Защищая самое ценное

Телефон вибрирует. Эймонд переворачивает его с экрана и коротко смотрит. Сообщение от мамы. «Приезжай срочно» А через несколько секунд приходит дополнение: «Не знаешь, где Эйгон?» Эймонд поднимает взгляд на судью и обводит им пустые кресла присяжных, которые ушли совещаться уже полчаса назад. Подсудимый рядом с ним, пузатый мужичок в оранжевой робе, который забил до смерти, расчленил, вывез за город и сжег тело жены, трясется от страха. До того, как он нанял Эймонда, он успел наговорить и признаться миллион раз. Эймонд не хотел браться за дело, где чудом будет спасти идиота от смертной казни, но деньги предложили внушительные. Он не сомневался, что у него получилось убедить нескольких присяжных в недоказательности улик, и высшая мера идиоту не светит. Вероятно, даже возможность выйти по УДО дадут лет через 15. Судья видит, что его телефон вибрирует и кивает, разрешая. Эймонд слегка улыбается. За столом обвинения кто-то демонстративно фыркает, но ему всё равно. «Что случилось? Я работаю» «Приезжай срочно» — настаивает мама. — «Это нельзя обсудить по телефону» «Я работаю» «Когда ты закончишь? Ты можешь приехать сразу же?» «Это связано с Хелейной или детьми?» «Частично» «Так ты не знаешь, где Эйгон?» «Нет. Скоро буду» Судя по скорости, как ему отвечала мать, она очень волнуется. Обычно из Алисенты каждая буква вылезает с трудом и продуманностью. Эймонд пытается анализировать. Если бы дело было с детьми или с Хелейной напрямую, то она бы позвонила сразу же. Если бы провинился Эйгон — тоже. Она даже не знает, где он. Если бы случилось что-то с Дейроном, она бы даже не сообщила ему. Эймонд в заинтересованном предвкушении. Присяжные возвращаются через еще сорок минут и выносят вердикт еще лучше, чем Эймонд надеялся. В связи с недостатком прямых улик, а также признание под давлением, обвиняемому дали всего пятнадцать лет и еще столько же условно. Мужичок готов расцеловать Эймонда, кто-то со стороны пострадавших кричит угрозы. Эймонд берет портфель, поправляет повязку и волосы и выходит. Не так давно он привел в порядок мотоцикл, поэтому может позволить себе пару штрафов за превышение скорости. Эймонд пишет матери, что он выехал, еще раз сообщает, что понятия не имеет, где Эйгон, и мчит домой. В особняке дома Таргариенов в трех часах от города он перестал жить в семнадцать, а появляться периодически — в двадцать два, когда закончил юридическую академию. Время убежало вперед не так сильно, ему всего двадцать семь, но из-за наплыва постоянной работы, Эймонд не замечает ни годы, ни месяцы, ни недели. Мудаки — его профиль. Они хорошо платят, они честные, они мерзкие. Каждый раз наблюдая, как жертва группового ловит паническую атаку, когда ее насильников оправдывают, Эймонд испытывает маленький оргазм. Конечно, зачастую его подзащитным и так, и так светит приличный тюремный срок, штраф или смертная казнь, но Эймонд умеет скосить углы, как никто другой. Он знает, что за это его ненавидит даже судья округа, но никто ничего не может с этим поделать. Он заезжает на территорию и бросает мотоцикл у запасного входа. Слуги отводят взгляды и даже для середины рабочего дня выглядят слишком грустными, но Эймонд не придает этому значения. Ему сообщают, что мать, Хелейна и дети в их крыле, а про отца Эймонд не спрашивает. — Что случилось? — спрашивает он, входя в комнату без стука. Хелейна сидит в зеленом балахоне и вышивает с отрешенным лицом, пока Джейхерис и Джейхера играют с крошечными дракончиками. — Папа, — произносит малыш, поднимая голову. — Дядя Эймонд, — поправляет его более умная сестра. Эймонд не может не улыбаться, видя их. Его первое выигранное в каком-то смысле дело. Даже Семеро его одарили: для происхождения детей у них отличное здоровье, и всего-то по шесть пальцев на руках, небольшая изюминка. — О, ты здесь, — мама сидит рядом с Хелейной, которая поднимает голову и улыбается уголками губ. Ее щеки опухли от слез, глаза она пыталась замазать тенями, но всё видно. Кутикулу она сорвала до мяса. Мать бросается к нему в объятия, а Эймонд вопросительно смотрит на Кристона Коля, главу охраны дома. Он стоит у стены и неловко отводит взгляд от Алисенты. — Что случилось? — повторяет он с нажимом. В голове пробегает мысль, но он ее откладывает. Мама утыкается в его плечо носом и всхлипывает. — Папа умер. Наконец-то, — говорит Хелейна без каких-либо эмоций. — И Эйгон пропал. — Как давно? — Эймонд сглатывает и обнимает мать, но та отстраняется. Отец болел столько, сколько Эймонд себя помнит. Панкреонекроз, диабет, рак всего, что только можно. И его было не жалко. После того, как Визерис поступил с ним, с его матерью, Эймонд ждал, когда этот ублюдок отправится на тот свет. И когда это произошло, удивления не должно быть. Но Эймонд вдруг понимает, что немного напуган. Не столько тем, что он теперь наполовину сирота, а тем, что скоро предстоят похороны. Последние похороны, на которых он был, стоили ему глаза. — Я не видела его дней восемь, — вспоминает Хелейна. Мать отстраняется и вытирает глаза. — Визериса не стало этой ночью. А Эйгон уже неделю не берет трубку, — она возвращается на диван к Хелейне. Дети переглядываются, реагируя на слезы, но шепот Хелейны позволяет им вернутся с чистой совестью к игре. — На Шелковую улицу звонили? — Эймонд обращается к Колю, доставая телефон. — Да. И пробили через пограничников, страну он не покидал, — рапортует Коль. Эймонд открывает старую переписку с Миссарией, женщиной из мира торговли людьми, которую он ни раз выручал. И торговля людьми, в том числе и несовершеннолетними, превратилась по документам в салон эротического массажа, стриптиз-бар и кабаре-студию с пилонами, а осуждать их могут только какие-то-там-шеймеры. — Ага, сейчас поедем туда, — Эймонд получает ответ. — Захвати тысяч двадцать маленькими купюрами. — Он в порядке? — громко спрашивает мама. Эймонд хмыкает и выходит. Коль пулей бежит за ним. Мисария всегда знает, где Эйгон. И другие золотые детки, но Эймонда интересует только один недомерок, его старший брат. Мисария говорит, что он должен ей пять тысяч и разгромил ее бар вчера, а сам заперт в подсобке. Коль пытается сунуть ей денег, но эту умную женщину интересуют услуги Эймонда. Выясняется, что кто-то из ее подопечных пырнул кого-то в тюрьме и это надо замять. Эймонд не соглашается работать бесплатно, но делает приличную скидку, и брата выпускают. Мисария интересуется, как самочувствие их родителя. Эймонд не считает ничем плохим сказать ей, что Визериса среди живых больше нет. Миссария загадочно говорит «поздравляю» и уходит заниматься своими делами. — Доброе утро, — Эймонд покупает в автомате бутылку холодной воды, чтобы вылить ее на невменяемого брата. Эйгон жмурится, кряхтит и плюет в него. Обычная братская встреча. Эймонд сажает брата с Колем в такси и уезжает на мотоцикле. Не стоит оставлять маму одну и вешать на нее обязанности по похоронам. Шрам немного пульсирует, когда Эймонд о них думает. Тетя Лейна ему никогда не нравилась, хотя они много не встречались. Она нравилась Рейнире и Деймону, этого для Эймонда было достаточно. А еще было достаточно того, что после смерти тети Лейны и ее брата Лейнора Рейнира стала жить со своим дядей. В течении всех похорон он смотрел, как Эйгон напивается, и на огромную гранитовую фигурку дракона, облика богини войны Вхагар, которую никто не мог поднять. Тетя Лейна ее обожала, как говорили ее старые родители, и думали сбросить в океан вслед за телом дочери. Эймонд считал это идиотизмом. Когда все ушли из зала, где стояла фигура, Эймонд подошел к ней. Он сидел, завороженный могуществом богов старой Валирии. Он разговаривал с фигуркой, гладил ее, говорил, что никому не отдаст и не позволит ей утонуть. Воображение говорило, что сама Вхагар ему отвечает. Но вдруг в зал зашли дочери Лейны и детки Рейниры. Они начали кричать на Эймонда, говорить, что он не имеет права прикасаться даже к Вхагар, он принадлежит этим пиздючкам. Эймонд помнит ту ночь по секундам, он миллион раз прокручивал ее в голове, пытаясь понять, где он был не прав. Дети решили, что он хотел украсть Вхагар, которую бы даже не смог поднять. Старшая дочь Лейны бросилась на него первая. Они избили его, пинали ногами по ребрам, но он смог оттолкнуть и схватиться пола осколок от фотографии тети Лейны, который они разбили в процессе. Тогда мелкий ублюдок Люк схватил нож. Эймонд помнит, как кровь наполняет его рот, нос, как свет навсегда померк. Помнит, как мать в приступе истерики порезала руку Рейниры. Помнит, как собственный отец обвинил его во лжи, а потом наорал на Эйгона, что тот не следил за младшим. Эймонд помнит, что Люцерис не понес никакого наказания, а отец даже не пожалел его, даже слова доброго не сказал. Эймонд рад, что этот старый упырь отправился к праотцам, но ему не нравится, что придется вновь видиться с сестрой и ее детьми. Мелкими противными крысами. До него иногда доносились слухи вроде тех, что Рейнира живет с их дядей, и что она родила еще двоих крысят, черт знает, от кого. Слухи о том, что ее старший сын закончил школу с отличием. О том, что у младших задержки в развитии похожие на те, что у детей Хелейны. О том, что Люцерис — гей. Это кажется ему донельзя забавным. Такому голубенку всегда нужен был крепкий член в жопе, но теперь это стало очевидно. Последний раз он видел Рейниру в больнице, когда рождались близнецы Хелейны. Сестра разрешила старшей на них посмотреть, та дала несколько советов по кормлению и скрылась. Эймонд думал, что кому-кому, а не ей осуждать Эйгона и Хелейну. Женщина, что не способна не открывать ноги перед каждым встречным, не заслуживает их уважения. Особенно если от ее блядок рождаются такими ублюдки. Эймонду приходится ночевать в своей детской комнате, потому что мотаться каждый день из квартиры бессмысленно. Мама хочет сделать всё по высшему разряду, но Эймонд знает, что интересует всех — завещание. Таргариены — одни из богатейших людей Вестероса, и должны продолжить ими быть. Он созванивается с клиентами с балкона, пока курит, и на досуге читает правила раздела собственности и наследование. Обновляет знания. Всё таки два раза ему приходится съездить на суды, и когда Эймонд вовзращается во второй раз, все уже дома. Тишину особняка нарушают пары бегающих ног. Эймонд останавливается покурить у мотоцикла, наблюдая, как прислуга таскает чемоданы Рейнировой семьи. Судя по их количеству, сестрица тут надолго. — Мам! Мам, ты не видела?! — звучит знакомый голос с заднего сиденья Теслы. Их семья всегда предпочитала черные Гелендвагены, поэтому маленькая электрическая пиздючка выделяется. У нее открыто заднее сидье, откуда сначала вылезает задница в узких джинсах, а потом и остальное тело. Эймонд хмыкает. Люцерис… подрос. У него яркие коричневые кудри до плеч, загорелая кожа, уши проколоты, там висят маленькие розовые сердечки, руки увешаны кольцами и браслетами, а действительно крепкую задницу обхватывают джинсы. Эймонд тушит сигарету, не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, насколько Люцерис гей. Несмотря на то, что у него самого длинные волосы, люди никогда не сомневались в ориентации Эймонда. Достаточно такого же беглого взгляда, чтобы определить: этому богатому мудаку не нужно ничего, кроме жесткого секса с тем, кто может его дать и потом не ныть. Эймонд работал над таким образом. — Опять без мамочки ничего не можешь? — вместо приветствия говорит Эймонд, направляясь к нему. Он только что выиграл довольно простое дело о побоях, и чувствует себя прекрасно. Люцерис смотрит на него и вздрагивает, как кролик перед змеей. Эймонд убирает руки в карманы и рассматривает его с ног до головы. Маленький ублюдок накрасил глаза и приклеил на щеку камень в виде такого же розового сердечка. Он на полголовы ниже Эймонда. Люцерис приходит в себя, фыркает и складывает руки на груди. — Чтобы найти что-то, мне потребуется человек с двумя глазами, дядя, — бросает он с вызовом. Эймонд слышит, как Рейнира спешит к ним, треся телесами. Не сказать, что женщины в их семье отличаются хрупкой фигурой, но Рейнира полнеет на несколько килограмм в год и уже перевалила за сотню. Для ее роста это заметно. Эймонду не нравится, что Хелейна с возрастом становится похожа на нее. — Эймонд! — наигранно удивленно вскрикивает старшая сестра, хватая его за руку, чтобы развернуть к себе и обнять. Люцерис снова исчезает на заднем сидении электрической машины, треся задницей, как будто тут есть, кому оценить. Эймонд ловко уходит из обьятий Рейниры, делая шаг назад и складывая руки на груди. — Брат, я так рада тебя видеть! — нервно говорит Рейнира. — Как здоровье, как работа? — Неплохо. Недавно ходил проверить зрение, — Эймонд с усмешкой наблюдает, как взгляд Рейниры строго направлен на его повязку. Он бы мог носить что-то не такое гротескное, просто патч кожаного цвета или медицинский протез, как в детстве, но Эймонду нравится черная кожа. Мама говорила, что дома можно не носить вообще ничего, но Эймонду не очень комфортно без повязки. — Боюсь, не могу ответить тебе той же радостью. Всё-таки я скорблю по отцу. — По нашему отцу, — добавляет Рейнира. Она не выглядит заплаканной, как Алисента, но явно грустной. — Разумеется. Он никогда о тебе не забывал, — Эймонд закуривает и уходит, не давая сестре продолжить. Он находит мать и Эйгона в отцовском кабинете вместе с дедушкой, который приехал прошлым вечером. Эйгон с похмелья держит лед в полотенце у головы, мама с лицом полного благоговейной жертвы протирает отцовский макет города. Этот макет был ему дороже, чем все члены семьи. Может, за исключением Рейниры. Дедушка сидит в кресле Визериса и листает какую-то черную папку. — Эймонд! — приветствует дедушка, салютуя. Эймонд сдержанно кивает. Он не знал человека умнее, чем отец его матери, Отто Хайтауэр, но годы берут свое. Уже не так крепка его хватка, не так остр ум. Эймонд знает, что с завершением придется ебаться одному. — Они уже приехали? — обреченно спрашивает Эйгон. — Можно я тут тихонько посижу? Видеть никого из них не хочу. — Нельзя, — отрицает мать с тяжелым вздохом. — Сегодня будет семейный ужин. Похороны через два дня, надо потерпеть. — А оглашение завещания? — спрашивает Эйгон, пока Эймонд заходит за плечо деда и оглядывает, что тот держит в руках. Папка оказывается альбомом с детскими фотографиями их семьи за последние полтора столетия. Таргариены очень трепетно относятся к наследию. Отто передает внуку альбом, но Эймонд его захлопывает, поднимая клубы пыли. Дедушка смеется и показывает еще несколько бумаг, которые он нашел. Эймонд пока обходил кабинет стороной, решая более насущные организационные вопросы. Больше некому. Эймонд знает, что дедушка гордится им: о Семеро, единственный отпрыск Визериса, который может сам о себе позаботиться, который сам зарабатывает на жизнь, вот это чудо! Рейнира и Эйгон заложили очень низкую планку. — Завещание… когда нотариус приедет? — спрашивает мама у Эймонда. — Через день после похорон, — он рассматривает замысловатые документы на дом. Для оптимизации налогов и упрощенного набора персонала дом и территория записаны на старшего из Таргариенов очень замудренно. Это не говоря о доме на Драконьем Камне, который Визерис еще при жизни подарил старшей дочери. Эймонд немного жалеет, что прогуливал семейное право и права имущества в юридической академии, потому что считал их невыносимо скучными. — А пораньше никак нельзя? Я взял путевку в Индонезию, — сообщает Эйгон, с трудом вальсируя языком. Эймонд хмурится, скорее от собственных сложностей с документами, чем от недомерка-брата. — Отмени. Если отец оставил тебе хоть что-то ценное, им придется быстро распоряжаться, — Эймонд хмыкает и перелистывает страницу, где коротко упоминаются наименования семейных офшоров. Оптимизация налогов. — Что он мне мог оставить? Свое хуевое лего? — Эйгон берет из рук матери фигурку человечка и сминает ему голову движением пальца. — В таком случае, — мать выдергает у него из рук бесполезную игрушку и кидает ее в мусорку. — Эймонд его оспорит, да? — Чего? — Эйгон от удивления даже перестает тупить. — Всем известно, что при жизни отец считал именно тебя наследником Таргариенов, потому что большая часть имущества должна оставаться в семье, — Эймонд в голове уже набросал обрывки речи. Он ни на секунду не поверил бы, что отец оставил Эйгону нечто ценное. — Так было заведено в нашей семье полторы сотни лет. Если в его завещании по какой-то ошибке написано иное, то, вероятно, он писал его в помутненом сознании, будучи глубоко больным человеком, может, под сильными обезболивающими. Это дает право его оспорить. — Хорошо, — хвалит дед. Мама улыбается, Эйгон задумчиво пялит в стену. Через несколько минут размеренной тишины, в которую Эймонд успевает ознакомиться с еще несколькими страницами, в комнату врывается дядя Деймон. Эйгон рефлекторно подскакивает и прижимается к маме, а та позволяет ему прятаться за собой. Отто хмыкает, но с кресла не встает. Эймонд откладывает бумаги. — Выметайтесь отсюда, зелень поганая, — зло шепчет Деймон. Эймонд не восхищен. Этого человека он боготворил в детстве и даже его неуравновешанные дочери не были поводом отвернуться. Но время к нему так же беспощадно. Или совместная жизнь с любительницей пончиков. Он еще не такая рухлядь, каким был отец последние годы, но лысина уже слишком заметная, чтобы прятать, кожа покрылась морщинами. — Заходить без стука не вежливо, — сообщает Эймонд, мягко откладывая бумаги. — Я у себя дома. Могу ходить, куда захочу, — с вызовом говорит дядя. Мама переглядывается с Эймондом, старший брат уже сбежал через открытую дверь. — Не слишком ли ты самоуверен? — Эймонд складывает руки на груди. Дядя считался тоже «самостоятельным» Таргариеном, прошел несколько горячих точек, окончательно похерил там свою психику. Эймонд полгода назад выиграл дело женщины, которая задушила своего мужа-ветерана без рук и без ног, Эймонд смог отправдать это тем, что птср-щик ее бил и издевался. Жаль, что у дяди все конечности на месте. — Не слишком. Это мой дом, — Деймон наступает, но Эймонд и не думает бежать. — Как ты растроен смертью своего дорогого брата, — Эймонд ухмыляется с вызовом. Он видит, как дядя начинает закипать, и он в восторге. Жаль, Эйгон сбежал. Если мама или дед получат достаточно серьезные побои, можно будет отправить Деймона в тюрьму хотя бы на неделю, чтобы не мешался под ногами. — Не смей так говорить, моль одноглазая. Выметайтесь! — Деймон резко ведет рукой, пугая маму. Эймонд думает про себя, что это настолько хорошо, что потом обязательно подрочить бы. Он иногда так делает, когда чувствует себя великолепно. После выигранного дела, после хорошей тренировки в спортзале, после езды на мотоцикле по ночному городу. Он читал, что это нормально. А даже если не так, Эймонду всё равно. — Спокойно, — дедушка встает и кладет руку на плечо Эймонду. — Скоро мы все узнаем. Не нужно омрачать это время еще и рукоприкладством. Внук, может, возьмешь почитать документы к себе? — Пожалуй. Лишним не будет, — Эймонд разворачивается и сгребает в папку всё, что лежит на столе. Деймон презрительно останавливает его руку около документов на дом. Эймонд несильно шлепает по ней и забирает, а дяде вручает семейный альбом. Когда Эймонд выходит, он слышит, как мама облегченно вздыхает. В коридоре он видит пиздючек Деймона, двух чернокожих девиц, самых раздражающих существ в мире. Он наслышан, что старшую отчислили из-за отсутствия посещаемости и крайне низких оценок. Младшая, судя по всему, немного умнее, но всё равно интеллектом не одарена. Эймонд читает документы до ночи. Он находит лазейки и конспектирует их в телефон. Семья владеет этим участком так давно, что дыр в документах больше, чем в сыре. Оспорить права будет невероятно легко, главное: чтобы Рейнира сама этим не воспользовалась. Вряд ли ее удовлетворит то, что у нее есть. В противном случае, она так часто не наставляла бы рога. — Ужин, — в дверь стучит сам Кристон Коль, и Эймонд понимает, как мама подошла к безопастности. Он надеется, что Люцерис наденет что-то блядско-пидорское, чтобы не было так скучно. Эймонд поправляет повязку, заплетает волосы в косу, надевает свободные брюки и футболку, чтобы татуировки на плечах было видно. Одно из немногих, чем он гордится полностью. Татуировок не очень много. Семиконечная звезда на запястье для матери. Симпатичный тарантул на плече для Хелейны. Бокал вина на предплечье, где почти не видно, для Эйгона. Книга на другой руке в том же месте для Дейрона. Две маленькие ящерки на внутренней стороне предплечья для Джейхериса и Джейхеры. Еще парочка бессмысленных, чтобы место забить. Но самое ценное находится на спине, портрет Вхагар. Драконица расположилась там замечательно. Эймонд не мог два месяца спать на спине, но это того стоило. Теперь она всегда рядом с ним. Эймонд приходит за стол последним и садится рядом с Хелейной. Она оставила детей отдельно, чтобы не портить вечер. Рейнира тоже пришла без младших. Эймонд думает, что за семь веков инцест из их дома никуда не ушел, но современная медицина всё равно с трудом справляется с его последствиями. В зале царит тишина. Дети сестры, включая педиковатого Люцериса, залипают в телефоне, третий по старшинству, Джоффри, ему около пятнадцати сейчас должно быть, играет в раздражающе громкую приставку. Эйгон бесконечно включает и выключает экран своего раздолбанного телефона, Хелейна чертит ножом по узору на скатерти. Эймонд накрывает её руку своей и слегка улыбается. Она улыбается в ответ. Мама шумно выдыхает. — Помолимся? — предлагает Алисента, с надеждой в голосе смотря на Рейниру. Деймон максимально демонстративно закатывает глаза. Эймонд думает, что справедливо убрал документы в сейф и сменил пароль. Пока они всё-таки общие. Дедушка берет маму за руку и протягивает вторую Хелейне. Рейнира, что удивительно, молча соглашается молиться. Эймонд когда-то верил в Семерых, но потом увидел Вхагар, богиню Старой Валирии, и поплатился за это глазом. Он всё еще помнит молитвы наизусть, приезжает к маме по всем праздникам, но сам не знает, когда в последний раз был в септе. А нет, он может вспомнить. Один его подзащитный, владелец крупного предприятия и такого же невообразимо пошлого особняка со своей септой, не мог из тюрьмы оплатить его услуги, поэтому рассказал, где Эймонд сам может взять деньги. Заначка хранилась как раз за алтарем в домашней септе, Эймонд тщательно пересчитал деньги, но его услуги стоили примерно в полтора раза больше. Подзащитный лет двадцать назад, когда только строил свое предприятие, случайно устроил групповое убийство конкурентов, которое только удалось раскрыть, а такое показалось Эймонду просто полем непаханным. Он взялся за работу даже с таким невзрачным авансом. Из-за возраста и блестящей юридической работы владельцу предприятия дали меньше десяти лет, и этим кейсом Эймонд действительно гордится. Воспоминание о лицах стороны обвинения заставляет его улыбнуться, пока мама читает молитву. У него закрыт глаз, но он слышит, как сидящий напротив него Люцерис неприятно усмехается. Сразу после молитвы телефон Эймонда вибрирует от нового сообщения. Он нехотя открывает и видит сообщение от помощника, что один из обвиняемых по делу о групповом изнасиловании беременной женщины, повесился в камере. В любом другом случае Эймонд бы сорвался с места, даже посреди ночи, погнал бы в тюрьму и больницу, нарушая скоростной режим, поднял из постелей знакомых судмедэкспертов, чтобы они вылизали камеру на предмет интересностей. И у Эймонда пролетает мысль и сейчас это сделать, но потом он смотрит на трогательное лицо матери и коротко отвечает: «Ок.» Подают закуски, а все нервно молчат. Рейнира шикает на своих, чтобы они убрали гаджеты, Деймон дает подзатыльник Джоффри, который не слишком оперативно расстался с приставкой. Бейла, старшая дочь дяди, фыркает на своего отца и переглядывается с Джейсом. Эймонд думает, что не стал бы ебать это даже в страшном сне, таких уродливых и не следящих за собой женщин надо поискать. Он сам не красавец, но хотя бы знает об этом. Люцерис и Рейна, младшая Бейлы, сюсюкаются и хихикают, словно им по шесть. Эймонд следит, чтобы Эйгону не наливали слишком много вина, и читает новые сообщения от помощника. — А Дейрон не приедет? — интересуется Рейнира вполголоса. — У него сейчас финальные экзамены. Ему нельзя отвлекаться. Мы хотим, чтобы он закончил школу отлично, — говорит мама, но по мере её фразы тон утихает. Бейла и Деймон демонстративно снова закатывают глаза, думая, что это намек, чтобы оскорбить их. Рейнира и Джейс хмурятся, но не так вульгарно. Эймонд смотрит, как помощник в телефоне паникует, бедный мальчик только закончил юридический, и снова ухмыляется. На его практике не все мудаки оказываются такими до конца, у некоторых просыпается совесть. Это не повод для радости, за мертвеца никто платить не будет, но сейчас у него хватает других проблем. Помощник звонит. — Эймонд, — разочарованно говорит мама. — Я на минутку, — Эймонд проходит мимо, гладя её по плечу. Он пользуется звонком, чтобы улизнуть на улицу и закурить. — Дыши, сукин ты сын, дыши. И говори внятно, как я тебя учил, — требует Эймонд, отвечая на звонок. Очень долгое время он предпочитал работать один в конторе, которая брала только маленький процент, но недавно посчитал, что открыть свое, будет не так уж и плохо. Два помощника, бухгалтер, вероятные рабочие места для Дейрона, когда ему нужна будет практика, и только взрослая секретарша Алис Риверс, его понимает. К ней Эймонд и требует, чтобы помощник обратился. Алис — классная. Она на год старше его матери, по крайней мере по документам, но выглядит с ног сшибательно, но не сексуально, а приятно глазу. Учитывая, что у Эймонда он один, это важно. Алис работает за пятерых, держит мелкий штат в узде, перепроверяет отчеты бухгалтера и всегда находит способы узаконить не самые доброжелательные операции. Кристон Коль, когда один раз подвозил Эймонда на работу после праздника у мамы, тщетно пытался пригласить Алис на свидание. Она когда-то работала с дядей Деймоном, но особо об этом не распространялась. Эймонду она нравилась: понятная и понятливая, опытная, спокойная, уравновешенная и доступная. Не сказать, что часто, но иногда они оказывались в одной кровати. Им обоим в те вечера нужен был просто секс без экстрима и обязательств. Обычно Эймонд предпочитал кого-то своего возраста или младше, но Алис всегда была бесподобна. Эймонд уточнял у бухгалтера, будут ли налоговые вычеты, если он женится на ней. Эйгон бы долго ржал, как конь, мама бы выносила мозг, но Алис же классная. А когда она умрет, он будет еще молод и богат. — Яйца в кулак, если не хочешь хуй в рот. Всё, я в отпуске. Передай Алис, что если она не даст тебе лечь в дурку, я выпишу ей премию, — с этими словами Эймонд вешает трубку, понимая, что человек на том конце успел разрыдаться, успокоиться и даже замотивироваться, и докуривает. — Всё в порядке? — спрашивает мама, когда он возвращается. За столом стало пооживленее. Эйгон, которому всё-таки налили, травит какие-то байки Джейсу и Бейле, Хелейна сидит, прижав одно колено к груди, и доедает его закуску. Джоффри всё-таки получил приставку обратно, дедушка объясняется с прислугой, Деймон, Рейнира и мама обмениваются взглядами. А мерзкий педик Люцерис и Рейна продолжают ворковать, как новобрачные. Он оставил сережки, но убрал детскую наклейку с лица. — Всё хорошо. Даже аппетит не пропал, — отвечает Эймонд. Он не может не замечать, что когда он появляется, все становится тише. Ему это слегка льстит. — Опять твои маньяки? — интересуется Хелейна. — Кто-то умер? — Вроде того, — отвечает он, возвращаясь за стол. — У тебя еще кто-то умер? — внезапно говорит Деймон с явной претензией. — Если вам так интересно, один из моих подзащитных по групповому делу повесился. Или его повесили. Мы пока не знаем, моя команда разберется, — Эймонд демонстративно отрезает кусок мяса. Он не может не обратить внимание, что у Рейны, Бейлы и несчастного Джейса вместо сочной говядины лежит соевая хрень, а Люк и Рейнира довольствуются индейкой. Все блюда похожи внешне, но даже пахнут по-разному. Джейс храбрится, но всем своим видом показывает, что еще немного, и будет драться с Джоффри за мясо. Тем более, у него и так есть приставка. — Ох, мне очень жаль, — говорит Рейнира, вежливо опуская глаза. — Должно быть, чувство вины — такое ужасающее. Но значит, он был хорошим человеком. — Не особо. Я хороших не беру, не азартно, — говорит Эймонд, прожевав. Он ловит предупреждающий взгляд матери и деда, крайне заинтересованный от всех остальных, кроме педика Люцериса, от него скорее напуганный, и продолжает. — Чуть старше моего дорогого племянника Джейкериса, золотая молодежь, которого растлили папины деньги. Вместе с еще двумя такими же дружками изнасиловали официантку, а она беременная была. Скучно им было. Теперь зато мне весело. — Какой ужас, — Бейла показательно давится своим мясо-заменителем. — И как ты можешь такое за едой… зачем ты вообще сказал, придурок? — Ой, жестко, — добавляет Эйгон, нетрезво икая. — Что с пузожителем? — Срок был… месяца три, — вспоминает Эймонд. — Это требует дополнительной экспертизы, сходу так не скажу. После того… — После того, как три ублюдка над ней надругались, она пошла в туалет и родила там ребенка, которого очень долго ждала вместе с мужем. На третьем месяце и после того, как её матку превратили в мясо, дети не выживают, — продолжает за него Люцерис. Бровь Эймонда ползет вверх. Люк выглядит безумно гордым этим знанием. — Давайте не за едой, — просит Рейнира. Эймонд видит, что мама в кое-то веки с ней согласна. Но останавливать уже поздно. — Я слежу за этим делом, — сообщает розовощекий Люцерис, опуская лицо вниз. — Я не думал, что ты защищаешь этих… нелюдей, kepa (валлирийский: дядя) — У тебя нет потребности в деньгах. Зачем ты работаешь на таких ублюдков?! — громко и с претензией возмущается Бейла. В ней безоговорочно угадываются черты отца. Она даже перестает есть от возмущения. Эймонд еще больше наслаждается своей порцией мяса. — Я люблю свою работу. Свою настоящую работу, — Эймонд улыбается и видит, как Люцерис вздрагивает. Он в восторге. — Они далеко не худшие люди, с кем я работал. В отличии от некоторых, я не люблю сидеть иждивенцем на шеи родителей, чувствую себя немного… как сейчас говорят, некомфортно, токсично. Взрослый человек должен сам зарабатывать деньги, а так совпало, что мне еще и нравится это делать. — Эймонд в этом профи, — многозначительно добавляет Эйгон. — Если бы не он, я бы сейчас сидел на бутылке, а не на стуле. — Хочу танцевать, — вдруг говорит Хелейна, резко поднимая голову наверх. Бейла, которая готова накинуться на Эймонда, резко оседает. Эймонду даже жаль, он не бьет женщин, но она на них мало похожа. Он больше не тот мелкий мальчик, он валил людей втрое больше себя. Ему ничего не стоит надавить большими пальцами на тоненькую визгливую шею, он справится одной рукой. — Я тоже, — Джейс улыбается и встает, предлагая ей руку. Хелейна подпрыгивает от восторга. Эймонд чувствует укол ревности, до этого только он танцевал с сестрой. Мама просит прислугу включить музыку, и ужин возвращается в привычное русло. Насколько оно может быть приличным. Эймонд недолго болтает с Эйгоном, уходит покурить сразу же, как Деймон возвращается с перекура. Эймонд в ожидании, когда вся эта добрая семейка накинется друг на друга, как только завещание будет оглашено. В первый раз отец заболел, когда Эймонда даже не было. И Хелейны, и Эйгона тогда не было. Рейнире было около двенадцати. Он с испугу переписал на сестру всё, что мог. С этим пришлось долго работать потом. Драконий камень — вторая по размеру резиденция Таргариенов, до сих пор полностью в её власти, хотя строили их потомки для всех. Приватизация, будь она неладна. — А, ты здесь, — Эймонд слышит шаги и через мгновение голос. Люцерис держит в руках розовую пидорскую электронку и переминается с ноги на ногу. Эймонд только закурил. — Я не кусаюсь, — бросает он. У Эймонда действительно неплохое настроение, и он устал. Он делает шаг в сторону, освобождая место около загородки. Люцерис неуверенно топает в нему. — Я обычно не курю, — зачем-то произносит он. Эймонд старается курить помедленнее. Он обычно тоже столько не курит, тренер категорически запрещает, но в свой небольшой отпуск Эймонд себе разрешает больше двух сигарет в день. За ужин это уже третья. — Я не хотел обидеть тебя и твою работу, — вдруг произносит Люцерис дрожащим голосом, как будто готовил целую речь, но может вытащить из себя только обрывки фраз. — То, что я не могу её понять, не означает, что ты мне неприятен. Ты профессионал, твоя работа для тебя очень важна, и я уважаю это. — Психолог посоветовал извиняться постоянно? — Эймонд начинает смеяться и оборачивается на него. Люк неловко кивает и глубоко затягивается. От него несет клубнично-банановой пидорской жижей, Эймонду хочется смеяться еще больше. Но тогда он спугнет пиздюка, и тот убежит к мамке под юбку. — Вообще… Я хотел поговорить с тобой в другой ситуации, — продолжает он, вдыхая гадость. Эймонд согласен на рак легких, а не на газовую камеру бабл-гам. Он молчит, позволяя Люцерису сказать. Интересно же. — Мы так и не обсудили ту ситуацию… Не отпустили, не проработали… Мама сказала, что это не лучшая идея, но мне кажется, нам было бы неплохо сходить к психологу вместе. Я понимаю, что прошло много лет, и… Но мне всё равно не очень хорошо от тех обстоятельств. — Каких обстоятельств? — Эймонд снимает повязку и поворачивает к нему лицом. Люцерис отпрыгивает, как кролик. Приходит мысль, что неплохо было бы его сожрать. Но этого многовато для одного вечера. — Ну… этих, — Люк направляет взгляд на глазницу с голубой стекляшкой. Эймонд имеет достаточно денег, своих и семейных, чтобы поставить лучший протез, установить в мозг чип, чтобы вернуть зрение полностью. Однако он так привык к синему холодному шару, что другое уже не интересует. Это бы перестало делать его им. Ну и для этого потребовалось минимум год не работать. Эймонд на такое не подписывался. Когда этот мелкий ублюдок саданул ему по лицу ножом, глаз просто вытек, и врачи наложили швы поверх глазницы. Эймонду это ужасно не нравилось, и под действием гормонов в шестнадцать, он снова расцарапал зажившую рану, чтобы ему вставили стеклянный или хотя бы пластиковый протез. Мама орала на него, как сумасшедшая, Эйгон орал, только от смеха, Хелейна сидела в углу, зажав уши руками, маленький Дейрон орал, как плакал. Отец даже не поинтересовался, что тогда случилось. — А? — Эймонд указывает на глаз, заставляя Люцериса кивнуть. — Мне не нужен мозгоправ. Если ты без таблеток и этой пидорской хуйни держать себя в руках не можешь, это не значит, что у всех так. — У тебя куча татуировок с глубокой заливкой, ты убиваешь себя в спортзале и работаешь с мудаками, которых даже родители не любят. Ты уверен? — Люцерис нервно хихикает. Эймонд пожимает плечами и отбрасывает окурок, даже не удосужившись подавить ногой. — Так мило, что ты думаешь, что любовь родителей — это не привилегия, — Эймонд фыркает. — Если бы все родители любили своих детей, у меня не было бы работы. Так что я не против. — Это их обязанность — любить детей, и только ужасные события могут изменить их, — говорит Люцерис. Он поднимает окурок Эймонда и аккуратно кладет его в пепельницу, которая заполнена лишь надкуренными сигаретами дяди Деймона. Какую же гадость курит их дядя. Как Рейнира потом с ним сосется? — После оглашения завещания мы об этом узнаем, — Эймонд удаляется. Даже в страшном сне он бы не назвал Визериса хорошим отцом. Ему даже не нравится столько мыслей ему посвящать, столько дел и столько денег. Мать руководит прислугой, как в последний раз, и её опасения весьма ожидаемы. Двоюродная сестра отца с мужем должны приехать ночью, а сама поминальная процессия начнется днем, чтобы все успели. Эймонд заканчивает ознакамливаться с документами и относит их обратно в кабинет, встречая по дороге чью-то пьяную тушу. Бейла хихикает и зажимается с кем-то в углу, вызывая у Эймонда только сочувствие к несчастному партнеру. В извращениях он разбирается, но это уже перебор. Дело не в цвете кожи, а в том, что Семеро наградили её самым мерзким лицом в мире, за которым Бейла даже не следит. — Дядя? — когда он проходит мимо детской на обратном пути, Джейхера выглядывает из-за двери. Она умнее, чем её брат, здоровее, почти не похожа на жертву инцеста. Эймонд много раз думал, если бы Хелейна сказала пораньше, близнецов бы никогда не существовало. Но он рад, что они есть, как и Хелейна, и как даже Эйгон временами. Дети милые, послушные, не очень активные для своего возраста. Близнецам почти пять лет. — Что такое, солнышко? — Эймонд приседает на корточки. Джейхера делает несколько шагов к нему и бросается на шею. От маленьких детских ручек внутри что-то приятно пульсирует. Единственное светлое существо в этом доме. Практически не умственно-отсталая. — Я хочу к маме, но у неё Джейхерис. Можно с тобой? — спрашивает она. Эймонд поднимает малышку одной рукой, а та не отпускает крепкую шею. Эймонд специально набил все татуировки лишь контуром, чтобы малыши могли маркерами их раскрашивать. Дети это обожают. — Я посижу с тобой, пока они не вернутся, — второй рукой Эймонд открывает дверь и выдыхает. Несмотря на обилие пустых комнат в доме, Хелейна настаивает, чтобы дети жили вместе. Джейхера что-то лепечет, играет с его волосами, разглядывает татуировки. Это единственные дети, которые не боятся его глаза. Мама говорит, что они похожи на Эймонда больше, чем на Эйгона. Хелейна говорит, что временами хотела бы, чтобы он был их отцом. Эймонд знает, что дети хотят того же. Но он бы никогда, ни за что на свете, ни в каких обстоятельствах не надругался бы над его милой доброй Хелейной. Она — луч света в их ебнутой семье, она — лучшее, что случалось в его жизни, она старше его на полтора года, она его сестра. Эймонд бы хотел, чтобы в их семье была только она. — Прадедушка умер, да? — интересуется Джейхера, зевая. — Я уже знаю, что такое смерть. — Умер, — Эймонд не видит смысла лгать. — Бабушка сказала, что мы переедем скоро. Я не хочу. — Никуда вы не уедете. Всё будет хорошо, — Эймонд целуя её в лоб, когда слышит приближающиеся шаги. — Они не хотят нас видеть, потому что мы уроды? — Джейхера вытягивает ручки перед собой. На каждой руке по шесть пальцев. На ногах такая же ситуация. Это первый из многих дефектов, которые преследовали близнецов. У Джейхериса всё хуже, но шесть пальцев Джейхеры выглядят аккуратно, словно просто еще один мизинчик. Такой же маленький, как и все остальные пальчики. — Они не хотят вас видеть, потому что они уроды, — добавляет Эймонд. Дверь приоткрывается, Хелейна вносит заснувшего ребенка на себе. Эймонд помогает его уложить в постель бесшумно, пока Хелейна занимается с дочерью. Она хорошая мама, в отличии от Рейниры, она сосредотачивается на уже имеющихся детях, а не плодит новых. Эймонд знает, как Хелейна старается, хоть ей и сложно. — До завтра, — он целует сестру в щеку на пороге комнаты. Хелейна резко хватает его за руку и смотрит в глаза. — Ты будешь аккуратен с ним? Обещай, что ты будешь аккуратен, — настаивает она истеричным шепотом. Эймонд понимает, что это один из приближающихся приступов. У Хелейны такое бывает, но только он успеет успокаивать. — Я люблю тебя, тише, — Эймонд приближается и закрепляет её в своих объятиях. Хелейна что-то шепчет, начинает плакать. Эта особенность проявляется нечасто, когда сестра нервничает и долго переживает. Эймонд сам бы с удовольствием отключил мозг сейчас. Он провожает Хелейну в её комнату, наливает успокоительного, укладывает её, как она — своих детей. Эймонду приходится еще раз выйти на перекур, а когда он добирается до кровати, за окном светлеет. Он слышит, как к дому подъезжают машины двоюродной сестры отца. Но нарушать режим нельзя. Через четыре часа Эймонд идет в спортзал. За короткую жизнь он попробовал себя во множестве видах спорта. Еще в детстве мать отдавала его на разные «благородные» занятия: теннис, гребля, конный спорт, а после случая с глазом — еще и боевые виды. Но в юридическом он распробовал спортзал, где можно заниматься ни чем-то конкретным, а тем, что нравится. Он качает хороший вес, неплохо растягивается, а самое главное — держит себя в форме. Благо дома такой тоже есть. — Доброе утро, — он встречается с Кристоном Колем там и улыбается. Кристон собирался уже уходить, но хотя бы встретить его приятно. Не считая того, что в его дежурство ему выкололи глаз, Кристон Коль — хороший начальник охраны. Ведь у остальных детей оба глаза на месте. Хотя их и больше, чем должно быть. Эймонд знает, что связь Кристона Коля и его матери плотнее, чем должна быть. История о том, как Рейнира трахалась с ним, передается из уст в уста в прислуге, и конечно Эймонд не мог не слышать. Но с Алисентой у Коля что-то особенное. Эймонд хочет так думать. Теперь отец мертв, а мама еще достаточно молода и энергична, она может наконец-то строить свою жизнь. Если оторвет Эйгона от своей сиськи, конечно. — А, ты здесь, — Эймонд слышит это второй раз за сутки. Он возвращает гантели на место и садится на силовую скамью, забрасывая полотенце на плечо. Люцерис стоит в розовом обтягивающем костюме, в котором мамочки с недотрахом занимаются пилатесом. Даже для Алис это было бы чересчур. Эймонд ожидает, что там на попе написано что-то блядскими кристаллами. — Сам же сказал, что я убиваю себя в спортзале, — Эймонд уже достаточно потный, но не планировал заканчивать тренировку так, прошло всего минут сорок. Люцерис высоко поднимает подбородок и проходит на беговую дорожку. И да, на заднице написано «Juicy». Эймонд сдерживает желание ударить по ней со всей силой. Но он не сдерживает свой язык. — Какой же ты пидор. Даже я так плохо не думал. — Я уже понял, что ты считаешь геев чем-то плохим, kepa, — фыркает Люцерис. — Лечи свою гомофобию, это меня не касается. — Я не гомофоб. В геях нет ничего плохого, — Эймонд вспоминает, как защищал чиновника, любящего потрахивать пятнадцатилетних мальчиков. Это один из немногих случаев, когда дело удалось полностью закрыть. — Но ты ведешь себя по-пидорски. В день похорон моего отца, я бы не хотел это видеть. — Он был и моим дедом, — Люк ведет себя смелее, чем вечером. Эймонду это нравится, а розовый костюм все подчеркивает. Только чекера или черного пояса по минету, как его называет Эйгон, не хватает. Ну и той ублюдошной наклейки. Эймонд собирается уходить, Люцерис включает дорожку, и вдруг произносит ему вслед: — Ты знаешь, что в завещании? Эймонд останавливается в двери, ведущей в душевую, вытирая лицо полотенцем. От недосыпа шрам немного опух, как бывает из-за перепадов давления или от сильного стресса. Специальный крем он забыл дома. Но настолько сильно он не переживал последние лет пять. В прошлый раз такое случилось, когда они почти проиграли суд. Справедливости ради, это было реально сложно, они могли надеяться лишь на то, что обвиняемого оставят на пожизненном, а не сразу на электрический стул посадят. Благо апелляция спасла его от смерти, хотя обвиняемый и так умер в тюрьме через три года. — Я знаю, что оно существует, — Эймонд фыркает. — Моя мать была достаточно благодарной и вежливой, чтобы не спрашивать отца, что внутри. — В отличии от дяди Деймона, — заканчивает за него Люк. Он идет медленным шагом, держа в руках наушники. Эймонд думает, что ему бы пошел пидорский розовый маникюр, — Если тебе станет легче, он мне тоже не нравится. — Деймон — угроза. Надеюсь, не только я это понимаю. Может, на тебе это так не скажется, но разве он позволит Джейкерису получить самую большую долю, когда у него есть свои сыновья? — Эймонд планировал сказать это Джейсу и Рейнире перед поминками, чтобы хотя бы попытаться сделать первый шаг, но Люку такая мысль тоже будет полезна. — Не тебе осуждать его отношения с мамой, — Люк снова вздыхает. Эймонд возвращается в зал. Как только Люцерис это замечает, он громко выдает то, от чего Эймонду хочется упасть в приступе истерического смеха. — Дедушка Корлис знает, куда я пошел. И мама тоже. — А еще тут камеры, — добавляет Эймонд, указывая на них. — Если ты захочешь выколоть мне второй глаз, я оставлю тебя и всю твою семью без гроша в кармане. Не представляешь, какие пенсии по инвалидности нынче. Люцерис угукает и возвращается к бегу. Эймонд пытается продолжить с весами больше, но задница в розовых штанах маячит перед самым носом. Он думал, такое уже даже в порно не носят, но мода циклична. Задница у Люцериса что надо, как раз, чтобы размахивать ею перед мужиками в спортзале. Эймонд готов поклясться, что эта шлюха получает прямо сейчас удовольствие. Эймонд пытается вспомнить, когда в последний раз у него был нормальный секс. Отсос от Алис после удачного дела не считается. Он неожиданно понимает, что давно не был ни с кем, кроме Алис. Три месяца назад снял в клубе какую-то девчонку, которой только исполнилось восемнадцать, она скулила и называла его «папочкой». Эймонд остался не в восторге, но все равно накормил её завтраком. Эта мысль его огорчает. Секс важен для поддержания здоровья. Еще поступая в университет, Эймонд был готов, что работа заберет всё его время. Он этого и добивался. Он думал, что наконец-то сможет перестать быть сиделкой для старших, плакательной жилеткой для матери, однако пришлось совмещать. По его стопам в семье пошел один лишь Дейрон, и Эймонд завидовал тому, как далеко сейчас младший брат. Частная школа в Швейцарии. Но Эймонд думает, что если дорогой папочка переписал всё на Рейниру, то она вряд ли продолжит спонсировать образование самого младшего из них в Европе. Рейнира вообще относится к образованию с явным презрением. Видите ли людей стандартизируют, морят сложными экзаменами, забирают их время. То ли дело залететь в восемнадцать. Ни друзей, ни романтических отношений со старшей школы, у Эймонда нет. Только Алис, к которой можно было прийти ночью за размеренным сексом, советом и кружкой теплого чая или холодного пива. Но всё же разница в возрасте ощущается, Али физически не может удовлетворить всё, чего Эймонд хочет. Например, такую же накаченную задницу, как у его педиковатого племянника. Алис не носит настолько пошлые костюмы. — Хватит пялиться, — говорит Люцерис, выходя с беговой дорожки. Он лишь немного потный, чтобы макияж не потек. Эймонд только сейчас замечает, что у него всё еще милые стрелочки, как у восьмиклассницы. — Надеюсь, на процессию ты наденешь костюм, а не платье, — фыркает Эймонд и тоже встает. Член как-то странно дергается, и Эймонд поправляет его под шортами. Сам он тренируется без футболки, чтобы лишний раз не стирать. — Я надеюсь, ты тоже, — Люк обходит его и замирает. Эймонд знает, что тот увидел Вхагар. К ней он относится нежнее, чем ко всем остальным татуировкам. Он два года искал подходящего мастера, а потом полтора месяца жил у Алис, чтобы она помогала мазать татуировку на спине, где ему было не дотянуться. Своей Вхагар Эймонд гордился, наверное, больше, чем всем остальным в жизни. Но показывать её удавалось не так уж часто. Судя по выражению лица Люцериса, он её узнал. — Нравится? — он ведет плечами, чтобы драконица взмахнула крыльями. Вся татуировка стоила, как два выигранных дела, мастер мучил его шесть раз, но всё выглядело идеально. И поддерживалось в идеальном состоянии. Эймонд написал в собственном завещании, составленном на двадцать пять лет, что его нужно кремировать, но перед этим содрать кожу со спины. И послать её детям Рейниры, чтобы они знали, что у них «украл». — Она восхитительна, — шепчет Люк завороженно. — Вхагар… — Моя, — с наслаждением проговаривает Эймонд и резко разворачивается. Люк уже тянул руку к нему, чтобы прикоснуться к татуировке, и Эймонд хватает его за запястье. Педиковатый племянник пытается рефлекторно вывернуться, но он слаб. Эймонд сжимает сильнее, чтобы остались синяки. На лице Люцериса появляется паника. Здесь никого, кроме них, нет. Видимо, про то, что родственники знают, куда он пошел, это ложь. А с камерами Эймонд сам разберется. — Пусти, — проговаривает он, но уже не выбивается. В глазах появляются слезы, а Эймонд замечает, что в отличии от своей поганой семейки, Люк довольно красив. Вторую руку он кладет на левую щеку и оглаживает скулу. — Пожалуйста, прости, пути… Kepa… Эймонд ведет большим пальцем по мокрой коже, наслаждаясь. Она гладкая, ровная, словно у него никогда не было подросткового периода. Если бы истерика его матери была удовлетворена, он бы тоже носил протез. Эймонд заглядывает в глаз крысеныша, карий, обычный, плачущий. Они бы были похожи, были бы равны. Но Эймонд думает, что глаз Люцериса ему не нужен, он неплохо смотрится на своем месте и… Эймонд не хочет делать его особенным. — Пожалуйста, мне страшно… — повторяет Люцерис одними губами. Эймонд наклоняется к нему достаточно, чтобы видеть ужас в его зрачках, сжимает руку до синяка и давит на кожу под левым глазом. — Вхагар принадлежит мне, — шепчет он в миллиметре от губ Люка и резко его отбрасывает. Он едва не спотыкается о гантелю, оставленную на полу. Эймонд хмыкает, довольный результатом, поправляет встающий член и уходит в душевую. Люк после этого сбегает. А Эймонд смотрит на себя под холодным душем и понимает, что придется подрочить. Похороны начнутся через пару часов, не хочется, чтобы все видели, как у него встанет на труп. Думать о педиковатом Люцерисе, пока Эймонд удововоряет себя, для него странно. Будучи подростком он представлял, как задушит его и бросит на съедение собакам — у него вставало. На что у подростков только не встает. Он как-то раз видел, что Эйгон дрочил на садовницу, которой было лет сорок пять. Конечно, ерунда по сравнению с Алис, но Эйгону тогда было тринадцать. У Эймонда был опыт с парнями дважды. Один раз на вечеринке в университете, ему отсосал какой-то твинк, а потом ждал того же от Эймонда, но получил только пощечину. И где-то год назад Эймонд переспал с сыном своего подзащитного по делу об убийстве конкурента. У парня были синие волосы, туннели в ушах, дешевые татуировки и героиновая зависимость. Он дал себя трахнуть в задницу в туалете суда. Не для того, чтобы отец не платил Эймонду, не одна задница не стоит, как его работа, а просто потому, что захотел. Эймонд не может думать о том парне, об Алис, об абстрактной женщине, потому что в голову лезут образы Люка в этих блядких розовых штанах. Его задница действительно должна быть гладкой, ровной, идеальной. Он не хочет водить его на свидания, просыпаться с ним по утрам, даже просто трахнуть и бросить — нет. Эймонд хочет запереть его в подвале, насиловать месяцами, а потом расчленить и съесть. Он не в первый раз ловит себя на жестоких фантазиях, но теперь думает о конкретном человеке. До этого изнасилование не входило в список его многочисленных фетишей. Над Люцерисом Веларионом хочется надругаться так, чтобы он плакал, как маленький мальчик, сопротивлялся и умолял прекратить. И чтобы он продолжал называть его Kepa. Эймонд выходит из душа, сушит волосы и бежит переодеваться к похоронам. Он слишком задержался. Эймонд надеется, что Люцерису не хватит времени привести себя в порядок, и он будет в розовом костюме. Эймонд готов за это помолиться. Но всё идет, как должно. Все в одинаковых черных нарядах, мама пускает слезу в углу, Деймон ходит курить каждые пять минут, Рейнира стоит у гроба и многозначительно смотрит на труп. Эймонд в своей жизни столько их видел, что еще один никакой роли не играет. Еще на юридическом они пробирались в морг ради прикола, а в работе ему приходится сталкиваться с таким почти каждую неделю. И Эймонд видел трупы куда страшнее, чем Визерис. Хотя и его назвать красавчиком нельзя. Джейс и Бейла траурно разговаривают в углу, Рейна шепчется с Люцерисом, который даже не смотрит в сторону Эймонда. Тетя Рейнис, как её заставляли называть в детстве, только приехала, и сразу в нужном наряде. Её муж, огромный чернокожий амбал Корлис, владелец крупнейшего судостроительного предприятия в стране, болтает с кем-то из коллег отца. На Эймонда тоже не смотрит. Он помогал ему в нескольких исках против кампании, и это страшный секрет, из-за которого Рейнис обязательно с ним разведется. Дом наполнен людьми, который Эймонд видел только ребенком. Несколько дам в черных мини от Прада интересуются, что случилось с его глазом. Эймонд жалеет, что не позвал Алис. С ней было бы не так скучно. Но с ней он бы не смог так пристально разглядывать Люцериса издалека. Эйгон напивается, вырывая у официантов бокалы с криками: «Мой отец умер!». Хелейна играет со своими и с рейнировыми близнецами в углу, пока Джоффри рубится в приставку, но уже без звука. Эймонд не имеет ни малейшего желания принимать в этом участия. Все и каждый понимают, что Визерис завещал всё до копейки Рейнире. Эймонд лучше бы прямо сейчас отправился в суд на апелляцию, но пока нельзя, надо дождаться официального объявления в кругу семьи. Отец никогда не принимал участия ни в его жизни, ни в жизни Эйгона, Хелейны, Дейрона и даже их матери, его законной и верной супруги. Он вряд ли даже знал о существовании Джейхериса и Джейхеры, и об их происхождении. Он не интересовался ничем, кроме своего дурацкого макета и Рейниры, периодически вспоминая её мертвую мать и брата. Иногда еще Деймона. Ну на этом и всё, Эймонд понятия не имел, зачем Визерис Таргариен испортил жизнь его благородной матери, Алисенте Хайтауэр. Дедушка Отто и так практически управлял бизнес-империей Таргариенов, и если Деймон не совсем конченный идиот, а в этом были веские сомнения, то Отто и продолжит вместе с группой акционеров. Хотя Эймонд бы с удовольствием посмотрел, как Рейнира и её отпрыски разваливают нажитое десятками поколений. Он бы смог содержать маму, Хелейну с её детьми, платить за учебу Дейрону, и за рехаб для Эйгона, пришлось бы работать еще больше, но Эймонд бы смог. Потому что каждый вечер бы возвращался к своей шлюхе-Люцерису, чья великолепная задница стоила всех его страданий. Люцерис Веларион — избалованная проститутка, которая не откажется от своего образа жизни, если её родственники всё проебут. Людей постепенно становится всё меньше. Постепенно гости разбредаются, Эймонд наконец-то позволяет себе перекурить, а потом провожает Хелейну с близнецами в детскую. Джейхериса приходится нести ему, потому что он заснул на полуслове. Когда он возвращается, Эйгон куда-то исчез, скорее всего валяется где-то под окном. Джоффри, Бейла и Джейс тоже уходят, а главное — забирают с собой Деймона. Мама с дедушкой сидят в углу, и мама подзывает его к себе рукой, но Эймонд не ведется. Рейнира показывает трупу отца своих отродьев, одного из которых назвала в его честь. Эймонду второй раз за сутки хочется ударить женщину. Рейнира невыносима. Она уничтожит их всех. Он думает, что мама боялась, что сестра наймет для них киллеров, чтобы получить больше наследства, и считает, что это неплохая идея для него самого. Нескольких активных убийц по звонку он знает, но берут слишком дорого для стольких крысят. Рейнира уходит, вытирая слезы. Эймонд впервые за всё время подходит к трупу. Ему залили в вены какую-то гадость, чтобы тело не так быстро разлагалось. Эймонд хмыкает и поправляет повязку, у отца тоже остался один глаз, правда, левый. Года три назад ему его ампутировали, и примерно с тех же пор он ходил, как живой труп. Эймонд слышал, как дядя Деймон обсуждал, что Алисента могла убить мужа ради наследства, но Эймонд считает, что для отца смерть была легким избавлением, которого старик не заслужил. Хочется плюнуть ему в лицо. — Мы пойдем, — говорит мама тихо, но с другого пустого зала доносится. Эймонд слышит, как стучат её каблуки и ботинки деда, которому нужно её вести. Даже прислуга расходится, а он продолжает стоять. Эймонд читал заключение патологоанатома, отец умер медленно, но не приходя в сознание, от кислородной недостаточности в результате отека горла, вызванной обильным выделением жидкостей. Задохнулся собственной слюной. Такое бывает, если человек овощь, а кто-то забывает его периодически переворачивать. Мама занималась этим последние лет двадцать пять, если не больше, тратила свою молодость на этого мерзавца, и ради того, чтобы всё досталось Рейнире. Если бы Визерис был бы еще жив, Эймонд бы задушил его своими руками. Он слышит шаги и оборачивается. Люцерис в абсолютном одиночестве замирает посреди зала. В руках у него электронка, только что выходил курить, волосы растрепаны, верхние пуговицы белой рубашки расстегнуты, пиджак где-то оставил, на лице ни грамма макияжа. Но в ушах всё еще блестят эти пидорские сережки. Эймонд чувствует, как член тяжелеет. Люцерис краснеет, опускает глаза и собирается уйти, но Эймонд говорит тихим, но командным голосом: — Подойди сюда. Он хочет, чтобы этот пидор взглянул на ужасное лицо человека, который простил ему ослепление собственного сына. Как бы мама не кричала, кто бы не говорил, что такое нельзя поощрять, кто бы не заступался за Эймонда, отец твердо стоял на стороне Рейниры и Люцериса. Видите ли, он их оскорбил, он пытался украсть фигурку Вхагар, он старше в конце концов. Да, на три года. Ему было двенадцать, Люку — девять. Визерис бы ни за что не позволил обидеть своего драгоценного внука, одного из многих, но с полным равнодушием предал бы огню всех своих сыновей. Эймонд думает, что он, Эйгон и даже Дейрон, возможно, заслужили такого родителя, но не Хелейна. Люк делает несколько шагов и останавливается в полуметре от гроба. Эймонд вновь хватает его за запястье и тянет к себе, заставляя смотреть. Он хочет, чтобы был запах гниения, но пахнет лишь синтетическими розами. — Смотри, — он хватает Люка за шею сзади, не встречая ни малейшего сопротивления, лишь короткий вздох, и наклоняет к лицу Визериса. Люк жмуриться и пищит, как маленький котенок. Эймонд в детстве иногда мучил животных. — Скажи ему спасибо. Завтра его закопают, и уже не сможешь, — говорит Эймонд с нажимом. Люк снова начинает плакать, его трясет, а член Эймонда только и рад. — За что? — шепчет Люк, пытаясь отвернуться, а Эймонд склоняет его еще ниже. — За то, что ты остался безнаказанным, — он сильнее сжимает шею и заходит Люку за спину, чтобы он не смог сбежать. Хочется заломить ему руки, а что мешает? Гроб стоит на твердом металлическом столе. Эймонд бросает взгляд на ближайшие камеры, и к удивлению обнаруживает, что они отключены. — Я… Я не остался, — пытается оправдаться крысеныш. — Я… Эймонд, блять, у меня начались панические атаки потом, я год не мог спать, я резал себе руки до двадцати, потому что не мог забыть. Я прощу у тебя прощения. — Я-я-я-я-я, — Эймонд закатывает глаз и отпускает шею лишь для того, чтобы дать смачный подзатыльник. — Ты такой избалованный сыночек, ты знаешь? Всё крутится вокруг тебя, весь мир крутится вокруг тебя, ты чертов главный герой. Верно я говорю? — Прости меня! — кричит Люк на весь зал, но теперь Эймонд уверен, что его не услышат. Люка начинает трясти сильнее, Эймонду приходится его держать, чтобы тот не упал лицом на труп. — Не указывай мне. Сейчас я решаю всё. Я могу убить тебя, — произносит он на ухо. — Я хочу это сделать, знаешь, сколько я об этом мечтал, taoba? Я продумал всё до мелочей, чтобы остаться безнаказанным. Я хочу, чтобы ты умер от боли. Я хочу, чтобы ты умер в моих руках. — Kepa, пожалуйста, прости меня, — это уже не похоже на крик, лишь на скулеж. Эймонд прижимается к нему пахом, чтобы было проще поддерживать. На секунды рыдания Люцериса затихают, они оба понимают, что Эймонд возбужден не на шутку. Он не помнит, когда в последний раз так заводился. Да наверное, этого и не было. Но Эймонду достаточно одного глаза, чтобы кое-что заметить. Ширинка Люка топорщиться, как и его. Может, не так уверенно, но выделяется. Эймонд срочно скользит правой рукой в его брюки, одной левой ему достаточно для фиксации. — Kepa, пожалуйста… — Люцерис рыдает, как последняя блядь. И точно также течет. Эймонд чувствует рукой его горячую эрекцию, истекающую естественной смазкой. Эймонд снова склоняется к его уху и кусает за него, а потом проводит языком вдоль блядкой сережки. — Так вот ты какой, taoba, — он удовлетворенно выдыхает. — Тебе нравится чувствовать, что я убиваю тебя? Я могу продолжить тебя душить, и в зале станет два трупа. Я могу размозжить твою тупую башку о гроб, и мне ничего не будет. Знаешь, почему? Потому что твой главный защитник тут лежит. После тебя я расправлюсь с Рейнирой, с Деймоном, со всеми, кто будет мне мешать. Но сначала я причиню тебе такую боль, что твое маленькое шлюховатое тело не выдержит. — Эймонд, — Люк делает передышку и продолжает. — Я сделаю всё, что ты хочешь, пожалуйста… Пожалуйста, давай уйдем отсюда… Поднимемся наверх, и ты трахнешь меня, как захочешь… Пожалуйста, kepa. — Не указывай мне, — Эймонд произносит это и кусает его в шею так, что после точно останется синяк. Слезы капают на тело Визериса, стоны Люк давит внутри, дергается, но Эймонд не намерен отступать. Потом, когда племянник приползет к нему, потому что не сможет от этого отказаться, Эймонд сделает ему еще больнее. А пока нужно быть осторожным. Кто-угодно может решить проститься с покойным ублюдком. — Эймонд, — сорванным голосом просит Люк. Эймонд сильно сжимает его возбужденный член и приспускает дорогие брюки вместе с бельем. Задница у Люцериса действительно идеальная: упругая, сочная, с легким незаметным пушком, белая, которую никогда не касался солнечный свет. Эймонд с удовольствием ударяет по ней, но с еще большим — впился бы зубами. — Стой смирно. Держись руками здесь. Я убью тебя, если будешь орать, — Эймонд отпускает его запястья, указывая на плотную стенку гроба. Люк больше не нависает над мертвым, но его присутствие они оба чувствуют. Люцерис выполняет всё без малейшего сопротивления. У Эймонда нет ни смазки, не презервативов, в дом родителей он это никогда не брал, но сейчас и не нужно. Он хочет сделать Люку так больно, чтобы он отключился, но выжил. Лишь для того, чтобы Эймонд мог продолжить. Он проникает в него сразу двумя пальцами, Люк кусает собственную руку, чтобы не орать. Эймонд в восторге. — Шлюхам, вроде тебя, растяжка не положена, — шепчет он и толкает пальцы глубже. Люк изо всех сил пытается расслабиться, но Эймонд видит, что у него не выходит. Это волшебное чувство. — Терпи, taoba. Если будешь хорошей девочкой, я не убью тебя сразу. — Да, да, пожалуйста… Эймонд, — Люк стонет от удовольствия, и Эймонду это не нравится. Он растягивает его быстро, грубо, не церемонится. Племянник слишком умело расслабляет мышцы, и это вызывает у Эймонда дикую ревность. Он уничтожит всех, для кого Люк делал это раньше. Он добавляет третий палец и замедляется, чтобы сбить племянника с толку. — Я столько лет мечтал, чтобы это случилось, — признается он. — Мечтал, ты будешь визжать, когда увидишь меня. Что ты сделаешь всё, чтобы угодить мне, чтобы я не тронул тебя. Ты продашь мне всё, что-угодно, лишь бы не испытывать боль и не чувствовать смерть. Я возьму это, а потом буду мучить тебя сутками. Слушать твои крики и пить твою кровь. А в конце убью, растворю в кислоте и вылью в океан. Так бы ты предпочел быть похороненным, а, сын моря? — Эймонд, — Люцерис снова рыдает. Довольный вызванным эффектом, Эймонд вынимает пальцы. Он поворачивает голову Люка свободной рукой, чтобы видеть его заплаканное лицо в момент, когда он входит в него. — Блять, узко, — вырывается само собой. Эймонд не собирался говорить ему комплименты. — Ты же не хранил свою целку для меня, верно? Я убью всех, кто трогал тебя здесь до меня. Никто, кроме меня, больше не посмеет прикоснуться к тебе, taoba. Смазки не хватает, слюна мгновенно высохла. Эймонд выходит, проводит несколько раз по истекающему члену Люка, собирая смазку, и гладит свой. Он видит, что порвал Люцериса, и от этого становится еще лучше. Он никогда не забудет этот день, как и тот, когда Эймонд лишился глаза. Толчки медленные, глубокие, болезненные для обоих, но остановиться уже невозможно. Эймонд чувствует, как Люцерис кончает, не прикоснувшись к себе, портит пол белой лужицей. Он кончает следом глубоко внутри него, и резко выходит, заставляя мышцы буквально кричать. Эймонд отстраняется от него и резко застегивает штаны. Повязка осталась на месте, только волосы немного растрепались. Он закуривает прямо здесь. Люцерис оглядывается потерянным взглядом и медленно сползает вниз к основанию гроба. Он пытается вытереть сперму штаниной. Эймонд идет к неубранному шведскому столу и кидает сверху кучу салфеток. Люк раздавлен, испуган, сломлен и это прекрасно. Удостоверившись, что следы уничтожены, Эймонд кидает окурок в мусорку с грязными салфетками и дожидается, пока они быстро истлеют. — Помоги мне… встать, — вдруг слышит он от Люка. Тот протягивает руки вперед, когда заканчивает вытирать щеки. Эймонд хмыкает и подходит. Если кто-то увидит Люцериса Велариона таким заплаканным, то они поймут, кто больше всех любил дедушку. — Дыши. Тебе надо в душ, попить воды и поесть что-то теплое. Иди к себе в комнату, я распоряжусь, тебе принесут, — Эймонд успевает сказать прежде, чем подумать. Мозг привык заботиться о своей семье. После панической атаки у Хелейны её надо обнимать, говорить нежные приятные слова и не тревожить. Эйгону помогает только крепкий куриный холодный бульон от похмелья, ничего другого предлагать нельзя. Маме понравится, если помолиться вместе с ней. Дейрон в восторге от новой литературы и когда его слушают. Эймонд не хочет считать Люцериса своей семьей. Не хочет о нем заботиться. Но он уже пообещал. Люк смотрит на него с испуганной надеждой. Эймонд закатывает глаз и толкает его в сторону выхода. — Сам дойдешь.