Моросентябрь/Мороктябрь 2023-2024

Захария ибн Фадлан был высокого росту, полный и нежный, как плотно свёрнутая бумажная роза. Его манера говорить, его длинные одежды из насыщенной, всегда как бы тяжёлой от влаги ткани говорили о его цветке как о той розе, на чьих лепестках растут слова Корана — нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммада, пророка его. Так казалось, пока он оставался за ширмой в виде запаха и тени — потому что лицо своё он облекал толстым слоем белил, закрашивая губы и срезая волоски с бровей, чтобы поверх набелённого рта нарисовать красной тушью маленький рот в виде мухи, и вместо бровей изобразить запятые, делая свой мужской образ распухшим и кокетливо удивлённым, как большая маска Но. В уши он вдевал пахучие, намеренно окислённые медные серьги, пальцы перекусывал кольцами в виде золотых беседок на спинах слонов, а штаны его были так широки, что, казалось, он носил юбку. Полнота и огромный рост вливались в его изящество, как в реку, завершая сложную геометрию подвижного, цепкого, изнеженного тела. Бесформенность его одежд, тяга к оттенкам красного, украшения и косметика, наносимая ежедневно, наталкивала случайного наблюдателя на едва заметный, но насыщенный презрением прищур. Говорили, он скопец или педераст, а, быть может, и то, и другое, и холодный яд, спрятанный под его янтарным языком, одним казался подтверждением этих подозрений, а другим — опровержением, так как одутловатая маска, носимая им с первого появления в городе, маска, в которой он сошёл с поезда, не имела общих черт с женским украшающим рисованием, а была как бы профессиональным атрибутом, схожим с инструментами часовщика или проспиртованными ногтями хирурга. Но что за дело он исполнял в этом причудливом гриме? Никто не сомневался, что гость Каиных — не архитектор вовсе, или не только тот, кем представляется. Хотя бы потому что он слишком часто лгал. Знатоки находили в его персидском едва заметный акцент, под которым прятался иной, никому не знакомый язык, но гость называл себя персиянином. Он говорил, что неграмотен, но, не таясь, выписывал себе такие книги, которые пришлись бы по уму разве что близнецам Каиным, добывал какие-то рукописи, промасленные и тяжёлые, словно трубы архангелов, и без стеснения в гласных декламировал на древнееврейском стихи собственного сочинения. Юлия пыталась узнать о российском прошлом Захарии ибн Фадлана, который якобы приехал из Столицы по рекомендации семейного друга Лиличей, но не обнаружила ни этого товарища, ни того, кто слышал имя персидского архитектора из Османской империи. Единственной, кто вышел на связь, оказалась вдова адмирала Блока, некая Дарья, которая упомянула следующий случай: больше тридцати лет назад она, будучи проездом где-то в средней Азии, остановилась на постоялом дворе и проиграла старику с лютней из панциря белой черепахи свой пол. Дарья Блок, несмотря на регалии своего мужа, считалась человеком ненадёжным в том, что казалось воспроизведения воспоминаний. Но лютня из панциря в ветхих слоях её причудливого почерка и слов, похожих на хлопья пепла, показалась Юлии неслучайной. Она поделилась итогом своих изысканий с Петром, Пётр поведал Виктории, Виктория — Нине, а через Виктора информация дошла до Андрея и впиталась в землю. Похитителем пола адмиральской жены его не сочли, но обнаруженное подтверждение лжи укрепило к чужаку недоверие. Ускользание позвоночной рыбы, выпускающей слизь, проступало в поведении гостя, имя отлущивалось от него, как белковая паутина от тугого тела миксины. На первых чертежах Собора он начал терять доверие триумвирата. А названный Захария ибн Фадлан словно бы ничего не замечал. В затенённом зале Горнов, за ширмой из белой бумаги по субботам он играл на лютне из панциря белой черепахи, перебирая струны изящными пальцами в расписных футлярах для ногтей. В такие вечера он надевал японское женское платье из многих тканей, платье со свободным рукавом и скрипучей от собственного обилия вышивкой, взбивал и напудривал волосы в высокую причёску, украшенную шпилькой с янтарным ястребом. Исполинский, величественный, насмешливый в своей показной женственности, он сознавал презрение гадов у своих ног и в то же время оставался осиян сумеречным, турмалиновым цветом ночной княгини. Нина благоволила ему — и этого было достаточно. Пётр помнил первый вечер их встречи, когда гостиная, уставленная зеркалами, тянущая в тошноту бесчисленными отражениями пёстрых ковров, затихла не только в себе, но и во всех серебряных мирах за стёклами. Двери распахнулись, и дом вплыло огромное существо, пропитанное шафраном, напомаженное и украшенное золотом, пурпуром, прозрачным шёлком... В нежных руках существа был костяной веер тонкой резьбы, в высоко подбитых пудрой волосах переливался серебряный ястреб со смоляным сердцем, а мочки ушей оттягивали не серьги, а перезвон стеклянных бусин в струящейся оправе. Существо поклонилось с тяжёлым изяществом, как олень, носящий в рогах созвездия, скрыло в рукаве веер и выплеснула из карминового рта густые, тёмные слова с красной искрой, имеющие аромат переспелых вишен. — Славен город, озарённый плодородием винограда, как солнцем; в этом сухом краю я не встретил лоз, но столкнулся с счастием более прекрасным, чем то, какое зреет на кончиках звёзд. Кто-то в глубине зала зааплодировал, но тут же стих. Виктор поднёс к лицу Нины круглое двухстороннее зеркальце с костяной ручкой и закрыл её глаза половиной стекла, сам уткнувшись в платок. По всем рядам лица сворачивались, как кровь, люди сохли, корчились и сжимали веки. Это был мужчина, накрашенный, жеманный, но с определённым устройством голосовых связок и крупным кадыком, бегающим по ребристой арке трахеи вверх и вниз, как встревоженный взгляд. Мужчина с маской из пудры мягко полупоклонился зеркалам и тронул тёмные волосы золотыми ногтями, изящными, как веер. Его невидящий крохотный взгляд двигался с расторопностью неумелой швеи. — Значит, ты — называемый Захария? Не слишком ли хорошо это благородное имя для такой туши? Он замирает, огромный, как лошадь, изящный даже в неловкости, и нарисованный рот его улыбается, намертво скрывая настоящие губы, сфинктеральные, морщинистые, презрительно сжавшиеся под крыльями алой бабочки. Оборачивается через резкий жест, как бы крутанувшись на каблуках, благостно, как Будда, улыбается ненастоящим ртом и ненастоящими бровями, безмятежный, безупречный, страшный... И когда называемый Захария упирается в нож, в острые, как две стороны лезвия, лица, когда смаргивает первичную вспышку зрительного нерва, перетянутого излишним сходством — становится ясным обилие зеркал и отвёрнутые к стёклам лица, взгляд, выложенный, как зубной протез в стакан, на изнанку века. Потому что, улыбаясь, называемый Захария склоняется к лезвию, к бесшовной и бледной ткани его ножен, и тело его тянется, тянется, тянется, запредельное, как змея, пугающее, как гидроцефалия, и неизъяснимое, как имя Бога — тело, которое достойно называться Заир. В зеркалах ниткой слюны длилось изнеженное алое тело, проглатываемое зрением с натугой, свойственной поеданию живой рыбы. Он подавался к Стаматиным шеей, клейкой и мягкой, как тянучка амэ, сладкой, как разваренный крахмал, и улыбающееся белое лицо сидело на карей шее плоским наростом, как если бы подлинное лицо Заира уходило корнями в глубину тела, под слои одежд, густых, словно ил. Щёлкающее разрастание костной ткани замерло в упоре о рукопожатие – Пётр вытянул навстречу называемому Захарией свою твёрдую узкую руку, и он молча остановился, точно был железом, укусившим камень на пике размаха. Пётр же начал говорить быстро и ловко, как будто замазывал извёсткой опасную трещину: – Прости мне жёсткость первых слов, достойный. Я беспокоен, и нрав толкает меня на насмешку быстрее, чем на приветствие. Отнесись к моей брани как к мошке, окружающей плод… – Да, – отозвался Андрей, и называемый Захария дёрнулся к нему от Петра, как рыба, словно услышал голос внутри зеркала. – Мы выросли без отца, а брат мой молод и несдержан. Я не успел обучить его должному почтению перед старшими. Мы приносим извинения, достойный, и обещаем сохранить улыбки в ножнах до тех пор, пока не изведаем сути твоих свершений. Названный Захария откинулся назад с резкостью хлыстового повреждения и расхохотался, вынув из ярких губ плотный, китовый гребень желтоватых зубов. Слюна его пахла августом и созреванием вишен. Люди в зале постепенно отделялись от зеркал, боязливо, словно улитки, приоткрывающие плоские клапаны ракушки и протягивающие мягкое тело в переменчивый воздух. Нина вручила Виктору зеркало, молочное от дыхания – поверх испарины виднелись буквы, прочерченные кончиком ногтя. Она торжественно улыбалась и готова была аплодировать. Называемый Захария пожал руку сначала Андрею, а потом, не убирая в рукав зубовной улыбки, отпихнул его же протянутую ладонь и обратился к Петру. Кожа его была сухой и горячей, а металлические украшения казались вспотевшими. Андрей хлопнул Петра по спине и послал называемому Захария улыбку, похожую на свист. Братья были одеты в чёрные пиджаки одинакового покроя, с зеркальной вышивкой на лацканах и груди, а короткие волосы Андрея были уложены в подражание длинной причёске Петра. Не снимая со рта веселья, Пётр отволок Андрея за вазу на высоком постаменте, в угол между двух зеркал, и пустил руку ему в затылок, сжав в кулаке часть прядей, как тугую уздечку. – Почтению братца обучить не успел, да, сиротинушка? Андрей раскрыл улыбку, как нож. – А я и не просил себя выгораживать. Думаешь, эта нафабренная особь нам отомстит? Не бойся, я украду у него шпильку, и он сам зачахнет от горя. Пётр дёрнул его за волосы с такой силой, что у Андрея клацнули зубы. – Ближайший год нам с ним работать, идиот! Здоровое соперничество, пробормотал Андрей, но Пётр уже стремительно погружался в зеркала.