Часть 19
23 ноября 2024 г., 18:01
***
Если Гермиона думала, что предстоящая неделя будет тянуться медленно и предательски, она ошибалась лишь отчасти. Неделя действительно пролетела. Привыкать к тому, что ее постоянно окружают люди, было странно и в целом не весело. Конечно, она скучала по обществу своих близких, но ей не нравилось, как по-новому они к ней относились. В то время как Джинни уважала ее желание хранить молчание обо всем, что она пережила, находясь в плену у Беллатрикс Лестрейндж, до поры до времени, Гарри и Рон все меньше были готовы отпустить это, чем больше времени проходило. И когда она застревала в комнате с ними двумя, Джинни оказывалась в меньшинстве, и Флер действительно оказалась ее спасением. То есть, она и миссис Уизли. Самый простой способ не проговориться о том, чего не следовало - это просто не говорить об этом вообще, и поэтому Гермиона прилипла к Флер и матроне Уизли как клей. – Она расскажет об этом, когда будет готова! – огрызалась миссис Уизли на мальчиков, которые даже будучи полноправными аврорами, все равно не имели шансов противостоять гневу Молли Уизли. – ‘Эрмиона, ты не могла бы помочь мне с тем заклинанием, о котором ты говорила на днях? Тем, которое, по твоим словам, я должна была использовать на Турнире Трех Волшебников? – Флер бросала какую-нибудь чушь вроде этой, в ту же секунду, как только видела затравленное выражение лица Гермионы. И Гермиона отвечала: «Конечно!» - и убегала в сторону полу-вейлы, где они погружались в глубокую беседу, часто выходя из комнаты вместе, довольно эффективно отрезая Гарри и Рона от разговора. Не то чтобы Гермионе нравилось избегать своих лучших друзей. Она ненавидела это. Но она все еще была так чертовски зла на них. Было легче простить остальных; они и приблизительно не были с ней так близки после всего, что случилось в их жизнях и на самой войне, особенно перед финальной битвой. Но Гарри и Рон тоже имели власть после окончания войны, особенно Гарри. Они были героями. Вернувшись во внешний мир, Гермиона знала это слишком хорошо. Не было ни дня, чтобы имя Гарри не фигурировало в «Пророке», имя Рона почти всегда было там же, они оба были благословлены любовью публики, они были высокопоставленными должностными лицами Министерства, и все же по какой-то причине они никогда не приходили на помощь Гермионе. Она все еще не знала почему, потому что отказывалась говорить об этом с ними или с кем-либо еще. Она была идеально милой и вежливой, и большую часть времени ей удавалось даже полностью забыть, хотя бы ненадолго, о том, что между ними вообще что-то было не так, потому что было так хорошо снова быть с ними. Но у Гарри всегда было расстроенное выражение лица, а у Рона - смутно несчастное, что не позволяло ей забыть, что она избегала их направо и налево, как только они заговаривали о Беллатрикс или ее похищении или о войне, которую они пережили. В тот первый день она не рассказала им всей правды. Она не знала, как она могла бы и сможет ли вообще. Она постоянно разрывалась между бесконечным чувством вины и праведной яростью. Они были для нее всем. И ее ответы, и их ответы могли не только разрушить их дружбу, но и уничтожить их всех окончательно. Так что они вместе ели, разговаривали и смеялись, как они делали всегда, но им никогда не удавалось застать ее наедине, как бы они ни старались. Помогало то, что они не могли позволить себе уйти с работы, учитывая, насколько все было нестабильно. После окончания войны, появилось огромное количество людей, которые хотели, чтобы Министерство стало еще более жестче в отношении Темной магии, запретив даже упоминание о ней. Они хотели, чтобы последствия были суровыми и непреклонными, но оставляли мало места для реального правосудия. Они хотели, чтобы такие вещи, как Непростительные проклятия, были легализованы для авроров и хотели вернуть дементоров в Азкабан. Они были теми, кто хотел, чтобы все, кто хоть как-то был связан хоть с кем-либо вовлеченным в Темную магию, оказались за решеткой. Бывшие пожиратели смерти? Они хотели, чтобы их казнили без суда и следствия. Они были теми, кто хотел, чтобы душа Беллатрикс Лестрейндж была отдана дементорам, не меньше, чего бы это ни стоило. Глупые. Они были глупыми, по не столь скромному мнению Гермионы. Она, конечно, понимала их, но факты и здравый смысл возобладали над чувствами. Лицемерка, шептало ее подсознание. Она проигнорировала это. Но у них было пугающее количество поддержки и импульс, лежащий в основе их движения. Министерство проходило через серьезные испытания, пытаясь сплотиться в трудную минуту, особенно после того, как его так легко захватили, когда началась война. Политическая ситуация была в полном беспорядке. На каждый мирный протест приходились беспорядки. Это держало Гарри, Рона и мистера Уизли в постоянном напряжении, что, в свою очередь, заставляло нервничать и всех остальных. Теперь все Уизли были на виду у общественности из-за Гарри и Рона, так что никто не избежал этого. Но Гермиона не могла вечно избегать их, особенно в таком месте, как «Нора». Будь проклята привязанность миссис Уизли к этому месту. Даже теперь со всем своим золотом, они решили не переезжать в более просторный и комфортабельный дом. Гарри и Рон, наконец, загнали ее в угол в последний день недели, которую Беллатрикс дала Гермионе, чтобы разобраться со всем этим. Потому что это само по себе шло так хорошо... Она была так напряжена или так решительно настроена не поддаваться напряжению все это время, что даже не придумала решения той, как бы она, черт возьми, не называлась, огромной проблемы, с которой столкнулась, поэтому она даже больше нервничала из-за того, что снова увидит Беллатрикс. Каким-то образом, ей нужно было найти способ улизнуть из этого дома и вернуться к ней снова, не будучи пойманной, а потом объяснить, что она понятия не имеет, что делать с Беллатрикс. Она была в полном дерьме. – Привет, Гермиона. Гермиона подскочила и обернулась, обыскивая ящик, который ей дали в спальне Джинни, в поисках палочки. Мальчики вернулись домой с работы пораньше и хотели поиграть в квиддич на заднем дворе с Джорджем и Биллом, но им нужен был судья, и Гермиона вызвалась это сделать. – Ой! Гарри, ты меня напугал, – сказала Гермиона, приложив руку к сердцу. – Такое лицо, как у него, напугало бы кого угодно, – пошутил Рон, проскальзывая в комнату. – Скажи это своей сестре, – ответил Гарри, и Рон хлопнул его по руке. – Что я тебе говорил насчет подобных шуток? – Извини, приятель, – рассмеялся Гарри, дернув плечом и слегка поморщившись. Несмотря на их беззаботное подшучивание, Гермионе сразу стало не по себе, когда Рон закрыл за собой дверь. И тогда они впервые за долгое-долгое время остались наедине. – Нашла свою палочку, – прощебетала Гермиона и помахала ей перед ними, поморщившись от собственной очевидной нервозности. – Я готова судить ваш дурацкий матч по квиддичу прямо сейчас! – Эй, только потому, что Джинни называет наши игры на заднем дворе глупыми, потому что она теперь какая-то крутая Холихедская гарпия, не означает, что ты можешь, – фыркнул Рон. – И подожди секунду, Гермиона! – Быстро сказал Гарри и протянул руку, когда Гермиона попыталась обойти его и направиться к двери. Дерьмо. – В чем дело? Билл и Джордж ждут! – спросила она с некоторым отчаянием. – Нет, они не ждут, – ответил Рон. – Мы сказали это только для того, чтобы ты поднялась сюда. – И с какой стати тебе это делать? – потребовала Гермиона, хотя прекрасно знала почему. Дерьмо, дерьмо, дерьмо! – Ну... – Рон потер затылок и посмотрел на Гарри. – Потому что ты, конечно, избегала нас. – Прошу прощения? Я-я б-безусловно не делала ничего подобного... – Гермиона. Гермиона посмотрела на тон Гарри, и с трудом сглотнула. Он видел ее насквозь своими пронзительными зелеными глазами, и Рон тоже. Их не удалось одурачить ни на секунду. Ее наконец поймали. Гермиона отступила назад и прикусила губу изнутри. У нее скоро там появится язва, если она не остановится. – Ну? Тогда в чем же дело? – надменно произнесла она, но внутри она была совсем не такой. Это была ее естественная защита; вести себя непринужденно, свысока. Может быть, они не увидели бы, как дрожат ее руки, если бы она держала их скрещенными на груди. – Ты перестанешь на нас так смотреть? – Рон нахмурился. – Я чертовски ненавижу, когда ты на меня так смотришь... – Мы пришли сюда, чтобы извиниться, – выпалил Гарри, останавливая Гермиону, когда она попыталась огрызнуться явно резкой репликой. Как в старые добрые времена. Это сработало. Гермиона была настолько застигнута врасплох, что перевела взгляд на Гарри. Она напряглась, как и большинство людей во время конфронтации. И вот оно. Наконец она больше не могла прятаться от этого разговора. – Извиниться за что? Тебе не за что извиняться, – сказала Гермиона таким откровенно беспечным тоном, что она возненавидела себя за это. – Да, мы извиняемся, – твердо ответил Рон. – Мы всю неделю пытались извиниться, – добавил Гарри. – Так что, ты можешь просто позволить нам, пожалуйста Гермиона? Мы знаем, что ты злишься... – Я не... – И ты имеешь на это полное право, – продолжил Гарри, словно она ничего не сказала, заставив ее нахмуриться. Как и прежде, на помощь ей пришел гнев. – За что именно ты извиняешься? – Протянула Гермиона. Она старалась не казаться мелочной, несмотря на свою ярость, но с треском провалилась. Если они хотели очной ставки, что ж, они ее получили. – Ты сожалеешь о том, что даже не заметил, как я пропала? – Спросила Гермиона, и Рон слегка съежился, хотя его ноздри раздулись в знак протеста. – Или ты сожалеешь о том, что не остановил Беллатрикс от похищения меня прямо под носом у каждого? Лицо Гарри исказилось; она проигнорировала его. – Потому что эти вещи на самом деле это не твоя вина, – продолжила Гермиона фальшиво-сладким голосом. – Так что я не знаю, зачем тебе утруждать себя извинениями за это. – Гермиона... – попытался Гарри, но она бросила на него такой холодный взгляд, что Беллатрикс гордилась бы. – Нет, ты, должно быть, извиняешься за то, что тебе было наплевать на все это. – Все было не так! – возразил Рон громко. – Ну, тогда как это было? – потребовала ответа Гермиона, отбросив весь сарказм ради чистой ярости. – Я провела месяцы, месяцы, ожидая, когда вы двое появитесь! Я продолжала думать, несомненно они придут, наверняка, единственная причина, по которой они еще не пришли, из-за Беллатрикс, конечно, они придут и спасут меня! Но вот чудеса! Я должна была сама спасти себя… И единственная причина, по которой мне удалось это сделать, это то, что Беллатрикс позволила этому случиться! – Я все еще не понимаю этого, – Рон нахмурился. – Хорошо, что тебе не нужно этого понимать, – прорычала Гермиона. – В этот момент я начинаю думать, что вы разочарованы, что она не прикончила меня! – Как ты можешь говорить такое? – Рон ахнул, выглядя испуганным. Гермиона была настолько взбешена, что ей было все равно. Сейчас она стремилась ранить их, срываясь на них, как делала, когда ей было больно. Она ненавидела, когда это случалось, когда она не могла контролировать свои эмоции и позволяла им взять над ней верх. И она начала понимать, что похожа на Беллатрикс больше, чем она только знала. Это она ненавидела тоже. – Гермиона, ты не понимаешь, – произнес Гарри в отчаянной попытке вмешаться и нормализовать конфликт. – Ты хоть представляешь, как нам было трудно, как мы старались... – Насколько это было трудно вам? – Спросила Гермиона, ее голос взмыл так высоко, что оба мальчика вздрогнули. – Я не это имел в виду, Гермиона! Не могла бы ты, пожалуйста, перестать говорить на пару секунд и просто дать нам все объяснить? – Взмолился Гарри. Гермиона была так возмущена, что смогла только резко усмехнуться и скрестить руки так крепко, что вряд ли ей когда-нибудь удастся их снова разжать. Гарри ухватился за возможность заговорить. – В ту секунду, как ты исчезла, мы обезумели. Нас с Роном не волновала ни война, ни исчезновение Волан-де-Морта, ни что-либо еще. Все хотели праздновать, но для нас это было так, словно мы полностью проиграли войну, словно все было напрасно, потому что мы потеряли тебя. Гермиона почти яростно поджала губы, чтобы ее лицо не исказилось от муки, и не произнесла ни слова. – Мы пытались, Гермиона, мы клянемся, что пытались ... – начал Рон. – Ну, вы не сильно и пыталась, не так ли? – язвительно перебила его Гермиона. – Они бы нам не позволили! – Воскликнул Гарри в отчаянии и поспешил продолжить, прежде чем ее гнев мог снова прервать – Ты же сама видела толпы, каковы люди! Это во второй раз, когда они переживают подобную войну, и теперь они не только хотят гарантий, что это не повторится, но и жаждут крови тоже! Беллатрикс была правой рукой Волан-де-Морта, после всего, что она натворила...Предоставление ей амнистии вызвало бы такой скандал, что могло бы снова ввергнуть весь магический мир в хаос! Министерство не желало этого, не важно, как бы мы ни боролись и умоляли! – Значит, месть Беллатрикс была важнее моего спасения, не так ли? – Гермиона усмехнулась. – Нет! И дело не в мести, а в правосудии! – Толпа линчевателей - это не правосудие! Это ничем не лучше режима Барти Крауча и так же глупо, как режим Фаджа! Ты, как никто другой, должен это знать, Гарри! И все же ты хотел своего так называемого правосудия больше, чем хотел спасти меня? – Гермиона покачала головой, когда ее гнев на мгновение уступил место мучительному чувству предательства, её голос был на грани слез. Пожалуйста, скажи мне, что я не права. Пожалуйста, я умоляю тебя. – Конечно, нет, Гермиона! Спасти тебя было самым важным для нас. Ты должна в это поверить, – отчаянно умолял ее Рон. Они уже говорили это ей - но не убедили ее, не важно, как сильно Гермиона ни хотела быть убежденной. – Как я могу поверить, когда ты мне все это рассказываешь? – Потребовала ответа Гермиона и разжала руки, чтобы сжать кулаки. Гарри даже зарычал от досады и обеими руками откинул назад свои растрепанные черные волосы. – Гермиона, ты действительно хотела, чтобы мы позволили ей разгуливать на свободе, зная из первых рук, что она за человек и на что способна? Она может стать еще одним Волан-де-Мортом в разработке, это то, о чем все говорят, они больше всего на свете боятся ее! Она была его самой преданной последовательницей, вероятно, ближе к нему, чем кто-либо мог быть, и невозможно сказать, чему он научил ее за эти годы, не говоря уже о том, что она такая же бессердечная и более могущественная в магическом отношении, чем любой из нас! Ее было не одурачить, она хотела, чтобы Непреложные обеты раздавались направо и налево, гарантируя ей неприкосновенность! – Не ври мне! Я знаю ее лучше, чем кто-либо из вас может даже надеяться, я знаю условия, которые она поставила, а вы все отвергли их, каждое из них! Она бы обменяла свою свободу на мою, если бы вы отпустили ее семью и Люциуса... – Ты действительно в это веришь? – Теперь уже Гарри усмехнулся. – Она бы сделала это, – яростно настаивала Гермиона. – Если и существует что-либо, что для неё что-то и значит, так это ее семья. – И все же, как мы могли в это поверить, когда она отказалась дать Непреложный обет, гарантирующий, что она сдастся, несмотря на то, что постоянно требовала их от нас? Гермиона не могла с этим поспорить. Она воочию видела, как быстро Беллатрикс требовала обещаний, но ни разу не дала ни одного из них ей. Разве только поцелуй во вспышке молнии не считался за обещание, но она так не думала. – И более того, как ты из всех людей могла доверять ей? – Гарри переключился, подозрение в его голосе заставило желудок Гермионы перевернуться. Нет; не подозрение, замешательство. Он понятия не имел, что произошло между ней и Беллатрикс. Как он вообще мог понять, почему она была так категорична в этом? Чувство вины вернулось к ней. – Гермиона, – продолжил Гарри на её внезапное молчание, и его голос смягчился до какой-то болезненной смеси заботы и рассудительности, но в этот момент Гермиона не могла понять, как эти два качества могли сосуществовать в нем. Как он сейчас мог утверждать, что заботится о ней? Как он мог все еще смотреть на нее этими зелеными героическими глазами, когда Гермиона однажды поклялась своей жизнью, что никогда не позволит никому причинить ей боль? Гарри всегда был тем, кто ставил безопасность других на первое место, тем кто умер за них, тем кто никогда не смог бы пожертвовать другим человеком по какой-либо причине. И все же Гермионе казалось, что он это сделал. Это было величайшим предательством из всех людей со стороны Гарри Поттера. Гермиона была единственной, кто оставалась с ним каждую секунду, кто ни разу не усомнилась в нем или не отвернулась от него за все эти годы, той, которая никогда не уходила, как Рон, которая поставила на карту все, чтобы довести его до конца. – Если бы мы освободили Люциуса, осужденного Пожирателя смерти, после того как отпустили на свободу его сына и жену, а затем выяснилось бы, что Беллатрикс солгала, у нас на руках было бы восстание нереальных масштабов. Двоих самых печально известных Пожирателей смерти отпустили ради тебя, не говоря уже о том, что она на самом деле бы освободила тебя. – Сказал Гарри. – Но ты так легко поверил ей, когда она сказала Нарциссе передать тебе, что я жива и в порядке, не так ли? – Холодно сказала Гермиона. Гарри был застигнут врасплох. Он быстро открыл рот, а затем снова закрыл его, и на его челюсти заиграли желваки. – Ты даже не рискнул! – Голос Гермионы резко повысился, знакомая ярость встала на ее защиту, смывая боль, вину. Было гораздо легче злиться, чем распадаться на части. – Я бы сделала все, чтобы спасти вас, вас обоих, если бы мы поменялись ролями! Все, что угодно! Ничто не было бы важнее, чем вернуть вас живыми и невредимыми, ничто! – Мы хотели спасти тебя, мы пытались снова и снова, но это было так трудно, никто в Министерстве не хотел с нами работать… Гарри увидел, как в глазах Гермионы вспыхнул огонь, но Рон этого не заметил, и было уже слишком поздно. – И, в конце концов, мы подумали, знаешь, ты бы хотела, чтобы в любом случае мы поступили правильно, что ты захочешь, чтобы мы сделали все возможное, чтобы привлечь Беллатрикс к ответственности… – Ну, вы ошиблись! После всего, через что мы прошли, после всего, чем я пожертвовала ради вас, моими собственными родителями... Тут ее голос сорвался. Они оба вздрогнули от этого звука. – И мы наконец-то, наконец-то выиграли войну, а я осталась позади! – Теперь Гермиона кричала. – Все, чего я хотела - это вернуться домой, не быть замученной и покинутой людьми, которых я любила больше всего на свете, ради которых я отказалась от всего, ради людей, которых я даже не знаю, которые отвернулись от меня в ту же секунду, как были спасены их жалкие шкуры! – Вы же не думали, что я этого хотела, как вообще кто–то мог этого хотеть? – выдавила она. – Быть подвергнутой пыткам, унижению и уничтожению после того, как я через столько прошла, только ради какого-то мелочного извращенного представления о справедливости! Не смейте даже на секунду притворяться, что вы действительно поверили в это, что это было ничем большим, чем попытка почувствовать себя лучше из–за оставления меня позади! – Гермиона... – НЕТ! – Гермиона заорала вне себя, заставив обоих парней подпрыгнуть. – Ты не представляешь, каково это было, и каково это до сих пор! Вы оба для меня как братья, и тем не менее единственная причина, по которой я стою здесь, в том, что Беллатрикс оказалась не так уж плоха, в то время как мои собственные лучшие друзья даже не думали, что я достойна спасения, если бы это означало добраться до нее! – Не так уж плоха? – недоверчиво переспросил Гарри, сверкнув зелеными глазами. – Гермиона, она убила Сириуса! Его слова поразили ее в самое сердце. Выбили почву из-под ног Гермионы, как будто пламя свечи погасло. Рон просто наблюдал за ними обоими с выражением страдания на лице. Она убила Сириуса. И я спала с ней. И я забочусь о ней. Но Гарри еще не закончил. – Она убила Сириуса, моего крестного, последнего настоящего родственника, который у меня оставался, её собственную плоть и кровь, и смеялась над этим! – взревел Гарри. – Она хладнокровно убила Люпина и Тонкс, и теперь у их новорожденного мальчика нет родителей, так же как не было у меня! Их имена были как физические удары по лицу Гермионы. Она вздрогнула от их звучания, от горя на лице Гарри. Стыд скрутил ее внутри, горячо и быстро, вызывая тошноту. – Она убила и Добби, прямо у нас на глазах, у тебя на глазах, сразу после того, как он спас тебя от её смертельных пыток, после того, как он спас всех нас! Гарри увидел, как на ее лице промелькнула агония, потому что, как и у нее, его голос в мгновение ока сменился с яростного на страдальческий. – Так это было из-за мести, – только и смогла выдавить Гермиона. Гарри, наконец, потерял самообладание. – Нет, черт возьми! – снова закричал Гарри. – Речь шла о том, чтобы привлечь ее к ответственности! – И ты был готов пожертвовать мной, чтобы добиться этого! – Гермиона заорала на него в ответ. Они никогда, никогда раньше так не кричали друг на друга. Она и Рон - возможно, но она и Гарри? Они никогда раньше так не повышали друг на друга голоса. Не так. Это не должно быть так, – подумала Гермиона, и слезы навернулись ей на глаза, едва сдерживаемые. Только практика удерживала их от того, чтобы пролиться. – Они не позволили нам спасти тебя! – Рон, наконец, обрел дар речи и разочарованно воскликнул – Они препятствовали нам, как мы ни старались, мы ничего не могли сделать! – Так вы просто сдались? – У нас не было выбора! – ПИЗДЁЖ! Комната похолодела от ее рычащего мата на ужасно долгий период тишины. Ее голосовые связки горели от напряжения. Это было так на нее не похоже. Так далеко от того человека, которым была раньше. Она понятия не имела, кем она была отныне, человеком, которым она стала в руках Беллатрикс Лестрейндж. Она ненавидела это. Гермиона могла видеть трещины, образующиеся между ними, разделяющие их троих, словно пропасть. Ее сердце отражало трещины и последовало за ними, разбиваясь на огромные, необратимые осколки. Она подавила всхлип, и оба мальчика, оба её мальчика мгновенно смягчились, отразив её боль в ответ. – Я просто не понимаю, Гермиона, – расстроенно сказал Гарри и шагнул к ней. – Как ты могла не хотеть, чтобы мы сделали все возможное, чтобы поймать Беллатрикс Лестрейндж? У Гермионы внутри все оборвалось. Она была так близка к слезам, ее горло сдавило, из-за чего было трудно дышать. – Что с тобой случилось, Гермиона? – Тихо спросил ее Рон. – Я имею в виду, когда ты была с ней. Мы знаем, что ты даже близко не рассказала нам все. Просто расскажи нам, что произошло. Он никогда не отличался красноречием или тактичностью, но был проницателен в том, чего не замечало большинство людей. И он очень хорошо знал Гермиону, возможно, лучше, чем кто-либо другой, даже Гарри. Он знал, что-то было неправильно, что-то изменилось, что-то в ней было не так. – Нам жаль, Гермиона. Нам правда жаль. Я знаю, что это всего лишь слова, и их недостаточно, чтобы что-то исправить, но это правда, – безнадежно произнес Гарри. – Я просто не понимаю, почему ты так защищаешь эту-Эту ведьму. – Как будто она тебе небезразлична или что-то в этом роде, – сказал Рон с неловким смешком, явно пытаясь разрядить обстановку. У Гермионы свело живот. Шутка задела за живое; если это вообще была шутка. Была ли она настолько очевидной, настолько прозрачной? Как я бы могла им рассказать? Как я могла хотя бы на секунду подумать, что смогу посмотреть им в глаза и сказать, что мне небезразлична женщина, которая все это с нами сделала? Со мной? Гермиона вдруг поняла, что больше не может находиться с ними в одной комнате ни секунды. Она запаниковала. – Как ты мог такое сказать? – выплюнула Гермиона, ее голос вырос на несколько тонов выше. – Как ты мог? Рон осознал свою ошибку, когда его лицо стало на несколько оттенков бледнее обычного. Гарри поморщился, но когда их взгляды встретились, Гермиона возненавидела его за то, что он так пристально следил за ее реакцией, за каждым ее движением, как будто уже знал, что сказанное Роном на самом деле было правдой. – Убирайтесь, – выдохнула Гермиона. – Просто... убирайтесь. – Гермиона, я не имел в виду... Я просто пошутил... – Я сказала, убирайтесь! – закричала она. – Убирайтесь, убирайтесь! Вы оба! – Гермиона, – умоляюще произнес Гарри, и Гермиона, охваченная паникой и переполняющими ее эмоциями, с криком замахнулась на них палочкой. Рон, который уже страдал от гнева Гермионы, был к этому готов. Он выхватил свою палочку и поднял, и ее заклинание разбилось о его быстро выкрикнутое «Протего!» – Гермиона! – Гарри возмущенно закричал, они оба испугались дикого выражения ее глаз. Это привело Гермиону в еще большую ярость, она еще больше запаниковала. – Убирайтесь, убирайтесь, убирайтесь! Голос Гермионы сорвался на крик, и она швырнула в них ближайшую вещь, которую могла схватить; подушка едва не попала Гарри в лицо. Следующей вещью была тяжелая книга, которая заставила их обоих выругаться и выскочить за дверь, прежде чем лампа, последовавшая за ней, разбилась вдребезги о стену. Как только дверь за ними захлопнулась, Гермиона направила на нее палочку и заперла всеми известными ей заклинаниями и чарами, прежде чем рухнуть на пол и разрыдаться. Я не могу этого сделать. Я не могу. Я больше не знаю, что делать. Что мне делать? Единственное, что Гермиона знала наверняка, это то, что она больше не могла оставаться в «Норе». Стычка с Гарри и Роном доказала это. Она не могла вынести стыда или чувства вины, не могла принять их извинения, когда они казались такими пустыми, в то время как она думала, что вообще их не заслуживает. Она вообще не могла рисковать сломаться рядом с ними, иначе все выплеснется из нее, и она не сможет это остановить, а она не могла этого сделать, она думала, что сможет, но реальность того, что она сделала, предстала перед ней так открыто, что показало ей насколько она ошибалась. Она долго сидела на полу, плача, сокрушаясь и пытаясь придумать, как исправить безнадежный беспорядок, в который, казалось, превратилась ее жизнь. Кто-то несколько раз пытался открыть дверь и звал ее по имени, но никто не смог войти, и в конце концов Гермиону оставили в покое. Она могла слышать, как люди внизу разговаривают и кричат часами, и ненавидела себя за то, что, вероятно, была причиной этого. Когда сумерки сменились вечером, а вечер начал уступать место ночи, Гермиона наконец приняла решение. Она вытерла опухшие глаза и поднялась на ноги. Она нашла перо и бумагу и как можно спокойнее написала письмо своим лучшим друзьям...Своим близким. Она написала им, что собирается пожить у своих дяди и тети, что ей нужно на некоторое время покинуть волшебный мир. Она написала им, что хочет сосредоточиться на поисках своих родителей и восстановлении их памяти. Гермиона это имела в виду, тоже. Она твердо намеревалась в какой-то момент отправиться к брату своей матери, чтобы сбежать от всего, примириться со всем, но сначала ей нужно было еще кое-куда, хотя она никогда не скажет об этом Гарри и Рону. Обещание есть обещание, в конце концов, данное сгоряча или нет. Она написала им, что не хочет, чтобы за ней следили, и предпримет шаги, чтобы этого не произошло. Они и понятия не имели, что не смогут отследить ее или выследить ее тетю и дядю, просто потому что Гермиона исчезнет в том месте, откуда они с самого начала отказались ее спасать. Гермиона уставилась на то, что написала. Ее обычно безупречный почерк был неровным, а чернила расплылись в тех местах, куда упали слезы, прежде чем она успела их остановить. После долгих раздумий она, наконец, подписала это. Со всей моей любовью, Гермиона. Она подавила очередной всхлип и, глубоко вздохнув, положила письмо на единственную подушку, оставшуюся на её кровати. Ей нечего было упаковывать или брать с собой. У нее вообще ничего не осталось. Она накинула свой дорожный плащ и схватила волшебную палочку. В последнюю секунду она потянулась к ящику прикроватной тумбочки и вытащила черное перо. Она долго смотрела на него, вертя в пальцах, с таким внутренним конфликтом, что было трудно дышать. Наконец ей удалось прийти в себя, и она спрятала перо в карман, затем распахнула окно и замерла, когда кто–то снова постучал в дверь. – Гермиона, пожалуйста, открой дверь, – раздался голос Джинни. – Я только хочу убедиться, что с тобой все в порядке. Пожалуйста, честное слово. Нам даже не обязательно разговаривать, но ты должна впустить меня, чтобы я знала, что с тобой все в порядке, хорошо? Гермиона заколебалась и вздрогнула, когда дверная ручка дернулась. Мне действительно стоит это сделать? Или мне лучше остаться? Я больше не знаю, что правильно, а что нет. – Гермиона, пожалуйста, просто открой дверь. Не заставляй меня выламывать ее, ты же знаешь, я так и сделаю! – Голос Джинни был лишь отчасти шутливым, и Гермиона напряглась. Я так больше не могу. – Гермиона? Ладно, будь по-твоему. Отойди, я вхожу! Гермиона выпрыгнула из окна и, рассекая воздух, взмахнула палочкой, удержала себя, прежде чем могла рухнуть на землю двумя этажами ниже. Она едва сдержала крик, но в любом случае оставила сердце где-то наверху. Она оставила слишком мало времени для удобного исполнения. Арресто моментум было непростым заклинанием, и вдвойне сложнее было применить его на себя, падая на землю. Она отпустила его слишком рано и с кряхтением уткнулась лицом в грязь, живот скрутило, а в носу пульсировало. Не самый мой изящный выход, - подумала она, застонав. Раздался громкий взрыв из открытого окна наверху, который заставило ее вернуться к движению. – Гермиона...? – услышала она растерянный голос Джинни, доносившийся сверху. Вскочив на ноги, Гермиона бросилась к ограждению. Слезы катились по ее щекам, когда она бежала в ночь, безнадежно желая, чтобы Джинни не выглянула в окно и не увидела, как она убегает, как трусливый маленький лев, каким она на самом деле и была. Она как раз подошла к воротам, когда резко остановилась, услышав, как Джинни зовет ее по имени. Это было так похоже на то, как Гарри и Рон взывали к ней давным-давно, во время Битвы за Хогвартс, и тогда она поняла, что действительно не сможет встретиться с ними лицом к лицу, ни сейчас, ни, возможно, никогда. Всхлипнув, Гермиона шагнула за ворота, окружающие Нору, и аппарировала. Черный песчаный залив был точно такой, каким она его оставила. Гермиона появилась в нём под раскат грома, который заглушил звук ее аппарирования обратно в существование. Шла гроза, и она промокла насквозь за считанные секунды, дождь лил как из ведра. Мрачный и знакомый; как эта адская дыра стала убежищем? Гермиона, шаткой походкой, поднималась по дюнам к прекрасному небесно-голубому дому. Она, спотыкаясь, зашла на крыльцо, спасаясь от дождя, и привалилась к входной двери, всхлипывая. – Джиневра, – выдохнула она в дверь, и, пошатываясь, вошла внутрь, когда та распахнулась. Она направилась прямо к лестнице, сердце колотилось где-то в горле. Она поднялась по лестнице и оказалась у двери спальни Беллатрикс в промежутке между ударами сердца. Она с криком ворвалась внутрь. – Беллатрикс! Комната была пуста. Гермиона резко остановилась, грудь тяжело вздымалась, губы приоткрылись. Она была так поглощена своей целью, что даже не думала ни о чем другом. Она даже не знала, что она хочет или что должна сделать, если Беллатрикс была бы здесь. Но теперь она совершенно ясно осознала одну вещь: Беллатрикс нигде не было видно. По какой-то причине осознание этого отняло у Гермионы все, что у нее осталось. Она тяжело сглотнула, дрожа от холода. Балконные двери были открыты, и в комнате пахло дождем и знакомым, пьянящим, сладким ладаном, от которого у нее затрепетало в животе. Это был последний день их соглашения, обещания Гермионы. Но Беллатрикс не давала такого обещания. Вместо этого она поцеловала Гермиону. Изнеможение обрушилось на Гермиону, как будто её автобус переехал. Она была такой, такой усталой, такой избитой жизнью. Что, черт возьми, я вообще делаю? Было темно. Она добрела до кровати и упала на нее лицом вниз. Она уткнулась лицом в подушки, и её сердце взмыло, что она презирала, но не могла отрицать. Она немедленно окунулась в запах Беллатрикс, окружила себя им. Он был знакомым и манящим, успокаивающим и разрушительным одновременно. Сосна, ее дорогой, опьяняющий парфюм. Феромоны ее бледной кожи и густых темных волос окутали подушки, как будто она лежала там всего несколько мгновений назад, несмотря на прохладу простыней. Гермиона бесстыдно зарылась в них лицом, прерывисто дыша, от чего ее грудь сотрясалась, глубоко вдыхая и выдыхая, пытаясь раствориться в кровати. Она обхватила руками подушки, прижимая их к себе. Ее рука коснулась чего-то под ними, что хрустнуло под ее пальцами. Она вытащила это и чуть не разрыдалась снова, когда увидела, что это фантик от конфеты. Он пах темным шоколадом и мятой, и она скомкала его в кулаке, крепко сжав, чтобы сдержать слезы. Она снова опустила голову и попыталась успокоить своё дыхание, свои мысли. Беллатрикс, пожалуйста, возвращайся скорее, – слабо подумала она и закрыла глаза. Я не смогу сделать это без тебя.-----------------------------------------------------------------------------------
Гермиона, должно быть, в какой-то момент задремала, убаюканная в сон. Она проснулась, вздрогнув от громкого треска, но отбросила шум, как часть своих беспокойных снов, после долгого мгновения мутного вглядывания в темноту и ничего не находя. Параноик, - обвинила она себя и тяжело вздохнула, протирая глаза, прогоняя сон. Она не могла отрицать разочарование, поселившееся внутри нее, вместе с этим ее сердце замедлилось. На мгновение она подумала, что это прибыла Беллатрикс. Она приветствовала этот выброс адреналина, то, как он на долю секунды притупил боль. Гермиона не знала, что произойдет, когда они встретятся снова. Они не виделись целую неделю, целых семь дней. Чем занималась Беллатрикс? Простое выживание было маловероятно, это было не в ее стиле. Что они скажут, когда снова увидят друг друга? Будет ли Беллатрикс сердиться на нее за то, что она не придумала что-либо, чтобы ей помочь? Вернется ли она вообще? Мысль о том, что она может и не вернуться, заставила сердце Гермионы биться быстрее, чем ее недавний прыжок из окна. Она не могла поверить, что Беллатрикс вот так просто исчезнет после всего случившегося, поэтому отогнала эту мысль. Будет ли она…Будет ли она рада видеть Гермиону? Будет ли она... Будет ли она по-прежнему хотеть ее? Гермиона вздохнула, перевернувшись на спину, и уставилась в потолок. Она снова закрыла глаза и представила себе женщину, которая преследовала ее в каждом сне и каждое мгновение наяву. Знакомая смесь тихой ярости и желания была прежде всего. Угасшая ненависть, бурлящее влечение. Маленькие веселые мерцающие огоньки вспыхивают при мысли о кривой улыбке, остроумии, дружеском, а не злобном хихиканье. Гермиона была без ума от Беллатрикс и знала это. Она ненавидела эту женщину за то, что она сделала с ней все это, но не могла отрицать, что скучала по ней. Она скучала по Беллатрикс. Она скучала по этим страстным, бездонным, не-совсем-черным глазам с завитками цвета корицы. Она скучала по этим темным кудрям, по этой бледной коже, по этому хриплому, насмешливому голосу, который разжигал огонь в ее сердце и животе так, как никто другой не мог - с ядом и влечением. Она хотела её смех. Гермиона хотела её касаний. Она тяжело сглотнула от всплывающих воспоминаний, как лежала на кровати под ней. Грязь, проклятие ее существования, сама причина ее существования, когда это происходило. Будь она проклята, - подумала Гермиона, играя со свободным концом на подоле ее рубашки. Будь ты проклята, Беллатрикс. Все это твоя вина. Гермиона проклинала тот факт, что в этот момент гнев в ее животе был так неотличим от возбуждения. Когда дело касалось Беллатрикс, оба чувства были рядом. Она прикусила свою губу и фактически зарычала от досады на слабую пульсацию, возникшую между ее бедер. Казалось, что прошли годы с тех пор, как она кончала. Одна неделя была не таким уж долгим сроком, но ей казалось, что прошла вечность, после того, как она наслаждалась Беллатрикс, когда только хотела, после того, как она непрерывно подвергалась воздействию наркотических прикосновений на протяжении долгого времени, а потом вдруг это отняли у неё. Это было похоже на то, как если бы ее тело впало в ломку. Она понятия не имела, когда эта женщина вернется; если вернется ли она вообще. Окутанная ее запахом, мысли о порочных, коварных прикосновениях заставили бедра Гермионы сжаться. Это произошло так быстро, все желание. Она уже была мокрой. Гермиона проклинала это. Она ненавидела это. Ненавидела то, как приятно было испытывать пульсацию, дрожь и желание к этой женщине после того, что произошло ранее в тот день. Она никогда не была такой до встречи с Беллатрикс. Но она так, так устала чувствовать себя виноватой. Закусив нижнюю губу, Гермиона медленно скользнула рукой под подол своей рубашки. Будь ты проклята, Беллатрикс, черт возьми, Лестрейндж, -подумала она вяло. Она действительно собиралась это сделать. Она колебалась, но какой в этом смысл? Почему нет? Она итак чувствовала себя чудовищем и была готова воспользоваться любым небольшим утешением, которое могла получить в этот момент. Если бы это означало забыть обо всем хотя бы ненадолго и заместить это чем-то приятным, то она бы это сделала. В любом случае, не похоже, что кто-то появится в ближайшее время, – с раздражением и тревогой подумала Гермиона, когда часы на прикроватном столике на минуту приблизились к полуночи. Она снова перевела взгляд на потолок, покусывая нижнюю губу, прежде чем, наконец, с почти покорным вздохом скользнула рукой под рубашку, лениво рисуя узоры на собственной коже с мыслями о Беллатрикс, поглощающими её разум. Она боялась, что Беллатрикс не вернется; она боялась, что она вернется. Гермиона больше не хотела оставаться одна. Она думала, что если кто-то на планете и сможет понять, через что ей приходится проходить, то это будет Беллатрикс. И если она не сможет добиться сочувствия, то, по крайней мере, она знает, что темная ведьма станет источником совета. Если она не будет злиться, то есть… А если и будет, могла бы Гермиона отговорить ее от этого? Действительно ли она хотела отговорить её от этого? Гермиона тоже своего рода хотела накричать на Беллатрикс. Она хотела куда-нибудь направить свою боль и ярость. Беллатрикс была удобной мишенью по тысяче причин. Рука Гермионы внезапно обхватила собственную грудь. Слишком мягко; она сжала сильнее и застонала от собственной грубости. Она никогда раньше так себя не ласкала. Беллатрикс дала ей пагубную привычку, она не была уверена, как удовлетворить себя самостоятельно. Что бы сделала Беллатрикс? Что бы она сказала, чтобы утолить плотское желание, бурлящее в животе Гермионы, как абсент, проникающий сквозь ткань её нижнего белья? Она сильно ущипнула себя за сосок, до боли, но только поморщилась. Этого было недостаточно. Мерзкая маленькая грязнокровка, – прошипел голос Беллатрикс у нее в голове. Гермиона скрутила пальцы и громко заскулила, почувствовав острую боль и наслаждение, которые пронзили ее прямо до клитора. Она тут же обхватила другую грудь и проделала то же самое с другим соском, терзая его и щупая себя, пока не начала извиваться на простынях. Это было не так приятно, как прикосновения Беллатрикс, даже не близко. Но это было хоть что-то. Она задавалась вопросом, что бы случилось, если бы Беллатрикс увидела ее сейчас, рубашка задралась, а бедра терлись друг об друга, отчаянные и нуждающиеся. Эта мысль заставила ее прикусить губу, и внезапно она поняла, что больше не может этого выносить. Гермиона ахнула, когда просунула руку себе между ног и скользнула под трусики, чтобы обнаружить себя такой скользкой и влажной. Она была такой скользкой, что у нее закружилась голова, и она застонала от того, насколько набух и готов к вниманию ее маленький клитор. Она поглаживала его так, как привыкла ублажать себя, в течение нескольких долгих, напряженных мгновений, а затем выругалась. Этого было недостаточно. Это больше не казалось правильным. Это была не Беллатрикс. Гермиона стянула нижнее белье с бедер и спустила его вниз, беспокойно оставив там. Теперь, имея больший доступ, она прижала палец ко входу и скользнула внутрь. Она быстро задвигала им, чувствуя отчаяние. Все еще недостаточно. Она просунула еще один палец и немного выгнула спину. Она пыталась подражать тому, как Беллатрикс трахала ее. Быстро и безжалостно, проникая глубоко. Боже, она не могла проникнуть достаточно глубоко сама. Она заскулила от разочарования и качнула бедрами, пытаясь изогнуться и лучше попасть по той идеальной точке. Все еще недостаточно. – Блять, – выругалась Гермиона, практически всхлипывая. Слезы собрались в уголках ее глаз. Она жалобно захныкала, яростно. Она погубила меня, ты погубила меня, Беллатрикс, ты чертова сука. Гермиона вытащила свои пальцы и обвела клитор тесными кругами, вздрогнула от того, насколько теплыми они стали внутри нее. Ее бедра задрожали, когда из горла вырвались тихие стоны. Жар распространялся, но не нарастал, мучительно изнывая во влагалище, что бы она ни делала. Страдальческий всхлип вырвался из ее груди. – Блять, Беллатрикс! – прерывисто выдохнула она. – Беллатрикс, пожалуйста. Ее мольба не была услышана, когда Гермиона приподняла бедра с кровати, в погоне за растущей вершиной, которая казалась такой недостижимой. Она не могла этого сделать, она не могла добраться до туда, это было не то же самое, это было хорошо, но этого никогда не будет достаточно, ей нужно больше, ей нужна Беллатрикс. Гермиона уставилась в темноту комнаты, прикрыв глаза, ее грудь тяжело вздымалась. Вспышка молнии, вызванная грозой снаружи, внезапно осветила тьму, осветив устрашающую фигуру, стоящую в шаге от кровати. – Какого хрена…! Вскрикнув от удивления и страха, Гермиона рефлекторно отдернула руку, но фигура двинулась со зловещей скоростью и схватила ее за запястье железной хваткой с силой прижав его к подушке рядом с ее лицом, яростно прижимая её, прежде чем она смогла хотя бы наполовину сесть. – Беллатрикс! – задохнулась Гермиона, когда Пожирательница, словно призрак, выскочила из мрака комнаты и одним плавным движением прижала ее тело к кровати. Белоснежные зубы сверкнули ей в дикой ухмылке, и щеки Гермионы вспыхнули, а сердце заколотилось не только от шока. Усмешка Беллатрикс была одновременно и страстной, и опасной. Ее густые кудри были еще более дикими, чем обычно. На одной из ее высоких скул виднелся синяк, а на полной нижней губе - порез. От нее пахло сладостью, потом и теплом. Маниакальные черные глаза сверкнули в темноте на Гермиону, выражение, которого она не видела уже очень, очень давно. Кончик ее палочки впивался Гермионе в горло. Гермиона попыталась сглотнуть, но у нее ничего не получилось, когда Беллатрикс медленно наклонилась и прошептала прямо ей в ухо хриплым, безжалостным смешком. – Скучала по мне, любимая?***
