Чёрный рай

Минги — белая тень. Он тянет свой хвост по каменному дворцовому полу. Он устал всё знать и быть окружённым людьми, которые вечно что-то от него хотят и подмазываются, подбираются ближе и ближе, надеясь, что он поделится с ними своими тайнами. Он показывал своего волка, но потом силы иссякли; в такие моменты складывается ощущение, что он ни на что не способен. Тогда он посылает человека к Чон Юнхо, и тот спустя время возвращается с коротким письмом. Их все Минги бережно собирает, и хотя коллекционированием это назовёт только больной, так даже лучше. Минги больной, потому что последнее письмо до сих пор держит во внутреннем кармане; в своём ответе Юнхо просил прийти к нему в белом. Шуршание надушенной бумаги до сих пор звучит в ушах. «Мой милый Минги, ты ведь свободен вечером после третьего собрания ассамблеи? С восходом луны я перейду на второй этаж, в наше привычное место. Хочу поцеловать белого мотылька». Минги еле дышал, представляя, как окажется в этом привычном месте. Оно похоже на логово, и он соврёт, если скажет, что сам не прикладывал руку к обстановке: покрасить рогатые черепа в чёрный и повесить на стены, окружив места квадратными рамками, было его идеей. И чучела ворон поставить под стеклянные колпаки — тоже. Юнхо нравится возвращаться в эти покои снова и снова, и в момент оргазма его лицо там пачкается бликами от свеч, и от него невозможно оторвать взгляд. Минги надеется, что Юнхо ни с кем, кроме него, не проводит там время. Похоже, ему понравился цвет, которого теперь у Минги волосы — белые, как снег. Ёсан умеет работать с волосами, ничего не скажешь — как только Минги становится нечего делать и хочется перемен, он идёт к нему, и в этот раз Ёсан подрезал волосы сзади, оставив остальную длину такой же, и предложил, ко всему прочему, сделаться белым ангелом. И теперь, направляясь к Юнхо, Минги оделся в белое, — но внутри он по-прежнему накрепко чёрный. Тень, как её не одевай, остаётся тенью. Стиль привычен: это всё ещё воротник, такой пышный, что его Минги видит даже не опуская глаз, и обилие цепей и украшений, холодящих его с ног до головы, — просто белое вместо чёрного. Кое-где из-под кружева виднеется чернильная паутина татуировок. На втором этаже дворца тихо и голова кружится от обилия свечей. Чем ближе Минги к нужной двери, тем менее реальным кажется всё вокруг. Трудно поверить, что стены их грузного замка держатся на тонких колоннах, — тут уже и присутствие смерти ощущать начинаешь, и пол под ногами исчезает словно. Готика растворяет материальность в пространстве. Минги ускоряет шаг и вскоре распахивает двери в нужные покои, где обычно горит лишь пара-тройка подсвечников. У кровати в полутьме видно неподвижную спину; Минги останавливается, тихо закрывая двери за собой, и некоторое время просто смотрит вперёд. Он наконец здесь; снова. За спиной видно прозрачную ленту дыма, лезущую, перекручиваясь, к потолку. — Ты мотылёк сегодня? Это, конечно, Юнхо. Он зажигает табачную трубку, чтобы и здесь дышать стало нечем, поворачивается, и Минги, продолжая стоять у двери, встречает его удивлённо-нежную улыбку. Он держит длинный мундштук, благодаря которому можно курить, не поднося каждый раз руку, и Минги хочется быть трубкой — пройти прямо-прямо по пальцам, целуя их, а потом чуть изогнуться и войти в рот. Ногти Юнхо отблёскивают звёздами, но их сложно рассмотреть отсюда; Юнхо оглядывает Минги, довольно прищурив глаза. — Ты прелестный. Проходи, не стой. Так Минги оказывается рядом с ним. У Юнхо та же цель, что у этого места — заворожить, убедить в том, что всё нереально и они — просто дым, а мира нет. Не видно ни карт, ни крестов, ни пентаклей, но ясно ощущается присутствие потустороннего. Возможно, чувства Минги — и есть потустороннее. Он косится на зеркало в чёрной раме, пожирающей стекло, и видит своё пальто с королевскими пуговицами, под которым прячутся подрагивающие плечи. Комната в отражении превращается в геометрический ад из-за трещин, а Юнхо сидит, сложив ногу на ногу, и медленно глотает дым. Он смотрит на Минги так, словно тот — его последняя несгоревшая мечта. — Я бы не сказал, что сегодня меня нужно утешать, но такому мотылёчку, — он манит рукой, заставляя подойти ближе, — дам себя облететь. Минги вздрагивает, когда чужая рука касается и обнимает его; Юнхо откладывает трубку, чтобы притянуть его к себе, — но он стряхивает руку и падает на колени. — Нет, я писал… — голос у него глухой, непонятный сегодня, и слова выходят невнятно, напоминая, что предел есть у всех — даже у таких волков, как он. Юнхо выдыхает через распахнутые губы и садится дальше на кровати, оставляя белого мотылька между коленями. — Я пришёл, потому что хочу утешения у вас. — У меня-я? Минги любит это — момент, когда у его Юнхо загораются глаза. Он перманентно говорит ему «вы», чтобы случайно не запнуться, когда они будут на людях, и не выдать их, потому что Юнхо советник королевы, а он — глава ассамблеи; сколько бы не работал, всегда будет ниже. Юнхо волен заниматься чем хочет, пока его не вызовут в тронный зал, а Минги доверяют сотни людей, и от его слов зависит судьба действующих и будущих законов. И всё же они нашли общую точку — навязчивую мысль о связях смерти и жизни, которая в конце концов объединила их и ещё часть знати в некоторого рода общество. Именно периоду, когда Минги был более задумчивым чем обычно — и более молодым, — чтобы оказаться на уютных ужинах с Ёсаном, Сонхва и другими и нанести на кожу пелену чернильной паутины, он должен быть благодарен, потому что в какой-то момент к ним присоединился Юнхо. Минги забрал его первый поцелуй, и это было невероятно давно, но он всё ещё считает Юнхо воплощением изящества. Таким же таинственным, хотя теперь они знают друг о друге едва ли не всё. Таинственность — это не о том, сколько тебе известно о человеке. Слово Юнхо весит больше, пусть он и редко является на созывы ассамблеи. Он нечасто пользуется своими привилегиями; с королевой даже, а с остальными — тем более. Он из тех, кого Минги особенно приятно затыкать, но сегодня он здесь не за этим. Всё это время он высасывал из Юнхо его восхитительную спокойную нежность и распоряжался ей, но пришла пора устать. Поэтому Минги кивает, подняв подбородок, чтобы лучше разглядеть чужое лицо. Юнхо наклоняется и медленно поднимает брови: — Я зря готовился к твоему приходу? — Нет! Нет, я... — тут же пытается возразить Минги, потому что в чужом голосе сквозило недовольство. Но Юнхо ведь и правда если готовился сегодня, то зря — Минги собирается попросить оторвать себе крылья. Он шёл сюда с твёрдыми намерениями и представлял, что ответит Юнхо на предложение поменяться. Тот тихо смеётся и накрывает своей руку Минги, лежащую на колене. Царапает, заставляя опустить глаза. Снова увидеть ногти, отблёскивающие сталью. — Что это, кстати? — осторожно спрашивает Минги, накрывая один из ногтей пальцем, чтобы познакомиться с деталями. — Ой! Юнхо цапает его палец своими. — Ёсан сделал. А ты не договорил, — вкрадчиво. Минги встречается с его взглядом и не узнаёт Юнхо. Неужели у него на лице написано — «покажи мне всё властительное, что у тебя есть, и опусти меня до своего слуги?» Минги высвобождает палец, оставляя руку на чужом колене, и начинает изливать душу: — Я устал быть главным, — он не подозревал до этого, что ковёр здесь настолько жёсткий. Колени протестуют, но глаза Юнхо обещают многое. — Я давно привык к ответственности, но… невозможно уже. За последнюю неделю — четыре чрезвычайных созыва. Минги укладывает голову на чужом бедре и захватывает его рукой. Хоть он и хотел рассказать Юнхо в красках, что бы он сделал в зале заседаний, если б мог, — но нетерпение одолевает, облизывая внутренности горьким пламенем. — Ты отлично справлялся; я слышал, что обсуждение поправок сильно продвинулось с тех пор, как ты вернулся из Северного королевства и присоединился к собраниям. Я уверен, осталось недолго, и все фракции останутся довольны, — Юнхо поглаживает по волосам, убирая руку Минги от себя и сжимая её; объёмные ногти давят на кожу. Минги, не обращая внимания на это, резко вскидывает голову и подносит руку к шее, показывая, как его скребёт раздражение. — Эти фракции у меня уже вот здесь, чёрт бы их побрал, — он получает в ответ медленные кивки понимания. По комнате гуляет дым из трубки, путаясь в воздушной чёрной тюли, который тут и там висит паутиной. — Всё время им невесть чего хочется, да? Какие неприятные типы, — Юнхо спокойно соглашается. Скалистый берег, залитый дождями, который остаётся одинаково спокойным, на чём бы к нему не приплыть — потрёпанном после пиратов баркасе или роскошном паруснике. Это он. Видя, что он остаётся невозмутимым, Минги рассыпается внутри, хотя виду не подаёт; он надеялся, что так всё и будет, и теперь чувствует сладкое предвкушение мурашками. Почему он вспомнил именно о Юнхо, когда вечные обязанности ему осточертели, — не нашёл Сонхва или ещё кого-нибудь, до кого не пришлось бы волочиться через весь дворец? Никто из членов их странного тёмного коллектива и бровью бы не повёл, узнай о том, что Минги ночевал не у себя; ревность — дело других мест, но точно не этого. Несмотря на то, что все интимные свидания у знати устраиваются тайно, а в люди, держась за руки, выходят только молодожёны — и то, лишь если хотят, чтобы их обсмеяли, — внутренняя жизнь двора всё-таки гораздо сложнее, чем может показаться, и напоминает толстенные любовные романы, где все романтические линии переплетены между собой. Все ждут всех в своих спальнях, исключая только тех, кто превращает ночные встречи в сплетни. Нужно отгонять от себя напряжение как-то, правда? Почему Минги всегда оказывается здесь, с Юнхо, когда дело касается контроля и ответственности — когда члены совета бесят, как сегодня, но хочется выесть кому-то глотку; когда ярость дрожит в пальцах и хочет пригвоздить кого-нибудь к любой твёрдой поверхности. У Минги в голове едва ли есть связный ответ на этот вопрос, но душа своими тёмными когтями тянется к нему, потому что Юнхо всегда умело направляет его, хотя прежде только принимал ласки. У Минги не осталось сил демонстрировать силу; и теперь ему интересно, во что превратится Юнхо, если позволить ему всё. Рука Минги заменяется чужой, и сдавливающие шею пальцы интригуют. Хочется больше; хочется попробовать если не оказаться, то хотя бы приблизиться к той душной убийственной эйфории, про которую всегда говорил Юнхо, когда приходил в себя на этих чёрных покрывалах. Минги прикрывает глаза, соглашаясь. Изо рта выдохом вырываются слова, похожие на: — Да, вот так. Я хочу так. Спасибо, что увесился серебром сегодня. Мне очень нравится смотреть. — Напрашиваешься, чтобы я тебе тоже сказал что-нибудь? — удивлённо улыбается Юнхо. Но он сжимает руку на шее и поглаживает по щеке второй, и Минги тает в улыбке под ним, почти высовывает язык, чтобы получить больше этой благости, лишающей воздуха. Он кивает, и Юнхо, уже опустившись к его лицу для первого поцелуя за долгое время, останавливается. — Ты очаровательно светишься; не знаю, чем отбеливают эту одежду, что этот белый такой разный везде, что на улице, что в залах с большими окнами — не смотри так на меня, я тебя уже в этом видел. Я хожу за тобой, как навязчивый поклонник, о да! — и здесь твой белый цвет говорит: «Испачкай». Свечи у меня, что ли, такие? Поскорее бы снять это с тебя. Юнхо любуется воздушным воротником, будто своим питомцем, и, проведя пальцем по губам Минги, наконец целует неторопливо, сосредоточенно, словно успел подзабыть, каково это — блаженное тепло второго языка вокруг своего и пока ненавязчивые прикосновения к затылку, шее, вискам. Поднимаясь за рукой, Минги улыбается их поцелую и упирается в чужие колени. Недовольно шипит еле слышно, когда его отодвигают. — Ты не голоден? — Юнхо кивает головой в сторону полупустого блюда, принесённого из кухонь два часа назад, — но Минги качает головой. Он хочет поскорее приступить к делу и узнать, как его тело будет реагировать, когда Юнхо возьмёт власть над ним. — А я — да. Он почти смеётся, оставляя на шее Минги красные следы, и снова захватывает губы. Теперь уже крепче; глубже, словно смелея. Минги чувствует, как мурашки бегут по телу — прямо как когда играет гимн или песня, которую он любил давным-давно. Он тянется к Юнхо, насколько может, стоя на коленях, и посасывает чужие губы, как привык, но не тянет руки, чтобы начать сдирать чёрное кружево с горячего тела. Сегодня он пришёл лишиться своих мотыльковых крыльев, отдать себя; вид Юнхо, глядящего на него сверху, уже делает с ним невообразимые вещи, а когда он вновь касается взглядом запястья, сверкающего от колец и ногтей, ему становится дурно, слишком хорошо. За одним движением пальца Минги заползает на кровать и устраивается рядом, чтобы чувствовать тепло и вдыхать запах — смесь косметических уксусов и, конечно, курительного табака. Минги чарующе медленно опускают на чёрное вышитое покрывало и… он остаётся, чувствуя, что за эти полминуты покроется ледяной коркой. Это непривычно — ждать вот так, изучая никогда не зажигаемую люстру. Юнхо согнулся, чтобы дотянуться до ящиков резного комода, и смотреть, что он там ищет, не хочется. Хотя всё знакомо, на самом деле; смазку Минги приносил с собой, а места всего остального Юнхо подсказывал шёпотом, подгадывая моменты, когда уползать от него хотелось меньше всего. Но он всегда знает, что будет лучше под настроение ночи; доверять Юнхо очень выгодно. — Раздевайся, крылатый цветочек, — звучит из него, когда он оборачивается с полупустым пузырьком в руках. Пальто уже давно висит чёрным привидением на вешалке; распахнув жилет, Минги мучает пальцы мелкими пуговицами рубашки. Язык Юнхо оказывается на груди, как только между ними пропадают волны гладкой белой ткани. До манжет Минги добраться не успевает, и на запястьях остаётся их узор из серебряных нитей, прикрытый пуговицами; рубашка мнётся, сбиваясь под спину, пока Минги безостановочно ёрзает. Тяжёлые ожерелья тревожат холодом, и когда ладонь Юнхо следует по груди, путаясь с ними, Минги раскрывает рот. У сосков словно завязывается узлами прут, которые Юнхо поддевает, опускаясь, языком, смешивая все чувства в неясную кашу. Он чувствует дёргающиеся пальцы Минги в волосах и продолжает царапать за ухом. Когда Минги кончает запись своих рваных выдохов, переставая думать, и пытается приобнять Юнхо, вжать в себя, тот отодвигается не без труда и показывает на лице чистое ехидство. — Ты хочешь, чтобы весь двор узнал, чем мы заняты? Это, конечно, льстит — что я так успешен, но мне раньше удавалось держать себя в руках с тобой, так что и ты соизволь, а? Это правда: Юнхо всегда тихий, всегда. С ним можно не беспокоиться о приличиях, о том, как подобает в ночное время вести себя людям формальных отношений. Но теперь нужно помнить и быть осторожным; Минги сложно. Он не знал, каково это — видеть столько внимания к себе. И не чьего-то! — а того, кто, если не кривить душой, больше всего угоден сердцу. Минги не замечает, как вновь начинает хныкать, и треклятый холод металла оказывается у его губ. — Займи рот, ладно? — мурлыкает Юнхо, и Минги готов поклясться, что видел на нём улыбку за секунду до того, как он опять опустил голову. Но Юнхо не могло понравиться мучить его, он здесь из исключительно нежных чувств, как и всегда. Наверняка показалось. Минги посасывает фаланги, пока объёмный узор на ногтях задевает нёбо, и потихоньку улетает, становится не здесь. Придерживая под локтем руку, сладко раздвигающую его губы пальцами, он чертит рисунки на плечах Юнхо второй. Эти плечи напряжены, и Минги вряд ли замечал раньше, что они совсем не мягкие, в отличие от характера советника. Когда Юнхо расслабляет руку на его лице — потому что опускается над пахом и уже кое-как дотягивается до его лица — и целует у пояса брюк, игнорируя горячее возбуждение, Минги освобождает рот и нетерпеливо зовёт его, напрягая бёдра от предвкушения. Юнхо поднимается, теряя игривое выражение и делаясь серьёзным. — Мне казалось, я научен понятно объяснять. Или ты специально, м? — Минги дёргает головой в стороны и выдыхает, когда Юнхо — вот он уже точно специально — раздвигает ноги и нащупывает бугорок, постепенно опускающий пояс белых брюк, — сначала осторожно, всей ладонью, но потом надавливая большим пальцем. Минги в панике. Из него рвётся столько всего, и рот пуст; он тянет руки к Юнхо на своём паху, и тот снова обращает на него твёрдый взгляд. Руки поднимаются от Минги и опираются на кровать у его боков; советник опускается, чтобы их выдохи достигали друг друга. — Ты ведь знаешь, тишина в этом замке ценится очень высоко, — эту угрожающую сторону Юнхо наверняка показывает наследникам соседних королевств, приезжающих сюда за дочерьми королевы. Он не стражник, его дело — слово, и за годы на службе во дворце Юнхо научился хорошо дружить со своим языком. Минги хочется сказать: «Да, я вас понял» — и самому затянуть на себе петлю, хотя знает все эти уловки, потому что тем же пользуется сам. В зале заседаний ещё никому не удалось обставить его; но Юнхо совсем другой. Магический. Всё ещё таинственный в темноте. — Только не говори, что ты не специально, — хмыкает советник. Он заглядывает наверх, за голову Минги, куда ему неохота поворачиваться, и улыбается как-то хитро, неестественно для себя. Снова. — Привстань на секунду… Минги подчиняется, и из-под его спины в одно движение вылезает рубашка, обжигая кожу шёлком. Юнхо тянет за неё наверх, поднимая чужие запястья, на которых так и остались рукава, — к изголовью?.. — но останавливается, слыша внезапный треск. — А! — только и успевает выдохнуть Минги. — Осторо- — Да я попрошу нашить тебе новых, ангел. Сколько захочешь. Он, тем не менее, вглядывается в ткань, и его лицо всё ещё излучает спокойствие, словно ничего не происходит, пока Минги теряется от неизвестности и ждёт её. — Не вижу, где порвалось, — наконец заключает Юнхо и нетерпеливо бросает рубашку, оставляя Минги с нелепо поднятыми руками, чтобы переключиться на его брюки и вытянуть жёсткий пояс. Не расстёгивая манжет, он обвязывает им белые запястья и затягивает узел, чтобы оставить их у резного изголовья. Минги хватает каждое движение тела над собой, раскрыв глаза, и этот его взгляд получает от Юнхо только снисходительную улыбку. — Так ведь будет лучше, да? Не согласиться нельзя — а то Минги неизвестно что ждёт. По правде говоря, теперь, когда он чувствует власть Юнхо над собой совершенно явно — никто из его партнёров-придворных не склонен к подобным выдумкам, чему Минги, вообще-то, только рад, — к ногам течёт жар. Советник королевы действительно единственный человек, которому он позволил бы такое. Он сидит у Минги на груди, не двигаясь после того, как привязал его, и ровно дышит, глядя на него с довольным видом. Минги пробует негромко: — Мне жарко под вашей одеждой, господин советник. — Я не буду раздеваться, — тот скрещивает руки на груди, словно ребёнок, но улыбается украдкой. Минги этого не понимает, ему не смешно. Он видит чужое возбуждение в чёрных брюках, и коснуться его было бы делом секунды, если б не чёртов узел. Неужели Юнхо из такой позы не собирается занять его рот чем-то, кроме пальцев? Мысль о том, что, если соберётся, Минги не останется другого выбора, кроме как сосать, суёт его головой в котёл с кипятком — хотя и без того очень жарко. Юнхо разглядывает его лицо и задевает уши, наверняка уже красные от таких райских приготовлений, и наконец удовлетворятся. — Ох, ну ладно. Уговорил. Минги поднимается внимательным взглядом к его лицу, но не успевает ответить, потому что Юнхо падает на него снова; он горячий и занимает своими чёрными плечами всё свободное пространство. Минги никогда не задумывался о том, как ощущаются такие быстрые поцелуи повсюду, — а теперь это словно его клюют со всех сторон, и он не знает, как увернуться от зубов и ногтей, только слышит — «Тише, Минги». Одна ладонь Юнхо может греть половину его живота и сомкнуться со второй, лежащей на противоположном боку; Минги не может отказать себе в удовольствии нового громкого вздоха, за которые получает шлепки. Ноги облизывает холодом, когда одежды на нём, кроме рубашки, не остаётся, хотя в покоях довольно тепло из-за того, что они двое здесь. Минги замирает, предвосхищая чужое тепло в себе; он давно знает, как это работает, и Юнхо вряд ли оставит его не помеченным изнутри, но почему-то всё ещё не спешит раздеваться. Масло разносится ароматами по комнате, топясь у Юнхо в тёплых пальцах, чтобы затем протянуться у Минги между ног; он более чем готов к этому. Он ждал этой ночи всю неделю, но в этот конкретный момент его сковывает от мысли о том, что он теперь перед Юнхо в таком виде — и не может даже закрыть лицо рукой, чтоб собрать в неё то ли стыд, то ли какое другое чувство. — Смотри на меня, мотылёк, — почти капризно звучит голосом Юнхо, когда он замечает тяжело откинутую голову. Это странное прозвище — он наверняка просто наткнулся на мотылька в каком-нибудь стихотворении и назвать так Минги тоже было просто его маленьким капризом — буквально заставляет дрожать, словно из-за поднявшегося ветра крылья Минги не могут нести его ровно. Когда они видятся здесь, вдали от чужих глаз, он сам… не говорит ничего подобного. Никаких прозвищ, это не для него; «Юнхо-щи», или «Господин советник», или «Юнхо» — а об остальном говорят его действия. Но Юнхо остаётся таким же приторно-нежным даже сейчас. И в его игры по-прежнему хочется играть. Всегда. Когда он облизывается, оглядывая чужой раскрытый зад перед собой, Минги знает, что заработал в этой игре как минимум одно очко. — Где ты взял эту прелесть? — выдыхает Юнхо через улыбку. — Уже не от Ёсана, — этот уворот для Минги — тяжеленная мозговая работа сейчас. В ответ слышится приглушённый смешок — Юнхо опускается туда, где Минги уже не может достать взглядом, и мокрое прикосновение языка под мошонкой едва не вскидывает ему ноги, сгибая в коленях. Юнхо облизывает вокруг блестящей пробки и захватывает зубами, уставившись носом в кожу, которая жаждет его; не знает его до конца, как оказалось. Да кто вообще знал, что Юнхо может быть таким? Он вертит пробку в руках, выскальзывающую, рассматривает аквамариновый камушек, который под свечами приобретает невозможные цвета — чем не повод для аллегории, а? — и затем обводит языком, слизывая масло, давно растаявшее от тепла. Прямо у Минги перед лицом! Он не может перестать смотреть — да и не смеет, вообще-то, — и, когда Юнхо выдыхает ему в рот, Минги хватается губами, приподнимаясь, но ловит только воздух; Юнхо отстраняется, выронив вмиг наскучившую пробку и погрузив пальцы в белые пряди, чтобы несильно сжать. Минги ломает брови в недоумении и беспомощности и снова слышит о милом мотыльке — но какой он к чёрту милый? Он просто хочет близости и спокойно умереть на этой кровати. — Юнхо, разденьтесь. Мой узор должен коснуться вашего, — он двигает языком во рту и с трудом понимает, то ли вообще сказал; он чувствует, как угловатые ветки, волны и солнца с тысячей глаз жгутся на нём чёрной краской, но Юнхо отодвигается, еле заметно надувая губы. — Плохо просишь. — Что?.. «А что слышал», — читается во взгляде; Юнхо отстраняется дальше, оставляя от своего дыхания только намёк, а потом и вовсе отпуская. Минги пытается его остановить пятками и крутится по простыням, так что те начинают намокать, впитывая отчаяние. — Ну же, мотылёк, — Юнхо дразнит проклятыми белыми ногтями, царапая по бедру медленно-медленно, так, чтобы поднять в Минги всё, что у него когда-то было, и новое — тяжёлые повороты головы и звенящие мурашки от крохотных выступов маникюра. — Тебе нравится, иначе ты не пришёл бы ко мне, так? Уверен, ты знаешь, как меня просить. Перед глазами опять распускаются чёрные цветы — Юнхо проходит рукой по члену, и она не скользит без масла, касается шершаво, соединяя их тепло. А советник смотрит выжидающе, и Минги спустя несколько секунд замечает, что его рука замерла на верхней застёгнутой пуговице. — Хватит, перестаньте, — надрывно выдыхает Минги. — Я так ничего вам не скажу, — без дразнящих прикосновений и постукиваний становится проще; грудь поднимается от глубокого вдоха. — Я терпеть не могу думать о том, как и когда нам друг друга касаться, чтобы никто не увидел и не услышал, хотя и так все знают. Мне просто хочется показать вам… как вы мне дороги. Возможно, только это он и постесняется сказать при всех в зале с большим чёрным столом, где собираются те из знати, кто принимает смерть и доверяет ей; те, кто согласился нанести на тело рисунки, воспевающие её. Все эти люди умны и приятны в общении и никогда не откажут Минги, — но Юнхо понимает его лучше всего. Что-то, чему ещё не найдено объяснение, позволяет ему хорошо чувствовать Минги и знать, чего он хочет, — прямо как сейчас. Юнхо глотает его слова, собирает пальцы у основания бедра так крепко, словно пережимает рану; Минги где-то далеко отвечает себе, что следы от этого серебряного оружия на пальцах останутся надолго. Огоньки свеч размываются из-за слезинок на краях глаз, и Юнхо отлично справился с тем, чтобы найти новое, придать Минги новый смысл, полюбезничать с его вечным страхом потерять власть и своё слово. Его слова о нежности остаются неизменными: — Я хочу быть с вами всегда. И разденьтесь, Юнхо, мне нужно ваше тело. Хотя может быть, не только о нежности. Минги выпускает из глаз всю тьму, которая в нём есть, надеясь, что в ней, словно в космической пропасти, можно будет забыться. Чужие пальцы застыли на верхней пуговице, отблёскивающей металлом, — он только теперь это замечает, ненадолго выбираясь из-под наваждения. Юнхо кивает одним подбородком, давая понять, что и этого ему недостаточно. Как хорошо, что Минги умеет говорить, — иначе были б ему уши мёртвого осла, а не благосклонность советника королевы. Собирая остатки самообладания и ощущая щекотку по ноге, он говорит «пожалуйста». А когда Юнхо оказывается лицом у его лица, очевидно, ожидая ещё чего-то, он выдыхает, добавляя с трудом: — Г-хосподин… советник. Тогда поощрительный поцелуй оказывается где-то на боку, а Минги вскоре замирает от неожиданного напряжения внутри. Наблюдая за лицом Юнхо, он пропустил завораживающую картину распускающейся рубашки, но теперь, когда советник проверяет, точно ли он готов, — это ведь не какой-то пустяк вроде созыва ассамблеи, — Минги вновь возвращается из тумана и чувствует, как шнурок натирает кожу от его непроизвольных движений. Кажется, Юнхо совсем зациклился на этих формальных обращениях. Минги чувствует холодные ногти и сжимается вокруг них — с его реакции тут же снимают пробу: — А, да. Согласен, — Юнхо кривит рот в секундной извинительной улыбке, словно до этого не понимал, что делает, — лучше не усердствовать ими. И Минги снова в абсолютной безопасности, если не будет тянуть на себя руки; Юнхо садится ближе, закрывая собой свет и надевая Минги на голову сетку из запаха масляных духов с одежды и кожи, едва остывшей после ванны с душистой водой. Он наконец чувствует чужое тепло внутри и видит едва видимые линии чернил, идущие из-за спины по бокам. На спине Юнхо — ангелы под ночными месяцами и бабочки с глазами-безднами на крыльях; Минги наизусть выучил их вид, потому что рассматривал столько раз, но теперь невозможность дотронуться до этих линий заставляет желать Юнхо ещё ближе. Он входит плавно, и масло, плавясь между ними, едва ли пахнет чем-то — это хорошо, иначе Минги точно бы умер, почуяв этот запах в каком-нибудь другом месте. Юнхо всегда здесь, мокрый от пота или засыпанный цветочными лепестками, желающий близости или отдающий её почти грубым образом, как сейчас, он всегда такой только здесь, в этом мрачном крыле дворца, чтобы ни торжественный свет тронного зала, ни сады не возвращали к мыслям об их встречах в ненужные моменты. В нужные Минги уж успевает подумать об этом — собрать воспоминания и развлечься с самим собой, когда вокруг никого нет. О сегодняшнем лице Юнхо и его руках, тащащихся по телу, будет приятно вспоминать всю оставшуюся жизнь. Минги вздрагивает каждый раз, когда он касается члена словно невзначай; он уже выучил, что Юнхо ничего не делает просто так, но сейчас остаётся только подчиниться, и до чего ж это приятно. Минги чувствует пальцы на подбородке, и это его путает; он кусал губы, боясь, что его кто-нибудь услышит, только чтобы Юнхо снова начал его за что-то бранить? Он поглаживает большим пальцем по челюсти, цепляя щёку всё ещё холодным ногтем, пока Минги пытается куда-то деть свои глаза, призвать что-нибудь, что закроет их вместо собственных ладоней. — Что-то не так? Скажи, — но Юнхо находит его взгляд своим, мгновенно успокаивая. Минги видит табачный дым, стелящийся по потолку, и до него медленно доходит, что странные ужимки и попытки привыкнуть к ощущениям, своей интенсивностью просто сбивающим с толку, Юнхо принял за дискомфорт. — Продолжайте, Юнхо, — он кладёт взгляд на чужие руки и почти визжит от отчаяния, потому что не может коснуться по-настоящему; бессилие, в которое Юнхо обернул его, воспользовавшись одним жалким шнурком, греет кровь в теле. — Я просто… это всё так непривычно для меня, и, возможно, я реагирую не так, как вы знаете? — он тянется к чужому лицу, когда Юнхо вновь нависает над ним, вставляя пальцы под шеей, и смотрит прямо в глаза, и воздух между ними плавится, заставляя задыхаться. — Продолжайте; прошу вас. Кончик носа делается влажным от прикосновения губ, и Юнхо снова начинает двигаться в нём, всё-таки замедляясь немного. — А разве ты всегда был только сверху, мотылёк? — Да..? — у Минги не выходит регулировать тон, и выходит вопрос; лицо Юнхо бликует удивлением, а значит, он понял правильно. И он улыбается так, что Минги становится почти страшно — но он из тех, кто всегда заглянет за угол, всегда откроет дверь, за которой раздаётся необъяснимое, и спустится в тёмный подвал. Густой туман, улыбающийся, как Юнхо, будет для него лучшим укрытием. Глубокие толчки выбивают из него воздух; Юнхо чуть сдвигается, меняя угол, и Минги вот-вот разорвётся от жара, не находящего выхода. Он мог бы заскулить — чего очень хочется сделать, — попросить потрогать себя, но тогда где останется его выдержка, которой он мог хвастаться, когда ласкал других? Ему кажется, что он готов кончить, когда снова увидит палец на своём соске, но конец этому всё не приходит, и Минги тонет, переставая понимать где лежит, когда и почему. — Ты отлично справляешься, Минги-я, — негромкий голос падает на кожу шершавым прикосновением. — Бесноватый. Ты должен был сказать, — и поцелуи остаются каплями раскалённого металла на вздымающейся груди, — а то я уже думал взять подсвечник и напоить тебя воском, если бы ты продолжил шуметь. Воском… напоить? Минги слышал от Ёсана про сомнительные игры с воском, которые Юнхо любит, — но сам такого он не пробовал ни с кем, тем более с Юнхо. С Юнхо — тем более. — И тогда до завтра я бы не дожил, — выдыхает он; глухие смешки звучат откуда-то снизу, но когда Юнхо вновь поднимается, Минги опять уставляет глаза наверх, ничего не видя. Вернее, нет; он видит — руки Юнхо своими бёдрами. Завтра он полюбит скрывать от слуг следы на них, а сейчас ему всё равно, потому что он не может думать. — Мотылёк, — звучит предупреждающее от Юнхо, и Минги обращает на него взгляд мгновенно, словно к нему всю жизнь обращались так просто; назови его Юнхо любой букашкой, и он ей станет на самом деле. — Веди себя тихо, помнишь? Я постараюсь мягко и медленно. «О-о, к чему притворяться? — это не поможет. Медленно и мягко с вами невозможно», — мелькает в голове, но остаётся неозвученным; Минги следит неотрывно за чужой рукой, которая тянется занять место на его члене и двигаться в ритм выдохам и движениям бёдер. — Нет, госп- Юнхо, — Минги собирается на кровати в сгусток молочной пены; он точно растечётся сразу от пары прикосновений, и Юнхо резко вдыхает носом от того, что в нём становится слишком тесно, и скрип кровати с бесконечными завитками на изголовье постепенно растворяется в скулящих звуках. — Я не могу, господин Юнхо! Если вы… продолжите, я… Мгх, я разочарую вас. Нет, не надо так- — Да брось… давай, мой милый, — Юнхо слизывает с губ его нетерпеливое «ну!» и подглаживает по животу. В деле подстрекательства ему нет равных. — Ты всё это время старался быть тихим, и у тебя неплохо получалось. Ты ведь не хочешь, чтобы я отправил тебя в твои покои в таком состоянии? Минги уверенно мотает головой. — Я хочу спать с вами, господин советник, — и всё-таки ничего не может сделать с тем, что смотреть на Юнхо снизу вверх ощущается по-другому; с тем, что чужая рука на члене ощущается так правильно, хотя его уже практически лихорадит и хочется ругаться. Он тянет на себя руки, зажимая голову между локтями, и не чувствует кожаный пояс, впивающийся в запястья, и чужие ногти, сжимающие бедро. Язык касается мокрых пальцев, которые Юнхо вовремя подвёл, и никто не узнает о том, что они сегодня ночью делали здесь. Мычание Минги не уходит дальше дверей и отлично доводит Юнхо — низкое, растрясающее каменные стены, — заставляя кончить через несколько толчков, оставаясь глубоко в Минги. Они с трудом вдыхают отравленный воздух и, кажется, объединяются, входя вместе в какой-то другой мир. Сколько времени проходит прежде, чем находятся силы встать и вытереться, неясно — но потом они одеваются в покрывало и гасят свечи, наполняя комнату лунными призраками. — Господин советник, признайтесь честно, — говорит Минги, лениво перекатываясь к Юнхо через некоторое время. Созерцание картин на стенах в маленьких рамках совсем не помогает уснуть, и он уверен, что Юнхо ещё не спит тоже. — Вы садист? — Что ты говоришь такое, конечно нет, — отзывается тот, улыбаясь, и из-за этого сложно понять, говорит ли он правду. — Я очень люблю тебя; но ты ведь понимаешь, что знание о том, где и с кем мы были, не должно попасть к страже и разным вредным лицам — не буду портить нам настроение, перечисляя их, да? — Вы вообще видели стражу в этом крыле когда-нибудь? — Да, — Минги тут же переводит на него глаза опять, тщетно пытаясь что-то высмотреть в темноте, куда луна уже не достаёт. — Когда собачка младшей принцессы убежала, утащив в зубах неподписанный пакт. Стража искала её повсюду, в том числе и здесь. По голосу слышно, что советник улыбается во весь рот; они оба помнят, как в тот день весь дворец на ушах стоял, — но в остальное время в этой части замка до жути тихо. — Не дуйся, милый Минги! — Юнхо сжимает его лицо в руках и целует в каждую щёку. — Радуйся, что я не принц — тогда ты бы вообще до меня не добрался. — Да уж… Спасибо и на том тогда. Советник довольно вздыхает и снова ложится рядом, касаясь носом скулы, но продолжает смотреть. Его трубка потухла, и ночь вошла в свои права — она заслуживает трона более, чем король. Почувствовав дыхание Минги на коже, ровное и тихое после долгого наслаждения, Юнхо довольно заключает: — Хорошо поработали, — их руки сцепляются вместе под покрывалом, и слышно, как Минги хмыкает. — На такую работу я бы хоть каждый день — если освободите от ассамблеи. — На жалованье не рассчитывай! Я с хлеба на воду перебиваюсь тут, если ты не заметил, — фыркает советник; Минги чувствует, как он, шурша пальцами, заправляет ему прядь за ухо. — Да ничего, — он улыбается, двигаясь ближе, и чужая ладонь уже обнимает его лицо. До чего же прекрасно быть с Юнхо! — Я немного устал, но если подождёте немного, сможем продолжить. Ваше удовольствие — лучшее жалованье. — О-о, ну уж нет. Никаких продолжений — сейчас, тем более, тут хоть глаз коли. Юнхо смеётся почему-то. Ладно, может быть, Минги потом как-нибудь скажет о том, что не шутил. Капризный нежный советник быстро засыпает у его плеча, и его ногти всё ещё холодят серебром, а тело горит от любви к миру и смерти. Они написали новый абзац в общей книге с чёрными страницами, и пока Минги думает, как можно было бы его озаглавить, к нему тоже приходит сон. Последняя идея, которая приходит к нему в голову прежде, чем он забывает обо всём этом, — «рай».