Что во мне темного, освети

«Бог сделался человеком из любви, и он говорит нам: видите, что значит быть человеком».

Сёрен Кьеркегор, «Болезнь к смерти»

Между дежурствами по графику старост, возросшей нагрузкой — будто все преподаватели разом взялись заваливать Томa дополнительными заданиями перед концом семестра, — бесконечными попытками держать в узде своих рыцарей, безнадежно беспомощных и в учебе, и в социальных взаимодействиях, и постоянной слежкой за Певереллом, требовавшей больше умственных затрат, чем все остальное вместе взятое, дни утекали куда быстрее, чем Тому бы хотелось. Не успел он оглянуться, как наступило утро последней в этом семестре вылазки в Хогсмид. Погода в Шотландии наконец переменилась, внезапно уступив место настоящей зиме. День выдался ясный, ослепительно светлый и почти удушающе холодный. Солнце светило ярко, резало глаза, но совсем не грело. Порывы ветра поднимали сухие опавшие листья, те цеплялись за щиколотки и хрустели под ногами, а в воздухе уже кружились первые бледные снежинки. Том шел в сторону Хогсмида, держась в самом центре группы слизеринцев пятого и шестого курса, прикрываясь их спинами от ветра и вжимая подбородок в шарф, спасаясь от пронизывающего холода. Вокруг доносились обрывки смеха и разговоров, но сам он в них не вмешивался. Повсюду среди плотных стай студентов попадались выбравшиеся на свидание парочки: и вся дорога до деревни напоминала иллюстрацию из рождественской открытки. Мерцающие огоньки впереди и сине-черные, словно нарисованные кобальтом, очертания холмов на фоне почти белого неба. Смеющиеся, с раскрасневшимися от мороза и волнения щеками, эти парочки кутались в один шарф на двоих, прижимались друг к другу и держались за руки в теплых варежках. Эйвери и Яксли — в который раз за эту неделю помирившиеся — были одной из таких парочек и шли в нескольких метрах впереди Тома. Яксли так плотно прильнула к боку Авери, что они двое напоминали не то ярмарочный экспонат, не то уродливое двуглавое существо в клетчатых шотландских беретах и шерстяных пальто. Стоило Тому на них взглянуть, как он тут же об этом пожалел: Яксли, притворяясь, что что-то шепчет, сунула язык прямо Эйвери в ухо. Бр-р. В конце концов, рассудил Том, Лукреции еще повезло, что он действовал так быстро. Будь у нее время — и вполне возможно, она бы измучила Певерелла просьбами и уговорами, и тот в конце концов согласился бы сопровождать ее на эту самую прогулку. И где бы она после этого оказалась? На фоне всех возможных исходов обезображивание, по правде говоря, было почти милосердием. Если бы он застал мисс Гамп за поведением, похожим на выкрутасы Яксли, Том и сам не знал, какое из Непростительных первым бы сорвалось с его языка. Самодисциплина имеет пределы, а мысль о Певерелле в чужих объятиях, да еще бессовестно лапаемом у него на глазах, была совершенно невыносима. Певерелла он сегодня еще не видел. Тот исчез сразу после завтрака, пробормотав Ориону какое-то оправдание и выглядя при этом подозрительно взвинченным. Том незаметно вытянул шею, озираясь по сторонам в поисках знакомой фигуры, когда их компания вошла в деревню. — В это время года тут так мило! — пропела Яксли, вертясь на месте и окидывая взглядом украшенную к празднику центральную площадь. Сама Яксли была воплощением безвкусицы, а ее восторг — сущим банальнейшим клише, и все же деревня и правда выглядела так, словно сошла с рождественской открытки. Соломенные крыши лавок и домиков припорошило свежим пушистым снегом, старинные викторианские фонари были украшены красными бархатными лентами и ветвями остролиста; на каждой двери висел нарядный венок, а деревья вокруг сияли гирляндами зачарованных свечей. Все это казалось бесконечно далеким от мрачного, унылого Рождества, каким оно было в приюте, где рос Том. — Смотрите! — восторженно взвизгнула Яксли, ткнув пальцем вверх. — Омела! В ее голосе звучал тот самый фальшивый изумленный восторг, с каким обычно преподносят предлог, чтобы вволю полапать кого-то на публике. Хотя ей, по правде говоря, и предлоги-то не были нужны. Она повисла у Эйвери на шее, и они снова слились в поцелуе, прилипнув друг к другу, как две пьявки. Орест, стоявший ближе всех, заметно позеленел, будто его слегка подташнивало. — В «Скривеншафт»? — спросил он у остальных, отодвигаясь подальше от совсем распоясавшейся парочки. — Мне нужно новое перо. Мое орлиное совсем облохматилось на кончике. — Это потому, что ты все время его грызешь, — заржал Корвинус, — когда пытаешься выдумать очередное слово в четыре слога вместо простого и понятного, что первым приходит в голову. Орест состроил кислую мину, скрестив руки на груди. — Тебя, Лестрейндж, никто не спрашивал. Иди лучше объешься до тошноты в «Сладком королевстве», как ты, я уверен, и собирался, и оставь в покое тех, кто перерос подобные глупости. Корвинус возмутился и уже открыл рот, чтобы огрызнуться, но его перебил влажный чавкающий звук, доносившийся от все еще обнимавшейся парочки рядом. На этом терпение Тома лопнуло. Не сказав ни слова, он отделился от своих однокурсников и направился к «Трем метлам». Вылазка обещала стать вопиющим расточением субботы, но хотя бы кубок-другой горячего напитка вернет тепло в заледеневшие кости. Внутри было тепло, сумрачно и дымно. Паб уже ломился от учеников Хогвартса, столпившихся у стойки в ожидании сливочного пива, перекрикивающих друг друга и борющихся за лучшие столики — с переменным успехом, в зависимости от их собственной популярности. Бегло осмотревшись по сторонам, Том убедился: Певерелла в зале не было. Плечи едва заметно поникли. — Том! — окликнул Абраксас, размахивая руками и привстав с уютного кресла в углу у самого камина. Лучший стол в заведении, разумеется. За ним уже теснились шестикурсники и семикурсники, преимущественно из Слизерина и Когтеврана. И хотя он был младше, все без возражений подвинулись, чтобы освободить Тому место рядом с Абраксасом. Один из шестикурсников с Когтеврана даже поставил перед ним кружку свежего сливочного пива. Том ощутил теплый прилив гордости. Всего каких-то два года назад, когда его положение еще не окрепло, непременно нашелся бы кто-нибудь, кто с презрением бы процедил, что не пристало тесниться ради какого-то полукровки. Нынче подобные замечания никому и в голову не приходили. В великодушном настроении он кивнул собравшимся и поприветствовал нескольких по именам. Даже удостоил Абраксаса легкой улыбки. — Закончил с рождественскими покупками? — беззаботно осведомился тот, словно Том не жил на скудный бюджет сироты и словно у него действительно был длинный список людей, которым хотелось что-то подарить. — Я вот только что наконец нашел подарок для матушки. С ней же сущая мука: у нее уже есть все, чего можно пожелать, но при этом она каждый раз ждет, что я ее удивлю и изобретательностью, и щедростью. — И что ты ей купил? — поинтересовалась Филомена Блетчли, наклоняясь через стол. — Выбор, по правде, всегда один, — устало отозвался Абраксас. — Украшения. Взял серебряный лавандьер гоблинской работы, с подвесками из зачарованных опалов. — Его лицо скривилось. — И всех моих карманных денег как не бывало. Прямо удар ниже пояса. Ну прямо сердце кровью обливается при виде подобных лишений. — Но ведь как звучит! — с придыханием заметила Филомена. — Может, она наденет его на ваш Йольский бал? А… а приглашения уже окончательно разосланы? В ее голосе прозвенела дрожащая надежда — явно напрашивалась на приглашение. Свое Том получил еще в начале недели, вместе с официальной запиской с просьбой провести неделю после Рождества в поместье Малфоев. Все было заранее улажено: Малфои договорились с Диппетом, и Том должен был воспользоваться камином в кабинете директора, чтобы переместиться туда и обратно. Абраксас откинулся на спинку сиденья, сделав задумчивое лицо — выражение, откровенно говоря, неподходящее его обычно пустому лицу. — Знаешь, я как раз подумывал попросить матушку и отца включить в список еще одного гостя, хотя, конечно, уже поздновато. Филомена выпрямилась, словно пружина, и пискнула: — Отчего же! До бала еще несколько недель, времени предостаточно, чтобы все распланировать и заказать наряды. Абраксас согласно кивнул, идея явно начинала ему нравиться. — Верно говоришь, Блетчли, голубушка. Пожалуй, приглашу его все-таки. Том наблюдал, как на лице старосты с седьмого курса промелькнула гримаса — что-то среднее между досадой и разочарованием. Что ж — закономерный урожай, если трясти такое пустоголовое дерево, как Абраксас. Тот, между тем, все больше распалялся: — Родители, разумеется, им заинтересовались: заявляет права на титул лорда, даже не достигнув совершеннолетия, снова открывает родовое поместье. И это еще до того, как я написал им, в каком был восторге от его полета! — Лицо его мечтательно просияло. — Я не видел, чтобы слизеринец так летал, с тех пор как сам Эррол Рэбнотт носил зеленую форму. — Он открывает поместье Певереллов? — резко перебил Том. Все его внимание, до того рассеянное, сосредоточилось на Малфое. Абраксас с видимым трудом вырвался из сладостных квиддичных грез. — Да, разве я не говорил? Родители услышали об этом где-то в городе. Говорят, это старинная нормандская крепость, наполовину развалившаяся, без единого целого стула — две палки не найдешь, чтобы вместе стояли. Придется вложиться немерено, чтобы она снова стала пригодной для жизни. Вот оно — ровно то, что Том поручил своим Рыцарям выяснить. И Абраксас откопал это совершенно случайно, а потом молчал и только сейчас проболтался мимоходом. У Тома зачесались пальцы — хотелось его прибить. Хотелось стереть в пыль весь его проклятый род. Невыносимый болван. — Нет, — холодно произнес Том. — Не говорил. В тот день Певерелл так и не появился в Хогсмиде. Допив сливочное пиво, Том заглянул в Сладкое королевство, Зонко и Скривеншафт — во все места, где тот мог бы оказаться. Может, остался в Хогвартсе? Но и там Том его не видел. Раздражение росло, доводя его до белого каления. Орион, который обычно хвостиком следовал за Певереллом, гулял по деревне с кузеном Альфардом — Том заметил их в «Дэрвиш и Бэнгз», где они, толкаясь как мальчишки, покупали полироль для метел. Не было Певерелла и с его «иногда-парой», мужеподобной гриффиндоркой с рыжими волосами — Прюэтт. Том увидел ее, сидящую вплотную за столиком с другой гриффиндоркой в приторной крошечной чайной — Певерелла при этом и близко не было. Обратно в Хогвартс Том шел один, кипя такой яростью, что жар в крови почти перебивал мороз. Теперь, когда день окончательно пошел прахом, он мог признаться себе: в Хогсмид он пошел только потому, что думал — Певерелл тоже там будет. Думал — и просчитался. Том с такой силой стиснул челюсти, что заныли зубы. Ничего — абсолютно ничего не принес ему этот потраченный впустую день. А ведь он мог бы искать Комнату, дописывать речь к следующему собранию Рыцарей или хотя бы готовиться к приближающимся промежуточным экзаменам. Не позволю этой одержимости сбить меня с пути, подумал Том, с внезапной, пронзительной ясностью. Он отвлекался все это время — и дело не в одном только дне: чем мог Том похвастаться по итогам целого полугодия? Ничем по-настоящему значимым: почивал на лаврах прежних побед, туже затягивая узду над своими Рыцарями. Он не стал ни на шаг ближе к Тайной комнате — остался на том же этапе, что и в конце четвертого курса. А ведь только найдя ее, он по-настоящему докажет, что является наследником и ровней Салазара Слизерина. Даже способность говорить на парселтанге не была столь весомым доводом; Том должен был получить доступ к древнему источнику власти, если хотел раз и навсегда заставить замолчать всех, кто шептался за его спиной — мол, выскочка-полукровка, мнящий себя избранным. Как он мог упустить это из виду? По сути, единственное, чего он добился за семестр, — это того, что с головой ушел в одержимость Адрианом Певереллом. Один этот фокус внимания подчинил себе все прочие: будто мысли о Певерелле безнадежно перевешивали чашу с другими делами: весы не могли прийти в равновесие. Так не пойдет. Забота о чьем-то мнении терла подобно ярму на шее. Я не позволю этой одержимости ослабить меня, — поклялся он себе, проходя через ворота замка, — неудачная вылазка подходила к завершению. Я реализую весь свой потенциал — здесь, в Хогвартсе, и после. Стану Темным лордом, каким мне и суждено быть. Никто — и ничто — меня не остановит.

***

В ту ночь Том дежурил в первую смену — сразу после отбоя и до полуночи. Хотя старосты обязаны патрулировать парами, но Том знал, что после столь паршивого дня его терпения сегодня не хватит даже на пару минут бессмысленной болтовни. Он без труда отмахнулся от назначенной напарницы — пятикурсницы из Пуффендуя, (она растаяла, стоило ему посмотреть на нее с «искренним беспокойством» и сказать: «Ты, кажется, правда отстаешь по травологии. Почему бы не использовать это время на повторение? Я и один справлюсь»), и отправился обходить замок в одиночку. Замок в этот час был недвижен и безмолвен — бальзам на истонченные нервы Тома. Косые полосы лунного света струились из высоких окон, освещая путь ярче настенных факелов. Тишину нарушали лишь тихий стук его шагов по камню да легкое шуршание мантии. Какою прекрасной и мирной стала бы жизнь, будь Том действительно единственным человеком в мире, — можно было почти поверить в это, сейчас, в будто опустевшем замке. Но стоило ему обогнуть угол коридора на втором этаже, как иллюзия разлетелась вдребезги. В нескольких шагах от него стоял — наконец-то — Певерелл. Надолго пропавший и даже не вернувшийся к комендантскому часу. Он тяжело опирался о стену и часто дышал, будто после изнурительной физической нагрузки. Том узнал его мгновенно, хотя лицо было отвернуто: подтянутые линии худощавого тела стали для него знакомее собственного отражения в зеркале. — Пять баллов со Слизерина за нарушение комендантского часа, — язвительно объявил Том, сочтя потерю очков для собственного факультета достойной платой ради мелочной мести Певереллу за впустую загубленный день. — Все еще чертовски странно — получать и терять баллы для них, — пробормотал Певерелл, слегка заплетающимся языком, словно пьяный. Он пошевелился, будто пытаясь выпрямиться, но едва не завалился вбок, в последний миг удержавшись за стену дрожащей рукой. — Ты пьян? — резко спросил Том, в равной степени раздраженный и оскорбленный. Значит, вот как Певерелл провел субботу — пил целый день, как последний распущенный бездельник? И с кем именно? У Тома неприятно свело под ложечкой, пока он мысленно перебирал всех, кто в этот день остался в замке. Внутри разверзся бурный поток ревнивого, собственнического бешенства — словно прорвало водопровод. — Пьян? Сейчас бы — с радостью. Заговорив снова, Певерелл уже меньше запинался; Том заметил, как тот собирается с силами, чтобы выговаривать слова. Но в его голосе по-прежнему было что-то не то — и едва эта мысль успела оформиться, Певерелл повернулся к нему лицом. Движение вышло слишком резким: Том лишь мельком успел разглядеть половину лица, густо залитую кровью, струящейся от рассеченного виска, — прежде чем тот начал оседать. Том рванул вперед, сам не понимая, откуда взялся этот порыв, и подхватил его до того, как тот рухнул на пол. — Что с тобой случилось? — прошипел он, снова внезапно выходя из себя, и сам не понимая, отчего. Помимо наполовину подсохшей крови на лице Певерелла было что-то странное в его глазах: обычно острые, внимательные — теперь мутные, расфокусированные, с ненормально расширенными зрачками. — В конечном счете, главным образом — ты со мной и случился, — ответил Певерелл лишенной смысла фразой с каким-то странным весельем в голосе. Он почти повис у Тома на руках, совершенно не пытаясь держаться на ногах. Тому пришлось подхватить его повыше, закинуть на бедро и перекинуть его руку себе через плечо, чтобы тот не сполз на пол. Певерелл растерянно моргнул, пока Том устраивал его поудобнее. — Ты правда сейчас бросился меня ловить? Или у меня была очень странная зрительная галлюцинация… которая, кажется, продолжается? — Правда, — мрачно подтвердил Том. Теперь уже было ясно: Певерелл как-то серьезно ушибся, до сотрясения. И это понимание, само по себе неприятное, стало вдвойне горьким от того, что воспользоваться моментом Том не мог. Вот она, идеальная возможность прорваться в голову Певерелла — а он, по сути, связан по рукам. — Поймал! — ликующе воскликнул Певерелл, внезапно оживившись в совершенно неуместном веселье. — Том Риддл ловит меня в обмороке! Мой невероятный герой! Он еще сильнее обмяк в руках Тома, с притворным вздохом изобразив театральный обморок, прижав ладонь ко лбу. А потом разразился громким, до абсурда радостным хохотом. — Прекрати, — процедил Том, чувствуя, как у него начинают дрожать руки. Певерелл был вовсе не таким легким, как казался. — Иначе уроню тебя на твою и без того пострадавшую голову. — Это не отменит того факта, что первым твоим порывом было меня поймать, — заметил Певерелл, по-прежнему ухмыляясь. Том, строго говоря, не уронил его — но и удерживать больше не стал, дав довольно жестко съехать на пол. — Обломщик, — обвинил Певерелл. Вид у него был совершенно беззаботный, как будто лежать посреди пустого коридора, без палочки в руках и с Риддлом, нависшим над ним, — вовсе не потенциально опасно. Впрочем, возможно, оставался один способ воспользоваться его ослабленной защитой. — Раз уж мы одни и нам вряд ли кто-то помешает… и раз уж я был столь добр, что поймал тебя, — сладко улыбнулся Том, смягчив голос. — Кажется, самое время узнать друг друга получше. — Если бы ты был буквально кем угодно еще, я бы растолковал эту фразу совсем иначе. Том нахмурился, не будучи уверен, нравится ли ему этот намек. — Я имел в виду, — продолжил он, — что хочу сейчас воспользоваться своим третьим вопросом. — Еще бы, — рассмеялся Певерелл. — Но нет. И — то ли из-за крови, размазанной по лицу, то ли вопреки ей — в этот миг он был особенно красив. На фоне тускло-серого каменного пола Адриан Певерелл был словно вспышка цвета: зеленые глаза, белые зубы, красная кровь. А может, Тому просто нравилось видеть его лежащим на спине. — Адриан, — протянул Том, почти мурлыча. — Будь разумен. Нам так редко удается побыть наедине и при этом в хорошем настроении. Идеальный момент, чтобы… по-настоящему открыться друг другу. — «Друг другу»? — недоверчиво переспросил Певерелл. — Значит, ты тоже сейчас откроешь мне свои самые темные тайны? — Если хочешь, — соврал Том. — Но ты — первый. Ты все еще мне должен. Певерелл приподнялся на локтях, скривившись от боли. — Увы и ах, но отвечать на твои вопросы я сейчас не собираюсь. — Он сел ровнее, чуть покачнувшись. — Мне нужно добраться до больничного крыла и убедиться, что я окончательно не отбил себе мозги. — Ты хотя бы скажешь, что с тобой случилось? — попытался еще раз Том, чувствуя, как терпение испаряется подобно воде в стакане. Певерелл, все еще кривясь от боли, ухитрился изобразить некое подобие дерзкой ухмылки: — А какой в этом интерес? Так всю интригу испорчу. — Ты невыносим, — отрезал Том. Он перевел взгляд в пустоту коридора; в голове бешено крутились злость, нетерпение и невольная тревога. Том уже сделал шаг, решившись развернуться и оставить Певерелла ползти до крыла самому, как вдруг раскрыл рот — и сам удивился сказанному: — Ну, поднимайся. Закинь руку мне на плечо. На руках я тебя не понесу. У Певерелла отвисла челюсть. — Ты поможешь мне? Челюсть Тома заметно напряглась: — Только если ты сам тоже пошевелишься. Иначе карабкайся сам. Певерелл попытался встать на ноги, но пошатнулся. Том стремительно перехватил его за локоть, прежде чем успел дать отчет своим действиям. Когда Певерелл снова наполовину повис у него на плече, они медленно, шаг за шагом двинулись вперед по коридору. — И во что мне это обойдется? — спросил Певерелл голосом, полным противоречивых чувств. — Не веришь, что я действую по бескорыстному велению своего щедрого сердца? Певерелл фыркнул, отчего непроизвольно еще сильнее прижался к нему: — У тебя такого не водится. Так вот что: я пришлю тебе отличный рождественский подарок, если ты доставишь меня прямиком к мадам Бири — безо всяких обходных путей и ментальных атак. — Мое великодушие не требует компенсации, — высокопарно изрек Том, снова лукавя. — Но коли уж настаиваешь на плате — будь по-твоему. Можешь отправить дар на мое имя в Хогвартс в любое время до двадцать шестого включительно. После — подарок будет считаться опоздавшим. — Ты еще тот экземпляр, — едва ли не с нежностью улыбнулся Певерелл. До самого больничного крыла они больше не обменялись ни словом. Певерелл вопросительно посмотрел на него, склонив голову, словно прислушиваясь к чему-то невидимому. — Ну, — сказал Том, внезапно смутившись. — Вот ты и доставлен. Без каких-либо покушений на твою особу. — Ага, — не менее смущенно отозвался Певерелл. — Ну… в таком случае… полагаю, спасибо? — Правильно полагаешь, — немедленно откликнулся Том, находя спасение в их привычных поддразниваниях. — Пожалуйста. Певерелл демонстративно закатил глаза — и едва не рухнул на пол. — Ради всех святых, пойди уже проверь голову. Ты вот-вот свалишься, — резко бросил Том. И, едва слова сорвались с языка, мысленно отругал себя за бездумно употребленное маггловское выражение. Его собственная настороженность, похоже, ослабла сегодня ровно пропорционально ослабленной бдительности Певерелла. К счастью, тот, похоже, даже не заметил оговорки. — Ладно-ладно. — Певерелл шагнул к двери, но снова остановился. — Правда, Риддл, спасибо. Уверен, у тебя есть какой-то тайный умысел, но все равно ценю твою помощь. На этом он скользнул в лазарет и тихо прикрыл за собой дверь. Том немного постоял у двери с каким-то странным, трудно определимым чувством. После чего развернулся и неторопливо пошел обратно в слизеринскую гостиную, окончательно махнув рукой на патрулирование. Сейчас куда важнее было попытаться распутать клубок собственных мыслей. За редчайшим исключением в лице Альбуса Дамблдора люди, как правило, видели в Томе Риддле только хорошее. И почему бы нет? Он был блистательным образцом скромного совершенства: законопослушный староста, смышленый сирота, выбившийся в люди. Всем так нравились истории успеха, а Том умел рассказать — и продать — им вполне удовлетворительную. Но большая часть того, что люди видели в Томе, — была притворством, тщательно выверенной ролью, где истинные мотивы скрывались за ловко расставленными дымовыми завесами из остроумных уловок и зеркал-обманок. От широкой публики он утаивал главное: что всегда — без исключений — действует, исходя из собственных интересов и выгоды. В глубине души он искренне верил, что никакой другой реальной связи между людьми, кроме голого интереса, не существует. Но этим вечером… Этим вечером Том проводил Певерелла до больничного крыла. И Певерелл — то самое второе исключение, кто, наряду с Дамблдором, не склонен был трактовать поступки Тома благожелательно — счел, что за этим скрывается очередной хитроумный план. Допущение, учитывая их прошлые стычки, вполне разумное, но отчего-то Тома все же неприятно задело. Осознание подступало к нему нехотя, с внутренним сопротивлением, будто разум отчаянно противился собственным выводам. «Я помог ему, уже зная, что не получу из этого никакой выгоды», — подумал Том и ему почти физически стало дурно. Даже после того, как тот отказался отвечать на вопросы, даже когда Том понял, насколько его стесняют рамки принесенной клятвы, — Том все равно тащился через полшколы с Певереллом, повисшим на нем, как пиявка. Даже думать об этом было неловко и как-то странно. Когда Том пытался понять, зачем он это сделал, — внутри будто что-то не сходилось, словно телеграфный кабель обрезали, и по нему больше не проходил сигнал. Он вертел эту мысль и так и сяк, проходя через гостиную Слизерина к своей спальне. И, наконец — к величайшему облегчению — обнаружил, словно тайник с кладом, сокрытую выгоду. Каким же глупцом он был, раз за разом перебирая каждую мелочь собственного поведения, словно слишком ретивый аналитик, составляющий клинический отчет! Главное ведь не это. Главное — что Том действовал совершенно рационально. Разумеется, следовало поощрять доверие Певерелла. Использовать каждую возможность, чтобы усыпить его бдительность, внушить ложное чувство безопасности. Это могло только сыграть ему на руку — после окончания семестра его больше не будет сковывать клятва. Когда этот день настанет, Том соберет каждую крупицу доверия, которое Певерелл когда-либо ему оказал, и перекует их в оружие. И этим оружием сокрушит его защиту раз и навсегда. Вот почему он поступил так, как поступил. Только поэтому. А вовсе не потому, что не захотел оставлять Певерелла одного истекать кровью на холодном полу.