Кровь на льду не стынет.

В Москву прибыли утром. Сразу после формальностей я наметил себе прямой путь до общаги, без присутствия посторонних лиц в лице Якова, а потому наврал, что хочу выполнить одно дело. Отабек, приехавший налегке, — свой багаж он отправил в Канаду, где последнее время жил и тренировался, — не замедлил присоединиться к моему обществу. В принципе, я был не против, тем более, рассчитывал ещё немного побеситься с его пофигизма. Вдвоём мы вышли в общий зал, к стойкам регистрации, и вместе направились к выходу. — Бек! Я здесь! Девка, выскочив из толпы встречающих, бросилась к нам. В руках цветы, на морде дурацкая улыбка. Я челюсть уронил на пол, когда она всей тушей налетела на казаха, едва ли не на шее у него повисла. — Бек! Наконец-то увиделись! Я, понимая, что лишний, потихоньку начал отступать: дескать, давайте, не стесняйтесь, можете прямо здесь… — Юра, подожди! Вот, познакомься! — Надо больно! Чувствуя, как душит ревность, развернулся и, едва не сшибая встречных, побежал к выходу. Ну их всех, лжецов, проживу один! В конце концов, у меня есть Кирюха! Точно! К нему и поеду. Злясь на весь мир и конкретно на одного человека, набрал номер. — Слышь, братан, у меня есть подарок, типа тебе. — От Виктора? — только спросил Кирюха. — Ага, говори, где встретимся, хочу отдать. Кирюха назвал один из ночных клубов, в спальном районе, куда временно устроился барменом, сговорившись встретиться через час. Я ещё тогда подумал, а чой-то днём, днём же такие заведения закрыты, а потом махнул рукой — чем быстрее я избавлюсь от навязанного дара, тем скорее забуду и Виктора, и Бека. При упоминании имени последнего я глубоко вздохнул. Может, зря я так? Девка — казашка, несомненно! Может, сестра или родственница, может, у неё с Беком просто дружба, как у меня с Кирюхой. Оглянувшись, я попытался найти их взглядом, но разве уследишь за парочкой в таком скопище людей, потому, немного успокоившись, поймал такси и полетел на встречу. Бека тоже мог бы меня поревновать, ну хоть капельку! — А, это ты? Заходи, — Кирилл сам открыл дверь, после серии энергичных ударов по ней ногой. Аккуратно придержал створку, пропуская меня вовнутрь. Там предсказуемо никого не наблюдалось, только охранник на входе, и тот спал, надвинув на нос фирменную фуражку. Кирюха сделал знак не шуметь. На цыпочках мы просочились в зал, и уже там, засев за дальний столик, я вытащил из кармана подарок Виктора. — Получай! — Часы. В голосе не было удивления. Мне показалось, он даже был разочарован. Взяв сверкающую позолотой вещь, взвесил в руке. На лице отразилась понимающая лыба. — Когда дал? — Вчера перед отлётом из Барселоны. Сказал, у тебя типа свадьба намечается. — Свадьба? А Витька романтик. — Ну ты же понимаешь, он всегда был странный. Кирюха бросил часы на стол, засунул руки в карманы и опустил голову, да так, что подбородок опёрся о грудь. — Слышь, Плисецкий, ты всё такой же дурак, как раньше? Совсем не доходит, зачем Витька передал часы через тебя? Я почувствовал, что меня развели как последний отстой, а в чём подвох — не понял. Придвинулся к другу, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Объясни, раз начал. — Спорили мы на тебя с Витькой! Кто первый завалит чемпиона! Проигравший покупает самые дорогие часы. Меня как кипятком обдало от услышанного. Выходит, Виктор отступился и признал поражение, дескать — давай, Кирюха, дерзай! — Спорили? — А что ты хотел, раз подался в наше общество? Я лично знал, куда шёл, а ты, хочешь сказать, был невинным ягнёночком? Многих поймал на образ чистого мальчика? А, Плисецкий?! — Мы же были друзьями. — Не забывай, я старше тебя на четыре года! И… так уж вышло, люблю тебя, с детства. Голос у Кирюхи дрогнул, он наконец поднял голову и посмотрел прямо, в тёмных зрачках отразился мой облик с обалдевшим лицом. — Теперь понимаешь, как меня задевал твой восторг в отношении брата? Эти ваши тренировки, часто далеко за полночь, когда на льду оставались только двое, синхронные движения, вращения… Его отношение к тебе видели все, и только ты один был слеп. Неужели не понимал, почему Виктор раз за разом ставил твои программы, оттачивал каждое движение, в ущерб своему времени? Не знал, как тяжело ему давались последние победы?! Он любил тебя, берёг! Все говорили: ждёт взросления Плисецкого и уж тогда… — Заткнись, мудак! Я вскочил, не в силах слушать, хотя бы потому, что всё, о чём говорил Кирюха — правда. Я не слепой и не глухой, и понимал — в каждой шутке есть доля истины. «Витькин хвостик», звали меня, «куда Никифоров — туда и Плисецкий», «два сапога пара». И моё сердечко замирало от счастья. Мы — пара! Конечно, мы пара! Оба стройные, светловолосые, оба мастера в катании; кто же мы, как не партнёры, а может быть, и больше. Набравшись наглости, я целовал его вещи, украдкой залезая в незапертый шкафчик, пока их хозяин плескался под душем. Однажды он застал меня за этим позорным занятием: я думал, сквозь землю провалюсь от стыда, а Виктор так просто сказал: «Поцелуй лучше меня». Сколько мне тогда было? Четырнадцать. Стыдясь собственных счастливых глаз, неловко чмокнул Виктора в щёку. И убежал, чтобы вдоволь нареветься от радости. Потом два дня боялся выйти из комнаты, сидел взаперти, точно девка, которую лишили невинности. Виктор сам пришёл, немного поддатый, с початой бутылкой шампанского. Смеялся, рассказывал о последнем чемпионате, запросто сидя рядом на диване. Кирюха, с горя набравшись, орал на него, лез драться, а я смотрел на них и думал: как здорово иметь такую дружную семью. Предложи он тогда встречаться по-взрослому, не отказал бы, наплевав, что малолетка. С тех пор наши отношения словно перешли некий барьер, я стал ещё больше доверять Виктору. Мы обменивались подарками, поздравляли друг друга с победами, его — во взрослом катании, меня — в юниорском. Если выезды совпадали, всегда брали места рядом и подолгу обсуждали очередную связку или технику нового прыжка, вот только мечтали совсем о другом. — Он просто устал ждать, — громко сказал Кирюха, видя, как я поехал в воспоминания, — ты слишком медленно взрослеешь. А ему уже двадцать семь. Статью сто тридцать четвертую никто не отменял. — Перестань. Знаю. К тому же, мне всё равно! Это не Виктор меня бросил, это я ушёл от него. — Ну, если тебя это утешит… И таким мне показался Кира дерьмом, что расхотелось с ним откровенничать. Замолчав, я отодвинулся на самый край кожаного диванчика, опёршись локтями о стол, положив подбородок на кулак. Бывший друг, словно поняв мысли, принёс из-за стойки тёмную бутыль без этикетки, свинтив крышку, протянул мне: — Выпей, за счёт заведения. В конце концов, почему бы и нет: Яков не узнает, дедушка далеко, а всем остальным на меня откровенно наплевать. Почему бы, сидя в загаженной забегаловке, и не набраться до поросячьего визга со сволочным приятелем? Не раздумывая, сделал глоток, спирт ожёг глотку. Кирюха, проследив за мной, усмехнувшись, забрал подарок. — Хватит, ты у нас ещё маленький. — Я, между прочим, выиграл мировое первенство, поимел всех, даже протеже Никифорова. — Смотрел, как ты проехал жопой по льду, классно! Кирюха откровенно нарывался, и я уже раздумывал, с какой руки ему врезать побольнее, но алкоголь, или что там было в бутылке, уже медленно плавил мозг, принуждая расслабленно сидеть, выслушивая очередную мудятину. — Я в мировой элите! В пятнадцать! Такого ещё не было за всю историю фигурного катания! — едва ворочая ленивым языком, пытался я доказать неблагодарному Кире. Отчего-то мне хотелось, чтобы он оставил выпендрёж и, как раньше, просто похвалил меня. А потом стало вообще всё равно: не знаю, какой дрянью он опоил меня, но все последующие события помню так, словно они проходили во сне. Качающаяся под потолком лампа в круглом абажуре, расстёгнутая до пупа рубашка, Кирюха жарко дышит в шею. Хочется его оттолкнуть. Руки не слушаются. Затухающим сознанием понимаю — влип, и не верю. Ну не может мой Кирюха. Он не такой. Он хороший. Он жил со мной в одной комнате почти год, мы делили одну порцию в столовой, ночами болтали о мировой славе, и я достиг её. А он? Он остался за бортиком, потому что был недостаточно талантлив, упорен? А может, по другой причине? — Причина в тебе, Плисецкий. Ты сломал мою жизнь. И сегодня ты будешь наказан. Неужели он серьёзно?! Кира, остановись! Ты не можешь, ты брат Виктора! Он ударил меня; впервые кто-то вмазал мне со всей дури, так, что казалось, затрещали кости черепа. В голове начался трезвон, глаза заволокло дымкой. Беспомощно, с ужасом слыша, как трещит молния на ширинке моих знаменитых итальянских штанов, пытаюсь лягаться, кричать. Я понимаю, что последует за этим. Тело сотрясает нервная дрожь, хватаю воздух открытым ртом. — Подстели под него скатерть. Тень появляется за спиной Кирилла, новый враг наклоняется надо мной, и я вижу уродливый шрам на шее. Это уже Гончаров прижимает мои руки к дивану. Наваливается всей массой, едва ли не топит в кожаных недрах разрывающуюся от недостатка кислорода грудь. Его запах, запах кислого пота, перемешанный с дешёвым табаком, настолько омерзителен, что меня начинает рвать самолётным завтраком. Гончаров отстраняется, брезгливо сворачивает мне голову в сторону, перехватывая обе руки в одну пятерню, другой давит на висок. Я давлюсь подступающей рвотой, задыхаюсь, и даже страшная боль в заднице становится не такой существенной, как желание вздохнуть. Кусаю диван, чувствуя, как по щекам текут потоки слёз. — За что? — За нас, Плисецкий, за наше изгнание из федерации. Гончаров наклоняется, и я вдруг осознаю — идут последние часы моей короткой жизни. Он смеётся, кадык дёргается на жирной шее, из бородавки под подбородком торчат два чёрных волоска. — Хочешь сдохнуть? Зачем спрашивает? Разрывающая боль раз за разом сотрясает все тело; вот, значит, как это бывает, когда тебя трахает мужик. Трещит обшивка диванчика; неосознанно я прогрызаю в толстом покрытии дыру, и это единственное, на что оказался способен. Гончаров поднимает мою голову — потную, красную рожу, всю в блевотине — и несколько раз фоткает телефоном. Вспышка режет глаза, слепит, отдалённым сознанием понимаю, что завтра эти снимки будут на всех сайтах. — Пожалуйста, — мычу я, — не надо! — Смотри-ка, вежливый стал, — кряхтит Гончаров и, встав с меня, отходя, снимает уже полный ракурс, стараясь, чтобы всё попало в кадр. Я больше не ору и не прошу. Кирюха несколько раз сильно толкается в меня и кончает, я даже чувствую его сперму в глубине тела. — Вот тебе и свадьба, Плисецкий, — едва отдышавшись, говорит он и кладёт часы мне к носу. — Чем не первая брачная ночь? Или скажешь, не понравилось? — У меня есть деньги, скажи сколько, всё отдам, только сотри фотки. Поднявшись с диванчика, Кирюха застёгивает штаны, идёт к Гончарову, оба с удовольствием рассматривают отснятые кадры позорной фотосессии. — Не могу, Юрок, уж больно ты на них прикольный. А теперь слушай внимательно: вздумаешь на нас донести — мигом все увидят твою развороченную задницу. Я с трудом повернулся на бок, пряча лицо в ладонях. Хотелось перестать существовать, исчезнуть и никогда больше не жить. У носа блеснули брошенные часы Виктора, схватив, я забросил блестящую штуковину так далеко, как смог. В общагу приехал на такси, водитель решил, будто я сильно пьян, и время от времени оглядывался, боясь, что я засну на заднем сиденье, хотя мне было далеко до спасительной отключки. Зверски болела поясница, в голове стоял непрекращающийся шум, тошнило; колени, когда надо было выходить, предательски подгибались. Натянув капюшон до кончика носа, я сунул не глядя таксисту все деньги, которые были в кармане, и, больше доверяя рукам, вцепившимся в лестничные перила, пополз на второй этаж. Путь показался длиною в вечность. Задыхаясь, обливаясь холодным потом от невыносимой боли, тем не менее, я смог добраться до двери, и, открыв её, ввалился в комнату. Здесь, уже не стесняясь, громко застонал. Родной пол — грязный, затоптанный, но мой, безопасный; место, где никто не причинит боли, где одиночество станет спасением. Кажется, у меня начиналась истерика; глотая слёзы, я долго лежал ничком, счастливый только от того, что никого нет рядом. За окнами стемнело. Ближе к ночи я смог набрать ванну тёплой воды, хотя раньше всегда предпочитал холодный душ; залез, стараясь не смотреть на избитые, темнеющие кровоподтёками бёдра. Хотелось смыть недавний позор, представить его сном, пугающим кошмаром, хотелось вернуться на несколько часов назад и… тут зазвенел телефон, оставленный в комнате. Слушая популярный рингтон, я неподвижно лежал в ванной, зная, что это звонит дедушка, волнуется, и у него, конечно, уже подскочило давление. Я отвечу тебе, дед. Не сейчас, позже. Утром наберу смс-ку. Яков пришёл на четвёртый день, сломав дверь, залетел в комнату, ругаясь, почему я отключил телефон и не выхожу на связь. Я с трудом оторвал от подушки лицо. У тренера отвисла нижняя челюсть, глаза сделались по пять копеек. Он подлетел ко мне, насильно сдирая одеяло: — Ты… ты упал? Смешно, и если бы я мог, то расхохотался. — Угу, пару-тройку раз. — Юрочка, скажи мне, что произошло! Никогда не думал, что Яков может быть таким испуганным, а тут прямо трясун на него нашёл. Видно, моя распухшая рожа представляла далеко не эстетичное зрелище. — Отстань, — пытаясь укрыться с головой, забормотал я, и был обнажён вторично. От опытного взгляда не укрылись синяки и ссадины; проанализировав увиденное, Яков выдал: — Я немедленно вызываю полицию. — Нет! — я, что хватало сил, вцепился в руку Якова, повисая на ней, — нет, иначе я уйду от тебя. — Почему, Юрочка? — глаза тренера подозрительно заблестели. — Мы найдём эту сволочь, его посадят. — Я ничего не скажу, и ты тоже будешь молчать. Я жив и поправлюсь, и всё будет как прежде, если только ты мне поможешь. Яков тяжело вздохнул, морщины в уголках глаз собрались в широкую кисточку. Он внутренне спорил с собой, глядя на мою избитую физиономию, пытался понять и не понимал. Сдался. — Хорошо, скажи, что делать. Я попросил есть. За три дня всё, что побывало в желудке — только вода из-под крана, которую я время от времени, вставая, пил в туалете. Неделю Яков, послав всех учеников далеко и надолго, выхаживал меня, кормил с ложки, менял бельё. Мы больше не разговаривали на тему, как всё случилось, и даже если в речи появлялся только намёк, я замолкал надолго. Ежедневно просматривал до полусотни страниц, посвящённых фан-клубу и фигурному катанию вообще. Ничего. Пока ничего. Как долго продлится их терпение?! Звонил Виктор, спрашивал, как долетел, я послал его на три буквы. Ещё был Отабек, от которого отвязаться оказалось совсем не просто. Я соврал, что уехал к дедушке, а после вообще заблокировал его вызовы. Время шло, наконец, настал тот день, когда я смог спуститься вниз, избегая излишнего внимания, немного погулять по снегу. На лёд решил не выходить: пусть жопа заживёт окончательно, кроме того, и сил надо набраться. Из осторожных расспросов всё того же Якова я понял слова Гончарова о дисквалификации. С подачи Виктора на того было заведено уголовное дело; Кирюха, считавшийся жертвой, вдруг объявил, что всё проходило по взаимному согласию, и дело закрыли, не закрылся только позор. Гончаров сразу после процесса уехал в Канаду, пытался там начать карьеру, но что-то не заладилось; пришлось, возвратившись в Россию, устроиться охранником. Кирюха также ушел из спорта, наши смотрели на него как на прокажённого; короче, если вдуматься… я действительно влез не в своё дело. Но зачем так? Дедушка забрал меня спустя месяц, я сам просил его обождать, выдумав какие-то сверхнужные тренировки. В кабине древнейшего запорожца меня ждали на сиденье тёплые пирожки в толстом пакете из бумаги. Почему-то дед считает, что первым делом меня надо кормить, остальное потом; впервые я был ему благодарен за такое утверждение. Посматривая на дорогу, схомячил всё, только бы не отвечать на вопросы, а затем, прикинувшись усталым, свернулся калачиком на переднем сиденье. Ехали долго, почти два часа; и не потому что «чудо-машина», служившая деду ещё до моего рождения, пищала, визжала и чихала всеми работающими механизмами — просто мой дед помешался на соблюдении дорожных правил и ни в какую не желал превышать скорость. У дома он с гордостью показал мне недавно покрашенные ворота нашего ржавого гаража, словно это было какое-то немыслимое достижение. Подхватив сумку, я залез на пятый этаж — без лифта, разумеется, в наших домах его нет вообще, — дедовым ключом отпёр квартиру, включил свет, не разуваясь, впёрся в комнату и сел на диван. Заметил сходу — в дедовой коллекции моих фотографий прибавилось с десяток новых. Вырезанные из дешёвых журналов, пришпиленные к обоям булавками, они занимали почти всё пространство голой стены. — Дед, а где ковёр? — Снял, Юрочка, зачем мне, старому, ковёр. — Ну, ты как ребёнок, всё картинки коллекционируешь! — Так они же все с тобой, внучек. Я на них посмотрю и радуюсь, какой ты у меня стал красивый; поговорю с ними, и вроде не один. — Я же тебе комп купил, скайп поставил, почему ты ни разу его не включал? — У меня телефон твой есть, а ты всегда звонишь, беспокоишься. — Дедушка, скайп совсем иное! Я вздохнул, но, не желая спорить в первый день, спросил, что на ужин, и вскоре был вознаграждён горячим, только с огня борщом и сухим чёрным хлебом с маслом. Даже в ресторанах я не ел ничего настолько вкусного.