Это - чертов скотный двор

— Так, прогон! А потом на сцену! Шнеллер, шнеллер! — командовала коза, влетев из коридора. Девушки разлетесь по гримерке, как конфетти, все время что-то поправляли, докрашивали и долакировывали, хотя выглядели и без того блестяще. В «Пиканте» царил привычный, можно даже сказать, рутинный хаос перед выступлением. Зал сегодня занимали крупные рогатые шишки, дорого отмуслявившие, чтобы отпраздновать юбилей самого старого. Бычары, амбалы каких поискать, скрипели тугими мышцами в узких дорогих пиджаках, пахли потом, приторными мужскими духами и выпивкой. У многих пряжка ремня глубоко врезалась в пышный, округлый живот, и без того стянутый накрахмаленными рубашками и жилетами. Свет переливался, играли эстрадные хиты для старперов, а в руках то и дело летали бокалы с подмороженным шампанским, хрустящим на зубах сладкими пузырьками. Карик занес с черного входа входа бидоны, и как мог с перевязанными руками, выгрузил на тележку. — Их разве 12? Я вижу один лишний, — раздался рядом высокий голосок. Дашута. Она встретилась с ним холодным взглядом из-под пушистой чёлки. — Хз, мне сказали... фухх...просто выгрузить... А ты чего не на сцене? — отдышавшись, спросил он. Дашута расправила хрупкие плечи. — Я — администратор. — Но ты же репетируешь со всеми, я видел! — затупил Карик. — Если кто-то уйдет на больничный, — холодно улыбнулась птичка, — я должна суметь подменить. Да и спрос на каждую из нас разный. Смотри, сегодня дива Евлампия — потому что зал полон быков. Романтическая программа из славянских мотивов и литературно-музыкальных номеров эпохи империи. И действительно: больше десятка пар глаз пожирали глазами глубокое декольте Лампы, пока ее томный, терпкий альт как дымка окутывал зал романсом. — А я — куропатка, — гордо улыбнулась Дашута. Такие сюда резко заходят. — Аа, куропатка? — понимающе закивал волк, — так вот почему ты такая маленькая и пло... — Я Марфе Романовне все расскажу, — зашипела на него птица. — А че такова? Я же ниче не сказал! Он досадливо отвел уши, догадавшись, что девчонка обиделась. — Не дуйся, ну пж. Раз ты тут все знаешь, скажи, че это? Ну, в бидонах. — Там молоко, — все еще дуясь, ответила Даша. Толстосумы этим балуются, что пьют фермерское молоко своего вида. Как это вообще не... не кажется им противоестественным! Ничего себе. Интересно, а фермерское чем отличается от того, что они пили с кофе на перевязке? Или там тоже было... То есть, прям молоко-молоко, настоящее, коровье? Карик сглотнул, подумав, что теплая сладкая жидкость появлялась не сама собой, в надаивалась и мягких грудей коров, таких как, может, черно-белая Лампа или сливочно-рыжая добрая Фрося. Как оно пенится и шипит, вытекая из набухших сосков, стекая по груди вниз к животу белесыми струйками, одежда пачкается и намокает, и наверное, вместе с ней намокает… - Ты что, оглох? – Дашута тряхнула его за плечо, вырывая из мыслей. Карик, будто со сна, резко дернулся, ссутулился, машинально стягивая край кофты книзу. - Че? - Ничего! Мне пора по делам, догрузи уже несчастные бидоны и не попадайся на глаза гостям. Не забудь тележку откатить ко входу. Карик проводил глазами сверстницу, все еще как под наркозом. Мысли о доступности чьего-то грудного молока его не на шутку его взбудоражили. Он не заметил, как низ живота потянуло снова, чуть настойчивее. - Блять, нет… не смей… - пробормотал волчок, еще сильнее одергивая худак. И так уже стояк не понятно, на что… Он покрутился вокруг бидонов, утащил тележку, куда было велено, повздыхал, почесался. Заглянул в пустую гримерку и под лестницу, где как у зайчика-волшебника Хейри Поттера из волшебной саги, находилась его кладовка. Она напрямик соединялась с комнатой Марфы, что очень было очень кстати для ее контролирующей натуры. Погулял по подсобке, откуда впервые проник в кабаре. Но все это время он мысленно возвращался к бидонам. Молоко – это что-то вкусном, что-то на материнском, а своей мамы он не помнил. Тем более, в такой суете он совсем забыл сцапать что-нибудь из холодильника… Пустой желудок откликнулся заунывным урчанием. Карик выглянул из-за угла, наблюдая за бидонами. Из всей массы исчезли едва ли три-четыре, хотя гулянка шла уже несколько часов. Может, свистнуть один? Пыхая и матюкаясь, он, перепрыгивая два шага, полетел в подсобку, надеясь, что оттуда сможет куда-нибудь незаметно утянуть пустую тару. Волчук навострил уши: далеко ли карающая госпожа-коза? Вроде не слышно. Он втянул в себя первые несколько глотков жадно, даже не разбирая вкуса, облизнул нос и снова прислушался. Потом снова нырнул мордой в молоко, на этот раз, смакуя его вкус: нежный, чуть солоноватый, как ириска, и сливочно-жирный. Видимо, это имелось ввиду, когда по телику в рекламе магазинов для толстосумов говорили «парное». Молоко затекало по подбородку вниз, под худи и щекотало живот, брызгалось от шумного хлюпанья до самых ушей. Осилив полбидона, он утер щеки рукавом и звучно рыгнул. Молоко, зараза, вкусное, но почувствовав тяжесть в желудке, Карик беспокойно приподнял край кофты, остерегаясь, что надуется молока так, что от глаз Марфы скрыть не получится. Но живот выпирал лишь чуть-чуть, в приличном диапазоне сытости. Карик похлопал себя у пупка, довольно хмыкая. Кажется, происходящее начинало ему нравиться. Худи легло на стол. Волчок сделал еще несколько глотков, осушив жестянку примерно на две трети; его остановило неожиданное зябкое прикосновение чего-то снизу. Он удивленно выдохнул. Снизу, задевая холодный жестяной стол, уже прилично выпирал его залитый молоком живот. Холодно, но приятно. Он потерся еще немного, закусив губу. Живот был как у беременной самки, полный желудок свежего молока приносил свое сонные ощущения. - Фу, хорни… Мелкий дрочер, вот ты кто. Самому с себя не мерзко, инцел? – приговаривая, смахнул белые вязкие капли с животика волчонок. Получалось снова до жути приятно, будто он сам ласкает себя. Он попробовал медленнее, как бы успокаивая кишки, касаясь кожи ладошками, пальцами коготками. - Уфф… пх..ха-ах… - вдохи переходили в стоны. Огромный… жирный, неповоротливый дрочер… Мгхх… И вор… Уурррп! Он закрыл глаза, представив тот раз с Марфой, когда он... когда это случилось. Он замедлялся, пощипывая свои раздутые бока, прислушиваясь к ощущениям. Чем ниже он ласкал себя, тем становилось теплее, все жарче книзу, под самым пупком покалывало и вспыхивало. Он пытался вспомнить, где касалась его госпожа, доводя до исступления своими маршрутами, и чем больше он думал об этом, тем сильнее наслаждался своим размером. Дыхание прервалось, когда нечаянно он задел когтем особо чувствительное местечко. Плоть его напряженно билась о треники, животик казался таким податливым… Его ласки прервал гогот быков снаружи: все уже расходились, праздник кончился. Волк зашуганно убрал руки от живота и влез в холодную кофту, пристыженно, почти с ужасом думая, что он сейчас делал. — Это ненормально блять, это… Не хватало еще, чтобы мне самому нравилось это. Он выскочил из подсобки как ошпаренный, вздымая худак, чтобы как-то скрыть, чем он занимался наедине с бидоном в подсобке. Бидон… точно, блядский БИДОН! Он оставил его на столе, на видном месте. Нужно скорее вернуться, или… - А, волк! – путь ему преградила свинка Тата. Там Марфа сказала, чтоб ты живо разгреб зал! Жирные бычины так пировали, что хрюкнули нам один стол, теперь нужно вынести осколки, там столько осколков, оооой! – заговорщицки затрепала она. - А..ага, да, сейчас! – кинул Карик и скорее скрылся в полутьме зала, опасаясь, что хрюшка учует исходящий от него аромат молока. - Шизоид какой-то, - еле донеслось ему вслед. В совершенной панике он закинул останки мебели и битого стекла в мусоропровод, подмёл все и расставил диванчики, невольно зажмурившись, приметив кожаного монстра с предыдущей его пытки. Уже добравшись до каморки, чуть ои не пригинаясь, он свернулся клубком на матрасе, стараясь как можно скорее уснуть. Как будто коза спящего его пощадит. Но даже задремать мешал целый ряд причин: возбужденность, тревожность и вздутый живот, уж очень не некстати начавший дискомфортно урчать еще в зале. Поерзав на своей подстилке, Карик сжал свое пузо, надавливая внутрь: там все ходило ходуном, как будто пузырилось. Бульканье становилось все громче, пока не начало отдавать в нос икотой. - Ик! блять да... Ик! че это за херня!