До корней в грязи.

Белка снова рылась в его вещах. Не как вор, а как ребёнок, который ищет игрушку в чужом шкафу, не понимая, что там ничего для неё нет. Курильщик сидел на своей койке, закатывая рукава чёрной водолазки, когда заметил, что она тянет его старую, стёртую на локтях тетрадь. — Не трогай, — сказал он ровно, без угрозы. — Я просто посмотрю! — Белка дёрнула тетрадь, словно проверяя его терпение. Он встал. Спокойно, но достаточно, чтобы она отступила к двери. — Не трогай. Поняла? Она сжала губы, глаза заблестели. — Почему тебе всегда нужно всё контролировать? Ты думаешь, ты кто? Отец? Опекун? Он не ответил. Просто протянул руку, забирая тетрадь. Белка дёрнула плечами, не выдержав его взгляда. — Я не просила тебя заботиться, понял? У меня есть друзья! — крикнула она, задевая локтем пустую чашку, которая упала и покатилась под стол. Её глаза блеснули — не злостью, а страхом, который она пыталась спрятать за шумом. — Я не твоя проблема! — выкрикнула она и вылетела из комнаты, хлопнув дверью так, что старая рама задребезжала. Тишина вернулась так же быстро, как она исчезла. Курильщик посмотрел на дверь, на дрожащую в щели полоску света, и только тогда выдохнул. Он поднял чашку, поставил на место, точно по центру стола, и аккуратно закрыл тетрадь. У него была привычка не бегать за теми, кто уходит. Коридор Серого Дома. Глухая ночь. Белка сидела на полу у холодной стены, прижимая к груди колени, тихо всхлипывая. Воздух пах пылью и мокрым деревом, капала труба, где-то хлопала дверь. Её плечи мелко дрожали, и она не заметила, как рядом остановились шаги. — Ну чего ты тут? — ленивый, слегка насмешливый голос. Белка подняла голову. Перед ней стояла Рыжая. У Рыжей были мягкие, струящиеся волосы цвета меди, тёплые, будто солнце осталось в них даже в этом сумраке. От неё пахло клубничным лосьоном и лёгким дымом, а глаза цвета зелёного стекла смотрели прямо, цепко, как у кошки. Красота у неё была вызывающая, как витрина, где выставляют что-то дорогое, но хрупкое. Рыжая наклонилась, провела пальцем по щеке Белки, стирая слёзы. — Плачешь? Хочешь, чтобы все слышали? Белка всхлипнула и мотнула головой. — Прости… — только и смогла сказать она. — Глупая, — усмехнулась Рыжая. — Лучше иди к нам. За спиной Рыжей стояли Тень, Ключ, и Сорока. Тень стояла, скрестив руки, молчаливая, с опущенными глазами, будто её здесь и не было, но от её присутствия веяло холодом. Ключ была рыжей, коротко остриженной, с насмешливой улыбкой и цепкими глазами, она всегда что-то вертела в руках — кольцо, булавку, заколку. Сорока — высокая, худощавая, с длинными руками, вечно крутила на пальце шнурок и всматривалась в лица, будто искала, где можно что-то стащить. Ключ фыркнула: — Зачем она тебе, Рыжая? Сама посмотри, сидит, как щенок, слюни пускает. Рыжая перевела взгляд на Ключ, медленно, внимательно. Ключ замолкла, отвела глаза. — У нас сегодня «ночь сказок». Только для девочек. Мы читаем, рассказываем, играем, делаем волосы, едим сладости. Хочешь? Белка посмотрела на Рыжую с такой надеждой, что почти пискнула, не удержав дрожащий вздох. Её глаза округлились, щеки окрасились красным. Сорока смерила её взглядом, поджимая губы, и от этого взгляда у Белки по спине пробежал холодок. Она поняла: её оценивают. Взвешивают. Принимают решение. Рыжая мягко провела рукой по её волосам: — Я жду тебя. У комнаты напротив старого душа, после отбоя. Она улыбнулась, чуть склонила голову и ушла, оставив за собой шлейф запаха клубники и дыма, а Ключ тихо хихикнула, уходя следом. Белка осталась сидеть, утирая слёзы ладонями, но теперь в груди у неё билось странное, острое чувство — будто она наконец кому-то нужна. Курильщик сидел за старым, поцарапанным столом, глухо клацая по клавишам ноутбука. Экран светился бледно-голубым, отражаясь в его глазах, делая взгляд отстранённым, холодным. За окном шуршал дождь. Дверь хлопнула, в комнату влетела Белка, босая, волосы растрёпаны, глаза блестят. — Слышишь?! — выпалила она, хватая воздух ртом. — Она позвала меня! Рыжая! Ты знаешь, кто такая Рыжая?! Она самая крутая в Доме, все её уважают, она красивая, умная, она может всех построить одним взглядом! И она позвала меня! Курильщик не поднял глаз, продолжая печатать. — Угу. — Ты слышишь вообще?! — Белка хлопнула дверью, как бы подчеркивая, что она здесь, настоящая, живая. — Да-да, — сказал он, не меняя интонации. Белка подошла ближе, заглядывая ему в лицо, пытаясь поймать его взгляд. — У меня теперь есть подруга. Ты вообще понимаешь, как это важно? Она сказала, что я классная, что она меня ждёт! Она сказала, что мы похожи! Ты вообще понимаешь, что это значит? Курильщик медленно кивнул, не отрываясь от экрана. — Угу. Молодец. Белка замерла, её плечи дёрнулись. Внутри неё что-то зашипело. Она ждала, что он скажет больше. Что улыбнётся. Что хотя бы поднимет глаза. Скажет: «Она тебе не пара». Скажет: «Ты слишком наивная». Скажет хоть что-то. А он не говорил. Только «угу». — Ты идиот, — выплюнула она, голос дрогнул. — Ты ничего не понимаешь! Курильщик, наконец, поднял взгляд, спокойно, без эмоций. — Да. Он вернулся к печати. Этого было достаточно, чтобы Белка почувствовала, как внутри неё что-то рвётся от злости и стыда. Как он смеет так спокойно смотреть? Как он может не злиться? Не ревновать? Не бояться, что она уйдёт? Она метнулась к его столу, схватила с полки его медаль. Ту самую, тяжёлую, золотую, с исцарапанными краями, которая всегда висела рядом с его кроватью. Она даже не знала, за что он её получил, но знала, что это важно. Белка сжала медаль в руке, чувствуя, как холод металла прожигает ладонь. — Я ухожу, — сказала она, дерзко, слишком громко. И выбежала, хлопнув дверью, оставив Курильщика в голубом свете экрана, с тихим щелчком клавиш и дождём за окном. Белка выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь так, что треснула старая краска на косяке. Она остановилась в тёмном коридоре, задыхаясь от злости, стыда и какой-то щемящей радости. Сжала в ладони медаль Курильщика. Тяжёлая, холодная, она словно тянула руку вниз, оставляя красный след на коже. Металл пах старым железом и чем-то горьким. Она провела пальцем по исцарапанным краям, поцарапалась, но не отпустила. На миг Белке захотелось унести эту медаль навсегда. Держать её у сердца, чтобы напомнить ему, что она есть. Чтобы он наконец заметил. Но она зажмурилась и прогнала эту мысль. Рыжая ждёт её. В голове всплыл образ: Рыжая, стоящая в коридоре, с мягкими рыжими волосами, которые пахнут клубничным лосьоном и дымом. Глаза зелёные, как стекло бутылки, взгляд ленивый, но глубокий. Улыбка, как у хищницы, которая умеет любить. И тепло, от которого хотелось плакать и смеяться сразу. Она сказала, что Белка классная. Что она ждёт её. Белка прижала медаль к груди, почувствовав, как дрожит её тело, как в горле поднимается ком. Она вдохнула, утирая рукой мокрые щеки. После Рыжей всё, что было для Белки важным, вдруг стало меньше. Её старые интересы — рисовать в блокноте, коллекционировать фантики, слушать музыку по ночам — казались детскими. Мелкими. Глупыми. Ведь теперь есть Рыжая. И её мир, где каждый взгляд значил больше, чем слова, где за простым «приходи» скрывалось обещание, что она не будет одна. Она подняла глаза, глубоко вдохнула пыльный воздух Серого Дома и пошла по коридору, крепко сжимая медаль. Каждая её ступня казалась тяжёлой, но в груди всё равно горел маленький огонь, который оставила Рыжая. Она шла к ней. И чувствовала, как прежняя Белка остаётся позади. Как в этой ночи её мир меняется. Как теперь она принадлежит чему-то большему. прижимая к груди медаль Курильщика, а в голове пульсировала одна мысль: Рыжая ждёт. Но за образом Рыжей постоянно вставал Лорд. Лорд, который когда-то въехал в Дом в кресле, с парализованными ногами, белым, как облако, с прозрачными, почти сияющими голубыми глазами. Его светлые волосы всегда были аккуратно зачесаны, рубашка — всегда белая, всегда выглаженная, как будто он сам был частью света, а не этого пыльного коридора. Сначала он не ходил. Но потом начал, медленно, шаг за шагом, опираясь на стены, как будто сам воздух помогал ему, как будто Дом отдал ему свои силы. И когда он впервые вошёл в столовую, почти никто не дышал. Даже старые половицы под ним не скрипели. И рядом с ним всегда была Рыжая. Её тёплая медная голова под его рукой, её ленивые, хищные глаза, её запах клубники и дыма. Когда она говорила, он останавливался и слушал. Всегда. Даже если весь Дом гудел от ссор, если кричали Псы, если Крысы шептались в коридорах, если Фазаны хохотали в углу. Лорд всегда слышал Рыжую. И почти весь Дом завидовал им. Завидовал так, что в груди щемило. Даже взрослые, даже те, кто делал вид, что их это не волнует. Белка мечтала о таком. Чтобы кто-то стоял рядом, слышал каждый её смешок, каждое слово. Чтобы кто-то поправлял ей рукав, чтобы кто-то смотрел на неё, и весь Дом видел это. Чтобы в комнате не нужно было кричать, чтобы быть услышанной. Чтобы не нужно было смешить, чтобы быть любимой. Чтобы достаточно было быть. Она представляла, как они с Рыжей будут сидеть на полу в её комнате, пить чай, смеяться. Как Рыжая, пахнущая клубникой и дымом, положит голову ей на плечо и скажет: «Ты одна из нас». И как Лорд заглянет в комнату, улыбнётся мягкой улыбкой и скажет: «Берегите её». И все в Доме поймут, что Белка теперь не одна. Она мечтала, что может быть когда-то Лорд посмотрит и на неё так же, как на Рыжую, и тогда весь Дом узнает, что она больше не лишняя. Она шла по коридору, крепче сжимая медаль Курильщика, которая резала ладонь, и в груди щемило от надежды и страха. Сегодня они проведут вместе ночь сказок. Сегодня она станет ближе к Рыжей. Сегодня она может стать частью того, чему завидовал весь Дом. И с этой надеждой Белка шла быстрее, слыша, как в её голове звенит: «Я хочу, чтобы меня слышали, как слышат её.» Запаха пыли, мокрых тряпок, старой краски и дешёвого мыла, которым насквозь пропахли коридоры Серого Дома после ужина. Белка шла, босая, держа в руке медаль Курильщика, и чувствовала, как металл остывает, оставляя холодный круг на тёплой коже. Шаги отдавались глухо, лампы под потолком мигали, и она видела своё отражение в грязных оконных стёклах — с растрёпанными волосами, с покрасневшими глазами, с этим упрямым лицом, которое почему-то так всех раздражает. И всё равно перед глазами вставала та столовая. Она тогда упала так, что грохот слышали все. Поднос отлетел, ложка звякнула, а суп расплескался по рубашке и полу. В ушах звенел смех. Она видела, как кто-то смеётся, закрывая рот рукой, как кто-то снимает на телефон, как кто-то шепчет: «Смотри, как она развалилась». И в тот момент она ненавидела всех. И себя за то, что не может встать. И тогда Рыжая просто встала. Подошла к ней. Протянула руку. А рядом встал Лорд, в своей чистой белой рубашке, с этими прозрачными глазами, с этими аккуратными руками, которые спокойно подняли поднос и ложку, отдали ей, как будто это было правильно. И смех стих. И люди опустили глаза. Белка тогда не плакала. Потому что Рыжая держала её за локоть. И Лорд смотрел на неё так, будто она не была ничтожеством. И теперь, когда она шла по коридору Серого Дома, она думала: Лучше бы Лорд был её соседом. Лучше бы Рыжая. Только не Курильщик. Курильщик, который вечно сидит в своей комнате с этим ноутбуком и чёрным кофе, с этим лицом, на котором никогда не видно ни страха, ни злости, ни даже раздражения. С этими руками, которые убирают каждую крошку, но не могут поднять человека. Если бы он тогда вышел в столовую, он бы хотя бы увидел, как она падала. Он бы хотя бы знал. Но он не вышел. Он никогда не выходит. Он даже не замечает, когда она плачет, сидя у двери, и думает, что тише уже не может. Он не защитит её, как Лорд. Он не подаст руку, как Рыжая. Он никогда не встанет за неё. И в груди у Белки медленно зажглось горячее, липкое чувство, от которого её руки дрожали. Ненависть. Курильщик ничего не сделал. Он даже не знает, за что его ненавидят. Он даже не знает, как однажды предал её, не выйдя в столовую. Белка сжала медаль Курильщика так сильно, что по ладони потекла тонкая красная полоска. Она остановилась у лестницы, подняла глаза к тёмному пролёту наверх, к комнате Рыжей, где её ждали. Там её ждёт Рыжая. Там будет тепло. Там будут слушать, даже если она говорит глупости. И шаг за шагом она пошла вверх, босые ступни шлёпали по холодным ступеням, и с каждым шагом она чувствовала, как злость сменяется решимостью. Она не будет ждать, пока кто-то вроде Курильщика заметит её. Она не будет молчать, пока её не услышат. Она возьмёт своё сама. Сегодня будет Ночь сказок. Сегодня она будет с Рыжей. Сегодня она впервые почувствует, что живёт. А Курильщик… Курильщик останется в своей комнате с ноутбуком и кофе, с пустым взглядом, с руками, которые ничего не могут, с этими длинными ресницами, за которые его можно ненавидеть. Белка подняла руку, посмотрела на медаль в крови на ладони и улыбнулась. Он даже не поймёт, что она взяла её не просто так. И пошла к Рыжей, к её теплу, к её клубничному запаху, к её смеху, к её миру, который не для таких, как Курильщик. Сегодня Белка не будет одна. После мрачных коридоров Серого Дома, после пыли и тряпичного запаха она наконец открыла дверь в комнату Рыжей. И в лицо ей хлынула холодная вода. С ведра, аккуратно поставленного на верх дверной коробки, вода ударила её по волосам, по лицу, по плечам, стекла за шиворот, обожгла холодом, забилась в уши. Она вздохнула, дернулась, захлебнулась, попятилась, капли забарабанили по полу. Звук плеска. Звук капель. Звук их смеха. В комнату проникал свет из гирлянд, из маленьких ламп, из открытого окна, пахло клубничным лосьоном, сладостью и лёгким дымом. Всё это смешалось с запахом мокрой пыли и её мокрых волос. И Белка, вся мокрая, с прилипшими к лицу волосами, подняла глаза. Рыжая стояла перед ней, ухмыляясь. С руками, воткнутыми в карманы, ленивой кошачьей осанкой и глазами, в которых плескалось веселье. Лорд стоял рядом. В белой рубашке, расправив плечи, с ледяным спокойствием, будто бы ничего не произошло, как будто ледяная вода не упала только что на неё. Его голубые глаза задержались на ней, скользнули дальше. И подруги Рыжей хохотали. Хохотали так, что сгибались, хлопали друг друга по плечам, кто-то даже просвистел сквозь зубы, кто-то сказал: – Ты видела её лицо? – Котёнок промок! – Такая наивная! – сказала та, что с кольцами в бровях, вытирая слёзы от смеха. И Белка поняла. Они сделали это специально. Это был их ритуал. Их шутка. Их проверка. Она стояла, вся мокрая, дрожа, и слышала, как с её волос и куртки стекает вода, капает на пол, добавляя к их смеху звук капель, как в казни. И Рыжая всё ещё улыбалась. И Лорд всё ещё стоял, как будто это его не касается, как будто так и должно быть. Белка сжала зубы. Наконец-то свет. Наконец-то она здесь. Наконец-то с ними. Но почему-то внутри было больно. После долгих шагов по пыльным коридорам, после сквозняков и запаха старых тряпок, после этих ступеней, которые скрипели под каждым её шагом, она наконец открыла дверь. И в лицо ей хлынула холодная вода. Ведро, аккуратно оставленное над дверью, опрокинулось ей на голову, вода ударила по волосам, стекла по лицу, за шиворот, по спине, обожгла кожу, забила дыхание. Она вскрикнула, дернулась, закашлялась, вода капала с подбородка, с ресниц. И тут же раздался смех. Громкий, визгливый, дребезжащий, как ложки, падающие на кафель. Смех подруг Рыжей, которые сгибались от хохота, хлопали друг друга по плечам, тыкали в неё пальцами. – Господи, посмотрите на неё! – Ты видела её рожу?! – Такая дура, даже ведро заметить не смогла! И среди них Рыжая стояла, ухмыляясь, губы изогнуты в ленивой улыбке, глаза сверкают, волосы падают на лицо. Лорд стоял рядом, в своей белой рубашке, спокойно, холодно, взгляд его был далёким, как будто он не здесь, как будто это не его касается. И Белка поняла. Это не проверка. Они просто хотели поиздеваться. Они смеялись над ней, потому что могли. И в этот момент что-то внутри Белки хрустнуло. Медаль Курильщика, которую она держала в руке, выскользнула из пальцев, упала на пол со звоном, параллельно их смеху. Громкий, чистый звон. Как крик. И в груди сжалось. Словно под ключицей щёлкнула метка, холодная, как железо. Что-то прорвалось. Гнев, которого она не знала. Сила, которой она не чувствовала. Она подняла глаза на Рыжую. И впервые закричала. Закричала во весь голос, так, что воздух содрогнулся, так, что комната оглохла. – ПОДОХНИ, СУКА, РЫЖАЯ!!! Она сама не поняла, откуда взялся этот голос, этот крик, это рычание, рвущиеся из горла. Рыжая замерла, глаза расширились, улыбка сползла, смех подруг оборвался. Белка, вся мокрая, дрожащая, подняла ведро, подошла к ошарашенной Рыжей и резко нахлобучила ведро ей на голову. Ведро гулко ударилось о скулы Рыжей, закрыв её лицо, заглушив её крик, заглушив всё вокруг. И Белка толкнула её, так, что Рыжая пошатнулась, врезалась в стол, ведро грохнуло, из-под него послышался глухой вскрик. И на мгновение тишина. Оглушающая тишина. Белка тяжело дышала, вода капала с её волос, по щекам текли слёзы, перемешиваясь с каплями воды, на полу лежала медаль Курильщика, сияя в свете гирлянд. И в первый раз в жизни она почувствовала себя настоящей. Грохот ведра. Звон разбитой кружки. Крик Белки, пронзивший комнату, как раскат грома. Белка развернулась и вышла, мокрая, дрожащая, оставляя за собой следы воды и резонанс крика в воздухе. Она не оглянулась. Комната замерла в тишине. Подруги Рыжей переглянулись, смех застрял в горле у каждой, превратившись в нервное покашливание. Кто-то сделал шаг назад, кто-то крепче сжал свои талисманы. Рыжая стояла, снимая ведро с головы. Волосы прилипли к щекам, глаза горели, дыхание сбивалось. Она поправила рыжие пряди, лицо было искажено злостью и… страхом, который она сама не успела распознать. Лорд шагнул к двери. Он шагнул быстро, плечи напряжены, руки дрогнули, когда он потянулся к ручке, готовый побежать за Белкой, как тогда, в столовке, когда поднимал её с пола. Но Рыжая схватила его за руку. Крепко, как стальной хомут, так, что его шаг застыл в воздухе. – Не надо, – прошептала она. Лорд посмотрел на неё, голубые глаза расширились от непонимания. Но Рыжая не отпускала. Она приложила руку к ключице, к месту, где метка вспыхнула жаром, и дрогнула, стиснув зубы. – У меня… метка болит. Она смотрела в коридор, куда исчезла Белка, и в этот миг, в этой вспышке боли под кожей, поняла. Когда её взгляд упал вниз, она увидела медаль, блестящую, одинокую, оставленную на мокром полу, как след, как ключ. Она медленно подняла её, сжимая в руке, чувствуя холод металла, который прожёг ей ладонь. И в этот миг Рыжая поняла: Белка была её истинной половинкой. Не Лорд, не другие, не тот, кто всегда слушал её молча. А та, что смогла закричать, что смогла ударить, что смогла разорвать смех и воздух. В глазах Рыжей мелькнул страх, растворяясь в странном, тихом восторге. Она впервые улыбнулась по-настоящему, глядя в пустой дверной проём, где только что исчезла Белка. --- А Белка шла. Шла по длинным, узким коридорам Серого Дома, где лампы моргали, а свет бился в лужах на полу, отражая её мокрые следы. Шла, держа руки сжатыми в кулаки, чувствуя, как холод воды перемешивается с горячими уколами под кожей, с пульсом в висках. Шла, и в груди у неё пульсировало: Подохни, сука, Рыжая. Подохни. Она шла, пока ноги не начали дрожать, а воздух не стал вязким. И где-то на лестничной площадке, цепляясь за ржавые перила, остановилась. Всё внутри было тяжёлым и тёплым, как железо на огне. Сначала было тихо. А потом она заплакала. Слёзы падали горячими каплями, смешиваясь с водой, стекая по щекам и подбородку. Они капали на пол, оставляя новые следы, стирая старые. И в этих слезах, в этом дрожащем теле, в этом рыдании Белка впервые почувствовала, что жива. Пусть и ненавидит себя за это.