Кровь на льду не стынет.

Две недели дома — ну и чем не подарок? Пускай за закрытыми дверями, в четырёх стенах однушки, с окнами, зашторенными даже днём, — но я был счастлив. Все дни валялся на диване, щёлкал пультом, смотрел всё подряд, что пропустил из-за тренировок и жёсткого графика. Немного побаливало горло — видимо, простудился в аэропорту. Подмяв под себя все подушки и одеяла, я блаженствовал в развороченном тёплом гнезде, время от времени вылезая, чтобы съесть очередной кулинарный шедевр деда — жареную картошку с луком, солянку с невероятным количеством томата, варёную колбасу, которую мне категорически запретил Яков, упирая, что в ней сплошь канцерогены. Слава чемпиона мира приносила много неудобств, начать хотя бы с подъезда, расписанного девчачьими признаниями, сердечками и звёздочками, всякой пошлятиной. В дверь непрерывно звонили, орали под окнами. Меня хватило, как я уже говорил, на грёбаных четырнадцать дней; после чего, боясь свихнуться, окончательно поставил деду ультиматум — либо он везёт меня в Москву, либо я туда пешком пойду, прямо по трассе. В конце концов, развлекаться можно и в общаге, даже если у тебя задолженности по всем предметам. Об учёбе я вообще старался не вспоминать; оценки ставились автоматически, средние, чтобы было не так заметно. Временами находила блажь, и тогда я принимался шебуршать учебниками, делая вид, будто бы что-то понимаю. Дед не стал спорить — он вообще старался не лезть в мою жизнь, а о его жизни я сам не интересовался, знал, работает сторожем. Знал, что временами скачет давление, ночами сидит без сна, особенно когда я бываю в коротких отпусках дома, и ласково гладит меня по голове. Так вот, путём нехитрых манипуляций я оказался в Москве, груженный банками с компотом, домашней тушёнкой и неизменными пирожками в количестве полусотни. Втащив сумки на второй этаж, пыхтя и задыхаясь, поставил около двери. — Дедушка, ты поезжай. Я тебе позвоню. — Юрочка, — глаза деда потемнели, и мне показалось, он вмиг состарился, сгорбился. — Юрочка! Я оттолкнул деда, зная, что поступаю нехорошо. Но нас могли видеть другие, и потому я поспешил проститься. — Тебе пора, дедушка. Надо засветло домой добраться. — Да, да, я поеду, внучек. Ты здесь не шали, слушайся Якова Михайловича, звони. — Позвоню, позвоню, всё, прощай. — Прощай, Юрочка, — и он стал спускаться по ступенькам, на последней вдруг сел, точно сердце прихватило, и посмотрел на меня снизу вверх, словно из преисподней. Свесившись с перил, я также не мог оторвать от него взгляда. «Я вижу его в последний раз», — почему-то пришло на ум. Откуда-то взялась страшная мысль, но, вместо того чтобы броситься вниз, обнять, прижаться к родному плечу, я громко фыркнул и вставил ключи в замочную скважину. Не желая тянуть кота за яйца, на следующий день отправился сдавать анализы для подготовки к чемпионату, намечающемуся через три месяца, привычно перетерпел дурацкие процедуры и, наконец, вышел на лёд. Почти месяц не стоял на коньках. Класс! Раскатываясь, принялся нарезать круги, делать повороты, слыша восхищённые разговоры на трибунах. Ну да, я лучший. Я самый лучший. И тут я вспомнил об обещании Виктора вернуться. Сейчас, разбежался! Ты теперь никто, Виктор, новый король льда — это я! Хлобысь! Пятно крови отпечаталось там, где ещё мгновение назад был мой нос. — Чёрт! Нехер думать, когда откатываешь программу! Успокойся, Плисецкий, до следующего года ты — первый. Ещё посмотрим, сможет ли Виктор восстановиться после годового воздержания. Здесь я противно захихикал, предвкушая, как он опозорится, и, поднажав, чисто исполнил тройной флип. Потом пошли разминки с Барановской, трёхчасовое стояние у станка. — Батман, батман ретире, батман релеве лян. Выше ногу, ровнее. Где твоя пятка? Девлопе! И это, по-твоему, девлопе? Заново! Плохо, отвратительно! Вынос ноги просто ужасен! Ты чем занимался, Плисецкий, на отдыхе, если всё забыл? Сучка. Старая ободранная сучка. Разве не видишь — я стараюсь изо всех сил. Майка хоть выжимай, штаны, закатанные до колен, потемнели, носки все в тальке, чтобы не навернуться, когда перейдём к прыжкам. Сдохну к концу её пытки, вот прямо здесь сейчас лягу и сдохну. — Ты был сегодня невнимателен. Благодари природу за потрясающую растяжку, только она и спасает. Пять минут, и займёмся прыжками. Лилия отходит к стулу у зеркальной стены и берёт прыгалки. Знаю, зачем. Она бьёт меня ими, если согну ногу в полёте или неправильно протяну руку. Садистка, маньячка; да не будь ты моим постановщиком — послал бы на хер, а так приходится терпеть. Все умиляются, когда узнают, что я её единственный ученик; знали бы они, какие вещи вытворяет эта бывшая прима, представляю, как вытянулись бы их рожи. — Заканчивай отдыхать. На исходную, встали. Антре! И с разбега па де сизо, за ним сразу па де пуассон! — Чтоб тебя! Вбираю воздух в лёгкие, отталкиваясь, делаю пять шагов, набираю скорость и лечу, раскидывая ноги в стороны как последний гомик. Как же ненавижу её поганый французский, почти так же, как этот дерьмовый па де сизо. — Неплохо, на место. И ещё раз, следи за левой ногой, она у тебя мотается, как тряпка. Со де баск! Поехали! Ещё и пианистку с собой припёрла. Старая дева с пучком на затылке, в облезлой кофте только и умеет, что насиловать рояль — уж конечно, рояль, на меньшее мы не согласны. Краем глаза зацепился за согнутую колесом спину аккомпаниаторши — ну кошка подзаборная, ни дать ни взять. — Айййй! — Стоп! Ты о чём сейчас думал?! — Сказать, вы рассердитесь! — Но только не о левой ноге! Позор! Полный провал! — Лилия Вячеславовна, успокойтесь, сейчас всё будет! Со де баск? Сейчас сбацаю! — И оставь свой жаргон, ты занимаешься благороднейшим из искусств… Ага, бла-бла-бла… типа должен быть благодарен, что она теряет со мной драгоценное время. Ваяет, никак не меньше, новую приму Большого, откуда её саму вышибли, хи-хи, и всё такое. — Кстати ты очень бледен, не заболел? Опачки, есть возможность закосить! — Да, немного побаливает горло, кажется, у меня ангина. — Подойди. Притянув меня к себе, Барановская быстро ощупала предполагаемый очаг болезни. — У тебя лимфоузлы увеличены. Действительно, что-то не так, и дыхание сбилось. С чего бы? «С твоей тренировки», — хотелось заорать, но я лишь мило улыбнулся и, кашлянув для вида пару раз, благополучно смылся в раздевалку. Последнее время меня действительно немного мучали вздувшиеся шишки под нижней челюстью и в подмышках, но я, не придавая им большого значения, просто ждал, когда они придут в норму, и пил время от времени антибиотики, которые рекламировали по телевизору. И всё же в тот вечер я едва приплёлся к себе, не раздеваясь, упал на кровать в ботинках и проспал так до утра. Как бы ни хотел признаваться, но стал замечать: устаю быстрее, дыхалка вообще — полный ноль, проеду пару кругов и харкаю у бортика. Яков встревожился, отвёл к врачу, к нашему на спорткомплексе. Тот взял кровь, хотя делал это пару недель назад, отправил, как сказал, на экстренный анализ. *** — Плисецкий, тебя здесь все разыскивают. Говорят, чтобы ты дул в медпункт, немедленно. Мила никогда не упустит возможность потереться рядом, тискает меня как котёнка, не понимая, что я мужик и вообще-то прикосновения её груди вызывают некую реакцию. — Отошла, озабоченная! Сам дойду! — Я бы могла тебя сопроводить, моя маленькая злючка! — Занимайся лучше программой, а то дальше второй десятки не продвинешься. — Вот обязательно было напоминать об этом? — Ага, по-другому ты не отвяжешься. Злой на Милу и всех, кто мог попасться на пути, распихивая локтями встречных, я влетел в кабинет врача, заметив, что там уже сидят — мой дедушка! — Яков, Барановская, директор комплекса и двое других, неизвестных, болванов в форме. — Это чё здесь? Яков молча указал мне на стул отдельно от других. Я вздрогнул. Ну не допрашивать же меня собрались? — Юрий, — начал доктор, и его голос мне уже не понравился, слишком уж напряжённый. — Мы провели более десятка анализов, и их результат показывает, у тебя… Он замолчал, видимо, давая мне последние мгновения тревожного неведения. — Чего? — Ты ВИЧ-положительный, Юра, а по-простому — у тебя Вич-инфекция. — Чё? Вы чё здесь, все охуели? Он же только у гомиков! Тяжело вздохнув, Яков напомнил мне кое-что произошедшее недавно (не знаю, донёс ли он полицейским и в какой форме все подробности, — а скорее всего, донёс) и уставился в пол. Паникуя, я привстал со стула, только чтобы через минуту на него рухнуть. — Юрочка, — деду, видимо, уже объяснили что к чему, — ты не виноват, скажи, как получилось! — Да ничего не получилось! Не было ничего! А ваши анализы — туфта! Вы просто не хотите пропустить меня на чемпионат! Вам Кацудон заплатил, или Никифоров?! Чувствуя подступающие к горлу рыдания, я начал кричать, топать ногами. — Вы все, даже ты, дедушка, поверили какому-то коновалу! Нет у меня СПИДа и быть не может! Я чист! Возьмите ещё раз, если надо литр крови выкачайте, я знаю, я не болен! — Юрочка, успокойся! Яков Михайлович говорит, что это лечится… — Нихуя это не лечится! Дедуля! Ты должен меня защищать, а сам помогаешь Якову, ты поверил, будто бы я трахался с мужиком? Один из типов в форме встал и, положив мне руки на плечи, поплотнее усадил на стул. — Отставить истерику. Сейчас ты скажешь нам, кто, когда и при каких обстоятельствах тебя заразил. — Чёрта с два я вам вообще что-то скажу. — Тогда мы будем вынуждены арестовать Фельцмана Якова Михайловича, Барановскую Лилию Вячеславовну и всех, кто общался с тобой вплоть до выяснения подробностей. Ты хочешь, чтобы дело получило огласку? — Чё? — А ничё! Сознавайся давай! — Закричал второй придурок в форме и принялся размахивать у меня перед носом руками. — Говори! Кому жопу подставил?! И тут я понял, что падаю, вот так банально мордой в пол, откуда-то издалека слышу голоса, они что-то бормочут, крик деда: — Юрочка, Юрочка… А потом темнота, что-то мокрое на лбу, резкий запах нашатыря. — Обморок, самый обыкновенный обморок. Смотрите, он приходит в себя. Чувствую, как тело бьёт крупная дрожь, отчего-то становится слишком холодно, да так, что сводит пальцы. Я шарю глазами, ища дознавателей, их нет. Ну хоть за это спасибо. Яков кутает меня в свою вязаную кофту, слегка треплет по щекам. — Дедушка, — я хочу кричать как можно громче, — я не из таких! Я совсем не из таких! Наконец слёзы дают облегчение, закрывая лицо, я реву в голос, будто это что-то изменит, будто мне кто-то поверит. Горячий чай, сладкий до приторности, бутерброд с сыром. Заветренный, весь в крошках, очевидно, завалявшийся в кармане тренера. Я не знаю, что мне делать дальше, механически жую булку, запивая обжигающим кипятком. Дедушка сидит поодаль, уронив руки на колени, около него суетится врач, впрыскивая в вену лекарство. — Что с ним? — Гипертонический криз, давление скакнуло за двести. Сейчас отойдёт. — Дедушка! Пожалуйста, спасите его! Мне помогают встать и отводят в помещение по соседству, велят лечь на спину и расстегнуть одежду. Подчиняюсь, что уж теперь скрывать. Пусть видят. Слышу разговоры, отметающие всякую надежду в врачебной ошибке. — …Да, безусловно, вторая стадия. Молниеносное распространение вируса по всему организму. Увы, мы бессильны. Закрываю глаза рукой. Вот и всё, я умру. Скоро. Наверное. Такой хороший, талантливый, а они будут жить и жить очень долго: Кацудон, Виктор, Кирюха со своим Гончаровым, Яков, даже дедушка. Они встретят ещё не одну весну, искупаются, наверное, тысячу раз, а меня не будет, я исчезну, навсегда. Навсегда. Навсегда. Давлюсь последним словом, беспрерывно повторяя его; чувствуя, как дрожит голос, спрашиваю врача, который осматривал тело. — Сколько мне осталось? — Не знаю. Если начать лечение, то возможно десять лет. — Десять? Так много? — А ты никак помирать собрался? — Ну да. — Послушайте, молодой человек, — врач развернулся ко мне, лежащему на кушетке, и, сцепив пальцы в замок, вперил взгляд пронзительных умных глаз. — ВИЧ до конца не изучен и весьма индивидуален. Я выпишу вам направление в соответствующую клинику, где после детального обследования вам назначат курс таблеток, поддерживающих иммунитет. Только помните… И всё вдруг стало напоминать сказку про Золушку, которую дед читал мне в детстве; типа фея-крёстная так подкатывала к зачуханной девке, делая из неё секс-звезду: «Помни, ровно в двенадцать часов тебе необходимо принять таблетку, а если замешкаешься и пропустишь время, платье твоё станет тряпкой, лакеи — мышами, карета — тыквой…» Чёрт! — Вы должны носить медицинскую маску, быть осторожным в общении и стараться по возможности избегать заболевших людей, инфекций. — Ага, — почти не дыша я нацепил повязку, погружая в неё нос. Первый шок прошёл, и надо учиться жить с этим. Мысль, что кто-то узнает, ослепила страхом: — Вы же не скажете?.. — Это врачебная тайна, но, боюсь, манера вашего поведения скажет сама за себя. Кроме того, о спорте не может быть и речи, с этого дня вы обычный школьник. Никаких нагрузок, никаких тренировок. И ещё — вам желательно носить перчатки, будет лучше, если вы не станете подавать руки. — Я чемпион мира! А вы мне говорите забыть! Рехнулись?! Я смогу, я не отдам корону, зубами буду держать. — Яков Михайлович извещён о вашем особом положении и согласен с лечащим врачом, возможно, лет через пять-шесть… — Заткнись! Пять-шесть! Я завтра же буду тренироваться! Я смогу! Врач, видимо, насмотрелся на таких больных на всю голову идиотов, поэтому долго и терпеливо разъяснял мне, что необходимо не надрывать организм, а напротив, даже немного баловать себя. Говорил, что я уеду в родной город, мне дадут отпуск на лечение, пользуясь свободным временем, я подтяну хвосты по учёбе и смогу поступить в вуз, если захочу. Я слушал его и слушал, и, когда врач замолк, сказал только одно: — Поскорей бы я сдох. Не заезжая в общежитие, дедушка помог мне спуститься и сесть в машину. Всю дорогу молчали, я хотел как никогда сказать ему, оправдаться и не знал как начать. — Юрочка. Ты не виноват, — дед начал первым, как только мы стали подъезжать к дому, — но лучше бы ты рассказал следователю, он ведь хороший человек. — Хороший? Этот хороший завтра же растреплет всем, что у меня СПИД, Яков добавит подробностей. — Они хотят тебе помочь. — Да? И чем же? Может, подарят иммунитет? — Тот человек… — Молчи, я не хочу и не буду говорить! И мы снова замолчали, тихо поднялись в квартиру, тихо заперли за собой дверь. Сняв телефон с бесшумного режима, я обнаружил на нем до полусотни звонков от Беки и почти столько же от Виктора; были и другие, например, от Милы, которая забросала меня смс-ками, спрашивая, куда исчез. Дура! Неужели непонятно, я умер и ни с кем не хочу общаться. Вытащил симку, смыл её в унитаз. Из кухни потянуло оладьями, вспомнив их вкус, особенно со сметаной, поплёлся жрать. Врач сказал, надо баловать себя, вот и начну прямо сейчас. *** В холодной городской поликлинике одни бабки. Сидят, обсуждают стариковские болячки, и я посередине: в маске, в капюшоне на глаза, руки в карманах прячу. Из кабинета кричат мою фамилию. Наш местный доктор смотрит с опаской, словно я сейчас накинусь на него и начну заражать. Указывает на стул. — Присаживайтесь, я просмотрел вашу карточку. К сожалению, выписанных вам лекарств у меня нет, надо ехать в Москву и там ложиться в платную клинику. — Если я этого не сделаю, сколько протяну? — Год, может два. Да, забыл предупредить об образе жизни… — Мне объяснили десять раз, и в полиции тоже, я подписал бумагу об ответственности как носитель. Вижу, ну реально ссыт, даже дышать одним воздухом со мной ему страшно, потому отворачивается, чтобы ухватить кислорода со стороны спины. Смешно. — Так вы будете лечиться? — Нет. — Вы умрёте! — Не твоя забота. И после моего ухода протри сидение спиртом, кто знает… Я иду по больничному коридору, усмехаюсь в маску. Вот значит как всё обернулось. У входа покупаю в киоске левую симку, со ста рублями на счёте. Звоню Кирюхе, тот долго не берёт трубку, наконец, слышится приглушенное «аллё». — Проверься на СПИД, — говорю всего три слова и даю отбой. После чего, подойдя к мусорному бачку, выбрасываю туда телефон.