Кровь на льду не стынет.

Звонок в нашу дверь раздался где-то через неделю. Удивляясь, кому понадобилось тревожить покой «проклятого», я попёрся открывать. На пороге стояли незнакомая женщина в синей дутой куртке и мужик, с виду гопник на пенсии. — Юрий Плисецкий? — И чё? — хмыкнул я, не понимая интереса. — А я твоя мама! А это Сергей Иванович, мой гражданский муж. Впустишь? — Зачем? — Мы приехали помочь, дедушка Николай позвонил, сказал, что ты заразился СПИДом… Чего же рупор не захватили, хотелось спросить, раз уж решили раструбить об этом на весь дом. Распахнув дверь во всю ширь, я едва ли не силой затолкал незваных родственничков в квартиру. Проверив, не слышал ли кто на лестничной площадке, и убедившись в полном безлюдье, я облегчённо вздохнул: — Разувайтесь. Идите в комнату. Уж больно хитрющий был взгляд у этого невъебенного папаши, да и изо рта воняло дешёвым куревом. Короче, он мне сразу не понравился. К матери я не испытывал вообще никаких чувств — ну, если тебя бросили в шесть лет, как паршивого котёнка, вряд ли в шестнадцать ты замурлычешь при виде бывшей хозяйки. Дед как всегда подкачал: по-дурацки раскрыв объятья, кинулся к матери, чуть не плача, обнял её, расспрашивая о жизни, увёл на кухню и стал поить чаем. Я остался с отвратным типом, который сразу уселся в наше единственное кресло и, скрестив, вытянул ноги. — Юрка, нам надо поговорить как мужикам. Тебе нужна помощь? С чего он решил, будто бы я перейду на сопливый тон, растрогаюсь, как деда? Да хером тебе в рыло. — Обойдусь. Поняв, что здесь не прокатит, этот екатеринбургский жополиз сменил тактику: — Юрий, тебе нужны деньги? — И ты мне их дашь? С чего бы неслыханная щедрость? Мужик заткнулся, видимо, подбирая нужные слова; я сидел напротив, ощетинившись, вцепившись пальцами в сиденье стула. — А вот нам очень нужны, Юр. Вот я и предлагаю — продать вашу с матерью квартиру и, разделив деньги пополам, начать лечиться. И тут до меня допёрло — их помощь состояла в том, чтобы обобрать нас с дедом и сделать бомжами. — Ни-ко-гда, слышал, урод?! Я говорю, никогда ты не получишь квартиру. Мне замочить тебя — раз плюнуть, всё равно скоро подыхать. — Мы купим вам комнату. Дедушка, между прочим, согласен. — В коммуналке? С общим толчком? Или удобства будут на улице? Ха, умойся, маразмот, хер на палке получишь, а не квартиру, мой дедушка никогда не продаст. Вскочив, я бросился на кухню, врезал кулаком по косяку двери: — Дедушка, не надо! Тебе ещё жить и жить! А я всё равно сдохну, чем бы меня ни пичкали! Дед осторожно поставил чашку на блюдце и, стараясь не смотреть на меня, тихо сказал: — Юрочка, если есть хоть какая-то надежда, мы должны постараться. К тому же ты постоянно в разъездах, в лагерях, в общежитии в Москве, а мне многого не надо. Мы давно задумали с твоей мамой это дело, тем более, им тоже очень нужны деньги… — Деньги нужны всем! — рявкнул я и не узнал своего голоса, — они же приехали надуть нас! Мы и половины не получим! Умоляю, не продавай квартиру! Делай что хочешь, можешь раздать все мои медали, кубки, наградные ленты; пусть возьмут всё — только не квартиру! Орал я классно, да без толку. На следующий день они съездили к нотариусу (естественно, без меня, иначе я бы и там устроил сцену, по выражению моей брезгливой матери), потом вызвали риэлтора. Оценили, снова подписали какие-то бумаги, дед поехал в контору получать деньги, которые мать клялась разделить с ним поровну. Я ждал его, замирая от нехорошего предчувствия: ведь обмануть его может даже пятилетний ребёнок. — Дедушка? — Ты не спишь, Юрочка? — Жду, как ты? — Всё хорошо, завтра нам купят комнатку, я отдал деньги за неё очень хорошему человеку. И смотри, у меня кое-что осталось. Я разглядел в дрожащих руках деда несколько смятых бумажек. Шесть пятитысячных. — Деда, да здесь всего тридцатник! — Мне сказали, на лечение хватит, очень уж им деньги нужны — задолжали они сильно, их грозят убить. Я вот тут подумал — отвезу тебя завтра в больничку, а сам займусь переездом. — Не буду лечиться, пока не увижу, как ты устроился. То, что моего предка развели как последнего лоха, ясно как день, но кто! Его собственная дочь! А он продолжает любить её, а на меня, значит, плевать. — Этих денег не хватит даже на анализы! Да чтоб их пришили, этих сволочей, чтоб они подавились нашими деньгами! Дедушка, как ты мог! — Не хватит? Неужели за лечение надо платить? Я думал… — Ты где живёшь, на земле или на небе? Ты вообще в каком веке родился? Ну чего там, толку беситься, дело сделано. В конце концов я махнул рукой, в сотый раз послал родственников так далеко, как смог, и поплёлся в комнату собирать вещи. Набралось к утру немного: вместе со старым сервантом, диваном и креслом — ровно пять узлов; стол кухонный развалился, когда мы попытались вытащить его из квартиры. Жить решили в гараже, пока на дворе май и вполне сносно в смысле тепла. Комната, обещанная матерью, так и осталась в мечтах. Дед неделю ждал, потом сник — предательство дочери подкосило сильно, потому он не особо сопротивлялся, когда я написал объявление о продаже его раритетной колымаги. Крепился, а по ночам плакал; я тоже старался не лажать — обустроил опустевший гараж, получилось очень даже неплохо. Очень жалел, что выбросил телефон, мог бы и его загнать. Вскоре продали «Запорожец», какой-то заезжий коллекционер дал за него целых десять тысяч; продали посуду, телевизор, да много чего ненужного. Лечиться я по-прежнему не начинал. Для успокоения деда показывал найденный на помойке пузырёк — типа мне выписали в поликлинике, для вида пил из него несуществующие таблетки. Чего говорить, лето мы перекантовались недурно, я вопреки прогнозам всё не помирал. Чувствуя необходимость как-то утеплить жилище к зиме, сам предложил деду продать последнее, что имело ценность — мои медали. Боясь быть узнанным, лично сбыл их все тому же антиквару по бросовой цене; купив пять упаковок стекловаты, обил железные двери и заложил все стены толстым слоем. На работу меня не брали по причине малолетства, ну и по иной причине. Зато дед расстарался, устроился ещё на одну и теперь сторожил какую-то там водоносную скважину, не только ночью, но и днём. Первое время я надеялся, что в матери проснётся ну хотя бы порядочность, что ли, — не проснулась, зато проснулась у других. Однажды в июле, загорая на солнышке, заметил слишком знакомые рожи людей, идущих к нашему бывшему дому. Гараж был во дворе, и потому не заметить Якова и Никифорова было бы сложно. — Атас, — сказал я сам себе, скатываясь по направлению к кустам, — рвём когти! Приехали ещё одни доброхоты, сейчас начнутся причитания, типа — помочь хотим! Ага, одни уже помогли, сделав нас бомжами. Смотрю — болтают с вышедшими людьми; те — ну вот гады — на гараж показывают, дескать, идите туда, там ваши чемпионы теперь проживают. Я не стал ждать, пока меня по кустам шарить начнут, поэтому просто сбежал и переночевал на одной из улиц, найдя вполне сносный незапертый подъезд. И день прошлялся, боясь подойти ближе к жилищу. Знал бы, где сторожит дед, дошёл бы до него, да вот оказия, не удосужился. Короче, носило меня дня три по всем подворотням, пока под вечер четвёртого я не заявился домой, грязный и вонючий. Дед всплеснул руками, охая, пошёл греть воду. Не спросил, где пропадал, видно, понял, из-за чего я смылся. Накормив и вычистив одежду, ровным голосом сообщил, что Яков привёз денег, много денег; сказал, что мне зарезервировано место в московской клинике, что я могу хоть завтра начать лечение. — Щаз! Лечиться не буду. — Они были так добры, очень беспокоились. Вот, смотри — дали карточку, сказали, если не хватит, ты всегда можешь снять с неё нужную сумму. И циферки на бумажке написали. — Деда! — и я почувствовал, как щиплет глаза от подступивших слёз, — давай лучше квартиру купим, нашу, старую. Её ещё никто не приобрёл; давай завтра сходим к тому риэлтору, а если не хватит, снимем! — Ну уж нет! Ха, ясно, в кого я такой упёртый. Тут уже дед попёр в дурь, прям уткнулся рогами в пол: — Эти деньги тебе на лечение и точка. Завтра же поедем в Москву. — Никуда я не поеду! — Тогда я попрошу людей мне помочь! — Полицию на меня вызовешь? Давай, заложи, кричи на весь двор — вот он, Плисецкий, больной СПИДом, который всё никак не подохнет! Хочешь этого, ждёшь, когда я сгину? Давай, скажи, что я надоел тебе. Что из-за меня ты лишился квартиры, дочери, — давай, я не обижусь! Я тебе больше не внук. Пока! Схватив со стола немного жрачки, ну там — хлеб, сосиски в упаковке, — выскочил в летнюю темноту. Я снова ушёл, и на этот раз надолго. Неделю бродил, преодолевая брезгливость, питался отбросами, был страшно зол на деда. Как он не может понять — всё бесполезно! Почему он не хочет дать мне подохнуть в родном доме; почему я должен таскаться как последний бомжара, имея вполне пригодный для жилья гараж? Короче, когда я вернулся, деда не было. В гараже всё перевёрнуто, что не сломано — украдено, видно, здесь рылись не один час. Увидев меня, местная бабка, охая, сообщила, что деда увезли на скорой; потом приходил в гараж участковый, чего-то искал, потом все остальные — короче, каждый поживился, чем нашёл. Холодея от страха, я спросил адрес больницы. Старая клюшка послала меня в участок, типа там скажут. — Плисецкий Николай Митрофанович? Умер. Вчера от инфаркта. Вы его родственник? — Внук, Юрий Плисецкий. — Тот самый? — Нет, однофамилец. И как я вообще мог говорить, как отвечал на вопросы, если всё заволокло дымкой, перед глазами пульсировала огненная жилка и голова была такая тяжёлая, что никак не держалась на шее. — Его надо госпитализировать, срочно. — Деда! Мне надо видеть! Я не верю! Но тут меня скрутили козлом, и следующее утро я провёл на полу камеры предварительного заключения, а попросту — в обезьяннике. Документы пропали, как и моя справка об инфицировании. Наивно полагая, что теперь-то я освобожусь от навязанного лечения, я был препровождён в тюремный лазарет и для безопасности привязан к постели двумя простынями, точно грёбаный самоубийца. Сбоку подыхал туберкулёзник, чуть в стороне день и ночь вопил мужик от болей в животе. Весёлая компания. Не соскучишься! Я лежал на спине и тупо смотрел в потолок. Ждал результатов анализов. Через четыре дня отпустили, выписали новые справки вместо паспорта, поставили жирную печать «инфицирован ВИЧ» и, дав под зад коленом, чтобы летел красиво, выставили вон. Дедушку к тому времени похоронили за счёт водоочистительной станции, которую он сторожил последние двадцать лет. Ну вот нашлись же не суки, скинулись ему на гроб и всякое такое, даже могилу сами выкопали, чтобы не обогащать могильников. Я посидел немного на рыхлом холмике, оставив жопой там углубление, схомячил оставленные на помин конфеты, подумав, сгрёб пшено и также отправил в рот. Когда-нибудь я поставлю тебе памятник, дедушка. Подошёл работник кладбища, спросил, не закажу ли оградку, я засмеялся. — Ага, и скамейку, и цветочницу, ага, прямо завтра и закажу. Мужик посмотрел на меня и ничего не сказал. — Это… — запоздало крикнул я вслед, — можно мне ещё одно место, рядом? — Бери, — раздалось приглушённо, а может, мне только показалось. Взявшись за колышек, я перенёс его на несколько шагов вперёд и снова воткнул в землю, обозначив землю себе. Вроде неплохо получилось. Возвращаться в гараж не было смысла — там все напоминало о дедушке; потому я всю осень обивал подъезды, прятался в будках насосных станций, деля жилище с бродячими котами. Короче, жил сносно, особенно после того как отпал вопрос с едой: в один из прекраснейших дней, будучи зверски голодным, по специфической вони я обнаружил склад просроченных продуктов из магазинов. Рассчитал время, в которое приходит спецмусоровоз за ними, установил промежуток, за который могу добежать и выхватить что-либо из мешка. Пару раз чуть под колёса не скатился, пару раз получил по шее, пару раз проблевался. К зиме даже набрал вес на тухлой колбасе, жирок на пузе начал выпячиваться. Кто б меня увидел, не узнал бы нынешнего чемпиона мира. В телогрейке, повязанный платком крест-накрест, в резиновых сапогах на босу ногу, я как барон сидел в отвоёванной у других бомжар будке и курил совсем недурной почти целый бычок, как вдруг напротив остановился человек в дорогом длинном пальто, в пидорском красном шарфике, перекинутом через плечо. Чёрные глаза прохожего пристально взглянули на меня, и я прирос к трубе, на которой восседал. Отабек! А его бы я узнал из миллиона — повзрослевший, раздавшийся в плечах. Стоял и нервно мял сдёрнутую с руки кожаную перчатку. — Юра? Ты? Это ты? — А чё, не нравлюсь? Чё? Трахаться типа расхотелось? — Почему ты такой? — Какой? Живой, что ли? Ну извини, не берут черти в ад, они мне его здесь устроили, козлы. — Юра, ты… а впрочем… Отабек не стал больше ничего выяснять и, попросту подойдя, поднял, забросил на плечо и понёс. Я не успел среагировать, как оказался согнутым пополам, воткнувшись носом в задницу казаха; сам же он тем временем крепко прижимал мой зад где-то в районе своей щеки. — Отпусти, ублюдок, — начал было орать я, но появившаяся в последнее время слабость свела на нет все попытки освободиться. Я помотался ещё немного как тряпка, и решил — а пошло оно все на хуй! Пожалуй, единственное, о чём я не пожалел, будучи засунут в такси, вытащен оттуда и поднят на второй этаж, так это о ванне. Именно в неё я был препровождён после сдирания с себя множества одежд, бывших на теле последние полгода, несъёмными ни днём ни ночью. Догадываюсь, что и пах я соответственно, потому что таксист долго не хотел везти нас, и только кругленькая сумма, сунутая ему в карман, немного утихомирила чувство брезгливости. Впрочем, я не смущался — Бека захотел, пусть и расплачивается. Уже будучи в прихожей, щёлкнув замком входной двери, он как придурок надвинулся на меня: не расстёгивая пуговицы, ну реально разодрал ватник, размотал платки, стащил две кофты; потом, о чём-то вспомнив, бросился на кухню и приволок оттуда чёрный полиэтиленовый мешок, огромный, наверное, в таких покойников кладут. Интересно, он его для меня приготовил? Типа, если бы я того — сдох? Закусив нижнюю губу, он затолкал в него все мои шмотки, и ладно бы остановился — так нет, давай мне штаны расстёгивать; тут я не выдержал и засветил ему, как давно мечтал, кулаком в левый глаз. — Отъебись, извращуга, педик грёбаный! — Юра, не маши руками, лучше помоги. — Помочь? А пальцы тебе в жопу не засунуть? — Тупой баран, я же вымыть тебя хочу! Просто вымыть! Я вытер мокрый нос и исподлобья взглянул на казаха — вроде не врёт, к тому же фингал намечается нехилый, значит, я ещё могу постоять за свою «невинность»; потому, положив на возможные последствия, сам стянул брюки вместе с бельём, кинул на пол майку и быстро скрылся за дверью ванной комнаты. Ради горячей воды я был готов не только тело — душу продать, а на рожон лез для прикола, чтобы Бека не слишком о себе воображал. Открыв кран на всю мощь, я запрыгнул в ванну, засыпал туда все найденные на бортике соли и ароматизаторы, отчего стало тяжело дышать и закружилась голова. Мужественно трижды намылил длинные патлы, тёмно-серые сосульки, и тёр их до тех пор, пока серота не сошла и они не приобрели пшеничный оттенок. Мочалки, губки, скрабы — всё пошло в дело. Душ уносил в канализацию застарелую грязь, а с ней — и мою свободную уличную жизнь. Стоя под струями горячей воды, я понимал: Бека всё доводит до конца, и уж если он решился взяться за меня, то, как бы я ни выёживался, он своё возьмёт. — Ну, это мы ещё посмотрим, — сказал я своему отражению в запотевшем зеркале и, найдя на вешалке махровое полотенце и совершенно новый банный халат, затянул потуже пояс. Предсказуемо мешка с одеждой в квартире уже не было, хотя запашок помойки витал. На кухне скворчало на плите мясо, пахло пряностями и варёным рисом. — Юра, ты уже? Отлично, ужин почти готов. Я взял ложку и покосился на рассыпчатый, с золотистым луком, масленый плов, приготовленный несомненно по рецепту родины Отабека. — Всё мне? — Конечно, тебе, я гостей сегодня не жду. — А могут быть? — Здесь нет. Здесь я живу один, вот уже третью неделю. Хотелось узнать, как так получилось; в принципе, я догадывался, каким будет ответ, и всё-таки хотел, чтобы Бека сам озвучил. — Дурашка, я, как только узнал, помчался искать тебя! Яков в Москве рвёт и мечет, Никифоров с японцем поцапался, мотается между Питером и твоим городом. Мы подали в розыск, объявления развесили, неужели ты не видел? — Надо больно, — буркнул я, — нужны вы мне! — Ты нам нужен, Юра! Внешне невозмутимый, Бека вдруг бросился ко мне, обнял, крепко сжав плечи. — Глупый, совсем глупый… Не будь я Плисецким, чтобы в следующее мгновение Бека не получил чувствительный тычок в живот. — Эй, полегче! Я не из ваших, иди кацудона тискай. Мысль о том, что Никифоров с японской свиньёй разосрались, согрела даже лучше горячей ванны. Настроение резко полезло вверх, особенно после того, как я навернул третью тарелку плова, запивая всё крепким сладким чаем с молоком. Действительно, наплевать, что будет завтра — сегодня я сыт, согрет, радостен!!! Разнежившись, полез на кровать, наворачивая одеяла на голову. Бека немного посмотрел новости, кому-то позвонил, договорился об оплате квартиры, потом вызвал такси на завтра ближе к вечеру и с чувством выполненного долга принялся раздеваться. — Ты же не ляжешь рядом, — испугавшись непонятно чего, я лязгнул челюстью. Казах степенно пожал плечами: — Предлагаешь спать на полу? — Почему бы и нет. Вот, возьми одеяло. — Юра, прекрати, ничего я с тобой не сделаю, клянусь мамой. — Может, ты сирота. — Хорошо, клянусь собой и своим будущим. Ну и что оставалось делать: я отодвинулся на самый краешек, не разматывая кокон, насупился и дал себе установку — не спать. Вскоре кровать прогнулась под тяжестью настырного казаха, он немного повозился и затих; я тоже лежал не шевелясь, ожидая, когда ему надоест играться и он полезет приставать, ждал, ждал и заснул. Утром — ну ёшки-матрешки, как говорит мой Яков, — продрав глаза, увидел прямо перед собой смуглый нос; быстро прокрутив в голове события прошлого дня, догадался, кому тот принадлежит. А вот и я сам мирно устроился на груди Отабека, уткнувшись ему в ямочку под кадыком, с чувством посапываю, прям новобрачный, чёрт меня за ногу. Заметив мои яростные попытки выползти из плена казахских рук и ног, Бека тихо засмеялся, не открывая глаз: — Котёнок проснулся. Я хотел, как обычно, обругать его, и передумал.