, зачем. Будь он на месте Ориона, повернул бы долг дружбы ножом под ребрами, и вынудил бы Певерелла открыть карты. Он не понимал, как Орион может довольствоваться крохами, стоять по ту сторону высоких стен Певерелловых границ. Но Орион всегда был бесхитростным и лишенным честолюбия. Жалкое подобие слизеринца. Том со всей яростью его ненавидел. Орион прервал его мрачные размышления вопросом: — А если бы я знал все детали твоего проекта — я был бы больше или меньше против твоего успеха? — О, несомненно меньше, — заверил Певерелл с прежней насмешливой легкостью. — Тогда желаю тебе удачи… с едва уловимыми нотками смутного неодобрения. Певерелл засиял, словно тот сказал нечто невероятно остроумное. Том крепко сжал правую руку в кулак; перстень Гонтов болезненно впился в холодную кожу. Это было невыносимо. Том поддался искушению, разъедающему его изнутри, словно кислота, и решил потратить один из двух своих драгоценных оставшихся вопросов, чтобы узнать о новом замысле Певерелла. Другого пути просто не существовало; неведенье сводило его с ума. Будто камешек попал в ботинок или что-то застряло между зубов. Пока раздражитель не будет устранен, Том просто не сможет думать ни о чем другом. По дороге на первый урок — Сдвоенную Трансфигурацию, к его сожалению — Том шел позади однокурсников. Он снова и снова прокручивал в голове формулировку вопроса, выверяя каждое слово. Тонкая работа: в этом деле нельзя переборщить. Слишком личный вопрос — и Певерелл откажется отвечать. Слишком расплывчатый — и Том получит туманное, бесполезное объяснение. Он варился в этих мыслях весь долгий день, слушая уроки лишь вполуха. Последним уроком была Защита. Хотя Меррисот начала раздел по контрзаклятиям — теме, которая Тома чрезвычайно интересовала, — его мысли все равно блуждали. Заключительная часть занятия проходила в парах: ученики обменивались сглазами «Ватных ног» и пробовали их парировать. Когда Меррисот велела разбиться по парам, Том по привычке сделал было шаг к Певереллу, но позволил Оресту себя перехватить. — Это точно будет на практической части СОВ, — серьезно произнес Орест. — Так что не сдерживайся; мне нужно как следует освоить. — Как скажешь, — любезно откликнулся Том. Тому было вовсе не в тягость поставить на место этого щепетильного педанта — да еще с его благословения. Он полоснул по Розье «Ватными ногами» с той же яростью, что обычно вкладывают в Непростительные. Через четверть часа, когда урок закончился, Орест все еще покачивался на дрожащих ногах, а Том почти бегом вылетел из класса, решив перехватить Певерелла до того, как тот — как водится — успеет испариться. — Певерелл, — окликнул Том, перехватывая его за плечо в коридоре прямо у дверей. — Да, Риддл? — отозвался Певерелл с тем равнодушием, которое Том уже научился распознавать как маску, за которой скрывались подлинные чувства. — Пойдем со мной, — потребовал Том, сжимая его плечо чуть крепче. Он не собирался дать ему ускользнуть. — Я направляюсь в библиотеку. Для тебя это станет потрясающим откровением, но мое расписание, знаешь ли, не вращается вокруг твоих прихотей. Несмотря на дерзость своих слов, Певерелл даже не попытался высвободиться из его хватки. Даже когда Том шагнул ближе и сжал сильнее, Певерелл остался неподвижен, прожигая Тома взглядом сосредоточенной ярости. — Я взыскиваю долг, — тихо произнес Том. — Я готов задать свой второй вопрос. Певерелл цокнул языком; напряжение в его глазах спало, а красивое лицо недовольно скривилось. — Не нравится мне твоя формулировка. У нас взаимное соглашение — никакого «долга» с моей стороны нет. — Есть баланс, и ты в нем в минусе. Это и есть долг. За тобой осталось два обязательных ответа. Иначе, полагаю, тебе не понравятся последствия. Том наклонился ближе, почти касаясь губами уха Певерелла, и понизил голос до едва слышного шепота: — Ты ведь не собираешься аннулировать наш договор? Тогда я снова смогу пригласить одноклассников поучаствовать в наших маленьких играх. Как думаешь, Орион знает правила? Теперь Певерелл дернулся назад и, наконец, попытался вырваться из его хватки. — Подонок, — выдохнул он. Но почти сразу сдался перед очевидной угрозой. — Ладно, мерзавец. Веди. Свободной рукой он картинно указал вперед с преувеличенной учтивостью. Подавив раздражение от его дерзости, Том повел их к заброшенному кабинету на третьем этаже, в самом конце коридора. Ближайшее место, где им гарантировалась тишина; хотя возвращаться на поле недавнего поражения было, возможно, не лучшим выбором. — Милое местечко… столько теплых воспоминаний, — язвительно протянул Певерелл, когда они остановились перед гобеленом с гранатовым деревом. — Просто заходи, — рявкнул Том, отпуская его руку и проверяя, не маячит ли кто в коридоре. — Ну? — раздраженно спросил Певерелл, когда они оказались внутри. Он потер то место на плече, где Том его схватил. От этого движения мысли Тома на миг рассыпались. В голове вспыхнула невозможная по притягательности картинка: бледная кожа Певерелла, помеченная синяками от его пальцев. Мысль, что он мог оставить такие следы, была такой сладостной, такой мучительно притягательной, что слова в мозгу перестали складываться в цельные фразы. Член затвердел, отчего в брюках стало тесно. — Риддл? — раздраженно спросил Певерелл, заметив, что Том будто выпал из реальности. — Мой второй вопрос, — произнес Том. Собственный голос показался ему хриплым. Он откашлялся и почти титаническим усилием вернул мысли в нужное русло. — Что было в той посылке, которую ты получил за завтраком? Певерелл моргнул, явно удивленный. — И все? Это и есть твой второй вопрос? — Какая-то, не замеченная Томом прежде, напряженность спала с его плеч. Отлично, подумал Том. Он расслабился. Ответит. — Я-то думал, что ты спросишь что-то куда более… взрывоопасное, — признался Певерелл. — Учитывая, как ты гнался за мной после урока и хватал в коридоре. Выглядел так, будто дело срочное. — Он выдохнул. — Ладно. Я принимаю. Твой второй вопрос из трех. Том ощутил легкий укол разочарования — уж слишком быстро тот согласился. Неужели содержимое посылки было настолько несущественным для Певерелла? Он ошибся? Но нет — Том заставил себя отбросить сомнения. Он знал, что ответ даст ему ключ к разгадке всех странностей последней недели. Он верил в собственную способность выстроить логическую цепочку. Этот ответ станет тем ледорубом, которым он проломит ледяную границу, преграждающую ему путь. — Технически, — сказал Певерелл, скривив губы в хитроватой улыбке, довольный собственной уклончивостью, — внутри был лакримарий. Том смутно помнил этот термин. Реликт древности — сосуд, в который на похоронах собирали слезы скорбящих. — «Технически» — это не «говоря прямо», — холодно произнес Том. — А наша договоренность требует полного ответа. — Как ты и напоминаешь мне каждый раз, — проворчал Певерелл. — То, что тебе нужны постоянные напоминания — твой изъян, не мой, — огрызнулся Том. — Хватит изворачиваться. Певерелл недобро зыркнул, явно не в восторге от упрека. — Я не изворачиваюсь. Просто мне не особенно нравится вываливать тебе свои секреты только затем, чтобы ты не отправился в очередной убийственный загул — или чем ты там любишь заниматься, когда некому тебя приструнить. — Раз уж речь зашла о контроле, — протянул Том. — Что конкретно было в посылке? Отвечай сейчас, если хочешь, чтобы наша договоренность оставалась в силе. Певерелл крайне недовольно, но все же процедил: — Флакон слез феникса. Которые, да, формально и есть лакримарий. — В самом буквальном, хоть и вводящем в заблуждение смысле, — рассеянно отозвался Том, — а сам уже лихорадочно выстраивал уравнение по имени Адриан Певерелл с новой переменной. Слезы феникса. Заоблачно дорогие — тысяча галлеонов за одну слезинку. А флакон… даже крошечный… опустошил бы большинство хранилищ Гринготтса. Они были слишком ценными, чтобы применяться по назначению: почти ни один рецепт их не требовал —для рядового мага они попросту запредельно дороги. Хотя исцеляющие свойства у них были невероятной силы, способные вытащить человека с самого края смерти. Но существовали и другие, куда менее разорительные способы подстраховки от гибели. Зачем тебе слезы феникса? — подумал Том, вглядываясь поверх раздраженного выражения лица Певерелла в бездонные зеленые глубины его глаз. Певерелл был игроком по натуре, человеком риска — это становилось ясно даже после краткого знакомства. Но держать при себе слезы феникса «на всякий случай»? Это выглядело нелепо, расточительно, абсолютно неэффективно. Значит, причина должна быть конкретной. Веской. Не бывает такого, чтобы кто-то бесцельно разбрасывался тысячами галлеонов. Том обязан был разгадать эту цель. — Ты слишком громко думаешь, — заметил Певерелл. У Тома внутри все оборвалось. — Ты поклялся не использовать против меня легилименцию! Певерелл фыркнул: — Она мне не нужна. Я читаю твое лицо, как открытую книгу. — Он наклонился ближе, понижая голос до интимного, почти опасного шепота: — Я вижу тебя, Риддл. От меня не скроешь, кто ты на самом деле, как бы ты ни дурил всех остальных. Сердце Тома сжалось. Певерелл, сам того не зная, повторял ему те же слова, что Том недавно думал о нем самом. "Мы видим друг друга по-настоящему, — подумал Том. — Как никто больше". У него никогда не было ничего похожего. Он и мечтать о таком не смел. — Я ответил на твой вопрос, — продолжил Певерелл. — Два из трех закрыто. А теперь, если ты не возражаешь, — сказал он, выделив последние слова неприкрытой иронией, — меня ждут в библиотеке. И я уже опаздываю. Он выскользнул из класса, даже не оглянувшись, оставив Тома в полном раздрае, — как умел только он один. Опершись о ту самую парту, с которой в прошлый раз смахнул все книги, Том перебирал новую добытую информацию. Певерелл не выглядел особенно обеспокоенным этим вопросом. Он мог его отклонить, но вместо этого будто даже испытал облегчение от того, что Том не спросил о чем-то более разоблачающем. Почему? Неужели слезы феникса и впрямь ничего для него не значили? Том в это не верил. Они были напрямую связаны с той лавиной писем, что Певерелл получал от зельеваров и торговцев редкостями. Он явно разыскивал этот труднодоступный ингредиент, и столь же явно собирался пустить его в дело. Возможно, Певерелл просто полагал, что даже зная содержимое посылки, Том не сможет вычислить его намерений. И пока что он, к досаде Тома, был прав. Но если он так уверенно это предполагал — значит, задумал не очевидное. Слезы феникса славились как целительное средство. Но были ли у них менее известные, более редкие применения? И вдруг Том вздрогнул от внезапной догадки. Не существовало ни одного рецепта — единственный создатель никогда не раскрывал свой метод, — но ходили слухи: слезы феникса якобы были необходимым, если не краеугольным, элементом для создания Философского камня. Неужто Певерелл пытается обеспечить себе бессмертие? Пусть и в куда более ограниченном виде, чем тот, к которому стремился Том? Хочет Камень, чтобы создавать Эликсир Жизни? Том рассмеялся вслух в пустоту класса. Конечно! Вот оно как. Снова и снова он подмечал, насколько они с Певереллом похожи. Разумеется, тот тоже стремился к своей форме бессмертия. "О, Адриан, — подумал Том, ощущая, как по всему телу разливается тепло. — Есть способы куда лучше. Я покажу тебе. Со временем".