Кровь на льду не стынет.

И с чего бы он решил, будто я его котёнок? Подумаешь — поспали вместе, ничего же не было! На всякий случай, скрывшись за дверью туалета, я проверил кое-какие места — вроде всё в порядке — и вздохнул с облегчением. Впрочем, мои душевные страдания только начинались. Рассматривая в зеркало линялую физиономию, всю в прыщах и с искусанными губами, я вдруг подумал, что Беке было противно к такому прикасаться — к нищему, больному, к живущему на улице бездомному бродяге. И как только я начал растравливать жалость к себе, позвали завтракать. Кстати, надо заметить, я по-прежнему находился в одном банном халате на голое тело, который открывал как бы невзначай колени и голени босых ног. Чопорно придерживая махровые полы, я степенно уселся за стол в ожидании кормления. Бека сварганил недурной кофе, которым воняло за километр, достал из хлебницы белый батон, масло из холодильника. — Ешь, а мне позвонить надо, — сказал он как бы между прочим, пододвигая мне всё, что смог нагрести из продуктов. Не доверяя, он вышел за дверь; я навострил уши, но сумел различить только несколько отрывистых фраз. «Да». «Нашёл». «Живой». «Ждите к вечеру». Понятно, ринулся меня закладывать. Кусая огромные ломти белого хлеба, щедро смазанного подтаявшим маслом, я едва ли не шипел от злости: кто он такой, этот казах, раз распоряжается мною?! Никто не давал ему на это права! Скотина! Сволочь! Дрянь! — Юра, а я тебе одежду подобрал, смотри, нравится? Я выпал из перечисления ругательств, заметив лежащие на кровати новые вещи. Все с ярлыками, словно казах ночью успел по магазинам прошвырнуться и выбрать мне самые поганые, самые идиотские, ну… в принципе… ничё так шмотки. — И трусы притаранил? — Ага, не ехать же тебе без них в Москву. — Сам выбирал или Никифорова попросил? Он у нас большой спец по этому делу. Бека даже в лице не поменялся, только указал мне на стопку леопардовой расцветки одёжек и сказал, что выйдет на время, необходимое для переодевания. Отлично, значит со мной голым он спать не стеснялся, а тут его, видишь ли, совесть замучила, ну… или… действительно противно?! — А ты знаешь, что я инфицирован? — Да. Яков сказал. — А ещё он никому не сказал? Например, всем?! От злости я начал нарываться, хотя и понимал, что зря. — Никому. Только я и Виктор знаем. Всем остальным соврали, будто бы ты получил травму и госпитализирован. Мы с Виктором по очереди искали тебя, мне повезло. — А мне нет! — Юра, успокойся. Никто против воли тебя никуда не повезёт, ты сам должен захотеть выздороветь. — СПИД не лечится! — заорав, я выхватил из стопки долгожданные трусы и принялся натягивать их. Бека постоял рядом, затем, нагнув голову, вышел; я услышал, как он привалился спиной к двери и застонал — ну реально, сквозь зубы завыл, как волк. В обед все было готово к отплытию в стольный град Москву. Я немного утихомирился, перестал ругаться с казахом, мрачно глазел в телевизор, который не смотрел полгода, и как бы невзначай поинтересовался: — Кто выиграл Чемпионат четырёх континентов? Бека тихо ответил: — Я. — И на кубок Вены поедешь? — Возможно. — Кацудон будет там? — Возможно. — Скажи ему, пусть помирится с Виктором. Типа пусть не ревнует, я склеил ласты. Натянуто улыбаясь, Отабек пошёл открывать дверь хозяевам квартиры с намереньем расплатиться, отдать ключи и, наконец, вывести меня, как щенка, на улицу. Конечно, за руку, а то вдруг ударюсь в бега. В промозглой декабрьской ночи дождались заказанное такси, потом молча ехали; я не хотел больше ни о чём знать, тупо считал пролетавшие огоньки. Слушал, как ровно гудит мотор, и думал о дедушкиной колымаге: здорово бы её выкупить, поставить на колёса и чапать куда-нибудь, треская горячий пирожок. Вот только… испечь его некому, только деда знал рецепт самого вкусного пирожка в мире. Бека придвинулся, обнял. — У меня дед умер, уже четыре месяца как, я даже поминки не справил. — Он в раю, я уверен. Если хочешь, мы можем немного посидеть с Яковом. Он ведь знал твоего дедушку? — Не хочу поминок, хочу к деду. И не успокаивай, хватит, пожалели и будет. Я вот тут подумал: может, ещё успею на Европу? А чё, прыгать я не разучился, потренируюсь и айда… — Вот упрямый, — вздохнул казах, сжимая мою ладонь в своей, — в клинику тебе надо. Положив голову ему на плечо, я временно затих, понимая абсурдность желания, и даже заснул под конец. Ну, на месте все было предсказуемо: Яков с пунцовой мордой, губы отвислые и все время жуёт что-то. Меня увидел, захотел обнять, но я выскользнул: — Осторожно, заразишься. Барановская одёрнула меня, сказала, что я как был, так и остался несносным мальчишкой, потом промокнула платочком подкрашенные ресницы и предложила не устраивать сцен на улице, а зайти к ней в квартиру. Почему-то все решили, что мне будет лучше у неё. Там, как и прежде, мне выделили угловую комнату с голыми стенами и узкой кроватью — место, в котором я провёл незабываемые месяцы перед Гран-При. Балерина суетилась: видимо, не рассчитывала, что Бека припрётся вместе со всеми. Метнула на стол вазочки с крошечными печеньицами, чай разлила: дескать, угощайтесь, гости дорогие, ничего, что у вас животы от голода подвело. Яков понял всё по урчанию моего желудка, смотался в супермаркет за настоящей едой — «дошираком». Класс — жрать китайскую лапшу с колбасой и запивать все жиденьким чаем. Бека, однако, не ел, — видимо, не хотел объедать балерину, — а как-то подозрительно шептался с Яковом. — Юра, — наконец, они снизошли до моей персоны, заранее всё решив между собой. — Есть клиника — не здесь, в Брюсселе — где проводятся курсы реабилитации и процент выздоровлений у них самый высокий в мире. Не отказывайся. Мы уже перевели деньги за первый и второй курс. — Ха, а если я сдохну после первого? Плакали ваши финансы?! — Ты будешь жить, — не обратив внимания на мою грубость, Яков утверждающе ударил ладонью по столу. — Ты будешь ещё кататься. И будешь зарабатывать медали для своей страны. — Цена этим медалям — дерьмо! Заткнись, Яков, я знаю, сколько на самом деле стоят эти жалкие подвески! Я их продавал, по одной, по три, оптом! Едва ли не опрокинув стол, я выскочил и убежал в свою комнату. Упав на постель, разрыдался, вспоминая дедушку и наш тёплый гараж. Дверь тихо открылась, вошёл Бека, сел на самый краешек кровати, осторожно погладил по плечу. — Отстань, — я отмахнулся, не желая его прикосновений. — Юра, тебе тяжело, я понимаю… — Нихуя ты не понимаешь! — У меня отец умер, прямо перед чемпионатом. Мать звонила, умоляла приехать на похороны. А я не поехал. Мне нужно было выиграть тот чемпионат. Он замолчал, продолжая оглядывать меня, точно тёлку перед случкой; я злобно фыркнул и отодвинулся подальше. Бека придвинулся вновь. — К отцу пришёл уже на могилу. Позвал муллу, тот сделал всё как надо. А мать до сих пор со мной не разговаривает, и сёстры с братьями считают предателем. Похоже, я так же одинок, как и ты. Живу то в Канаде, то в Вашингтоне, родной Алмааты лет десять не видел, только аэропорт. Смешно, да? Мне так хочется погулять с тобой вечером по нашей главной площади, посмотреть на фонтаны, купить много-много персиков и есть их прямо из пакета, можно даже немытые. Я хочу этого… а чего хочешь ты? — Сдохнуть, — я хотел огрызнуться, но получилось как-то слишком грустно. Бека усмехнулся и вдруг, порывисто наклонившись, накрыл меня собой, зашептал на ухо: — Умрёшь ты — умру я, пожалей влюблённого казаха. Развернувшись, я изумлённо посмотрел на него. Глаза Беки как-то странно блестели в полумраке. — Любовь не для меня. Тем более такая. Иди к Виктору, или к Жану, тот вроде был не занят. — Юра, я хочу, чтобы ты знал… — Я знаю! От того траха у меня едва кишки через рот не повылазили, это ваше обожаемое «люблю»? Вот что, Бека, пока ты не до конца запутался, давай проясним ситуацию — я не буду твоим, потому что… ну, не хочу и всё тут. И ничьим вообще. И пора тебе убираться. Всё, адьёс, дверь там. Гуляй по своей АлмааАте с кем-нибудь другим, а меня оставь в покое! Навсегда! — Как скажешь, — глухо раздалось в ответ. Отабек, немного помедлив, встал: — Если захочешь меня видеть, передай через Якова. Он вышел, я вторично уткнулся в подушку, понимая, что лишился единственного друга. Не нужны мне друзья, слишком много от них потом проблем. Неделя ушла на оформление документов, шенгенской визы и медицинских справок; приглашённый на дом врач осмотрел меня, грубо вертя из стороны в сторону. Спросил, когда был последний гомосексуальный контакт. Я ответил: в конце концов, чего скрывать. Потом аэропорт; таможенник, всё никак не выпускавший меня из-за явного различия на фотокарточке в паспорте и предъявленной наружности; перелёт на пару с Яковом. Тренер заставил меня надеть маску и капюшон ещё в Москве — и правильно сделал, его личность оказалась слишком примечательная, и потому пара журналюг все-таки просочились и начали прыгать вокруг нас. — Уважаемый Яков Михайлович, кто рядом с вами? Почему ваш спутник не показывает лица? Возможно ли, что это Юрий Плисецкий, так внезапно исчезнувший с небосклона фигурного катания? Причина, по которой вы едете в Брюссель — это травма, возможно, душевная? Его конфликт с Виктором Никифоровым всё ещё актуален? Ну и всё такое прочее. Яков послал их, по-русски. Далеко. А сама клиника мне понравилась, хотя бы тем, что там не задавали дурацких вопросов, где, с кем и в какой позе. Проверили документы, нашли файл с оплатой и так преспокойно сказали: — Здесь можете попрощаться. Ну прям как с покойником в крематории. Яков похлопал меня по спине, потёр уши непонятно зачем, наверное, не зная, как отправлять человека на смерть, и, вдохнув, выдавил: — Чего уж там, ёшки-матрешки, поправляйся. — Ага. Тебе тоже не болеть. В своё время я так легко отринул дедушку, потом Беку, теперь для Якова должен стать мерзавцем. Потому, выхватив у врача бумаги, я шагнул в сторону и, не оглядываясь, едва ли не побежал по коридору. — Мсье Плисецкий, — обратился по-французски санитар, — сейчас вы пройдёте зону обработки, после чего вам выдадут стерильную одежду и постригут. Если у вас есть при себе важные предметы, то вы должны оставить их в сейфе клиники, остальные будут уничтожены. — У меня нет никаких вещей. — Тогда пройдёмте. Я переступил белый порог, отделяющий нечистую зону от чистой, с помощью Андре разделся, встал под душ, потом меня натёрли антимикробным гелем, смыли и опять натёрли, короче — выскребли всё и отовсюду. Их больничный парикмахер сбрил отросшие за полгода бомжевания патлы, чтобы я особо не заморачивался, на лысину тотчас нацепили дебильную шапочку, выдали пижаму (в дурацкий детский рисуночек, а не в полоску, как у тюремщиков), тапочки-шлёпки и повели в палату. Длинный совершенно пустой белый коридор, окна по обеим сторонам. Хоть бы цветочек на окно поставили, что ли, жлобы медицинские. — Мсье. Андре указал в одно из окон, я подошёл и безразлично глянул вниз. На утоптанной в неглубоком снегу дорожке стоял Виктор и глядел на меня. Серебристые волосы развевались на холодном ветру, короткое пальто шлёпало тяжёлыми полами, а он, не отрываясь, смотрел, как меня вели по коридору. Заметив, он вдруг поднял над головой две руки и что-то прокричал, я не расслышал, наверное, какую-то бредятину типа «ты сможешь, давай»! Я простоял у окна ровно одну минуту. Врач Демашин явился утром. К тому времени я вовсю обживал отдельную личную палату, со всевозможными комфортными условиями типа модульной кровати, автоматически задвигающихся штор и регулировании света по хлопку ладоней. Очень нравился огромный экран телевизора, почти в полстены, с сотней каналов, в основном голландских и немного германских. Врач спросил, как я себя чувствую, согласен ли на интенсивный курс. Дурацкий вопрос — тебе же заплатили, значит, отрабатывай денежки. — В течение двенадцати часов вам будут введены ударные дозы лекарств для подавления распространения вируса. На первом этапе мы постараемся не допустить его размножения и, как только ваше состояние стабилизируется, сразу приступим ко второму. — Когда? — тихо прошептал я. — Чем скорее, тем лучше. Кажется, так говорят у русских — «куй железо, пока горячо»? — Значит, завтра? Врач рассмеялся, удивлённый моей неосведомлённостью: — Нет, молодой человек, поначалу мы должны убедиться в стойкости вашего организма. Проведём анализы, проследим реакцию и о дне химиотерапии сообщим заранее, чтобы вы могли подготовиться. — А чего готовиться? Приседания, что ли, поделать? — Вы шутник, мсье Плисецкий. Пардон, простите, мне надо идти. И он ушёл, оставив меня в одиночестве. Дни потянулись один за другим, кроме Андре я ни с кем не общался. Француз, хоть и гордо заявлял, будто бы его бабка была русской, по-нашему вообще не понимал, и с английским сказывалась напряжёнка. Целыми днями он носился по клинике, выискивая земляков, и, вернувшись, радостно тараторил об их проблемах. Я слушал. А что ещё оставалось делать? Телевизор вскоре надоел. После утренних процедур, типа очередного забора крови, я лежал на одном боку и смотрел в небо. Ожидание курса затягивалось, врач нашёл какую-то патологию, затребовал дополнительные анализы, как я подозреваю, только ради того, чтобы вытрясти побольше денег у Якова, и, наконец, радостно сообщил: — Мсье Юрий — настоящий счастливчик, Ваш организм так сильно сопротивляется вирусу, что, возможно, хватит и двух курсов. — А не обеднеешь, крохобор? — Ох, опять ваш странный русский юмор! Готовьтесь, Юрий, завтра у вас должен быть удачный день. И снова меня вымыли, выскребли — разве что зубы не почистили, доверили это сделать самому. В девять утра отвели в длинный зал, выложенный голубым кафелем почти до потолка. В процедурной стояли три кресла, напоминающие бабские гинекологические; вокруг были расставлены капельницы и «приборы жизнедеятельности», как мне сообщил неугомонный Андре, помогая забираться на стерильное сиденье. Пришёл анестезиолог, вколол обезболивающее, сказал, что с ним я ничего не почувствую, и предложил поспать. Лопоча на немецком, показался знакомый доктор, «профессор», так его именовал Андре, весь такой стерильный, точно хирург. Хорошо, что половину морды его скрывала маска, иначе я бы скривился от его улыбки. Он принялся устанавливать штативы с капельницами, отдавая приказы ассистентам. Достал набор игл, показал мне их, словно трофей, я фыркнул и отвернулся. Не хочу видеть, как кожу пронзают иголки. Много игл в руках на сгибах локтей, в венах на лодыжках, даже в сосуд на голове и то какой-то катетер вставили; и здесь я пожалел, что не заснул. В член впихнули трубку, чтобы не напрудил невзначай; открыли вентили и ушли. Ушли все, и снова я один. Тихо капает прозрачная жидкость, приглушённый свет не режет глаза. Некстати вспоминаю, как Виктор стоял на ветру, спрашивается, зачем? Неужели чтобы мельком увидеть, как поведут меня на смерть? Побоялся подойти? Какие ещё глупости придут в голову? В голове и так тесно от них. А началось всё с того полудетского смазанного чмока в щёку. Виктор перевёл всё в шутку и держал себя в руках как мог, но после юниорского чемпионата в Мадриде не выдержал, после награждения у всех на глазах унёс меня в раздевалку и там, прижав к стене, расцеловал уже по-взрослому. Я поначалу чуть не подавился его языком, а потом, закрыв глаза, отдал себя любимому человеку и, реши он зайти дальше, не сопротивлялся бы. Прерывисто дыша, Виктор схватил мою ногу и забросил себе на поясницу, подхватил под задницу, поднимая так, чтобы наши лица были на одном уровне. «Ты золото, ты мой золотой мальчик», — шептал он в перерывах между поцелуями. Ликуя, я принимал его восхищённый напор, зная, что заслужил объятья — боролся с сотней таких же пацанов и победил всех. Я выиграл не золотую медаль — я выиграл тебя, Виктор! В тесной душной раздевалке, потный, ещё не отошедший от грандиозного успеха, я извивался в умелых Витькиных руках. Яков прервал идиллию, грозя снести дверь, заорал на весь коридор: «Юрочка! Твой тренер пришёл». На самом деле он хотел сказать нечто иное, но как опозорить обоих любимчиков перед сворой досужих до сплетен журналюг? Гимн и цветы, поздравления, со мною фотографировались, пытались брать интервью, а я словно был в неком вакууме, все думал и думал о тех поцелуях в раздевалке. Уже будучи в гостинице, не выдержал, далеко за полночь тихо постучался в дверь Виктора. Я хотел спросить, как быть дальше, рассказать, что готов стать для него единственным, что давно этого хочу. Что готов ради Виктора даже на взрослые отношения, ну, как у Кирюхи с Гончаровым. Дверь оказалась незапертой, выходит, меня ждали? Краснея от смущения, я просочился вовнутрь и обнаружил пустую комнату: Виктор ушёл, оставив вещи незапертыми, какая беспечность. Решив немного прибраться, я стал пихать его одежду в шкаф, как вдруг услышал голоса и похолодел. Один из них явно принадлежал любимому, другой, незнакомый, говорил по-французски. Заметавшись по комнате, я не нашёл ничего лучше, чем забраться в огромный шкаф, куда до этого складывал вещи, и затаиться, надеясь, что незваный гость уйдёт. А уж Виктору наедине я смогу объяснить. Они включили свет, шумно возясь, начали раздеваться. Даже тогда я не понимал происходящего: мне казалось, Виктор с любовником просто друзья и это всё — лишь последствия вечеринки. Даже выйти хотел, хорошо, что задержался. Происходящее в номере даже близко не стояло с тем, что я увидел между Кирой и Гончаровым. Виктор — лицемер, двуличная скотина — всю ночь признавался какому-то Андре в любви, тискал его на кровати, дышал как загнанный зверь и стонал; чёрт, от его стонов я дважды кончил в шкафу, и сидел там обессиленный, когда под утро, желая найти чистую футболку, Никифоров отодвинул дверцу и нашел нечто иное. Я ничего никому не сказал, только капюшон надвинул поглубже и матерно выругался, когда в аэропорту Виктор протянул мне стакан кофе перед вылетом. Целый месяц мы не разговаривали, я дулся, злился, но под конец не выдержал, первым подошёл: «Типа, помоги с квадом, чёртов сальхов вообще не получается». Он улыбнулся, осторожно взял мою руку и медленно повёз по льду; как теплы были в тот момент его ладони, а дыхание так близко. Набирая скорость, мы разогнались. «Готов?» — спросил Виктор. Я кивнул, и он выбросил меня вперёд, одновременно придавая мощное вращение всему телу. «Ап», — раздался короткий посыл, и я смог, четыре раза обернулся вокруг собственной оси и мягко приземлился на слегка согнутую ногу. Удержал равновесие, выходя по спирали из сложнейшего прыжка. Виктор незаметно оказался рядом, поддержал за талию. «Молодец», — сказал он таким голосом, что у меня дрожь по телу пошла. И я, как Германия, полностью и безоговорочно капитулировал: в тот же вечер, подсев к Виктору, задал несущественный вопрос, рассмеялся над его плоской шуткой, а там и пошло, и поехало. «Витюша, статья сто тридцать четвёртая», — ехидно подначивал Попович, завидуя нашему общению. Я догадывался: сволочной типчик ревновал, и даже серьёзно, но на подлости не решался, разве что подколоть изредка. А я жил своей любовью, дышал ею, питался. Тренировался как одержимый, десять, двенадцать часов; периодически подхватывая ангину от холода, выходил на лёд с температурой. Я боялся? Боялся снова потерять Виктора, вдруг увидеть его заинтересованный другим взгляд; я и свои грёбаные чемпионаты выигрывал только по одной причине — чтобы оставаться золотым мальчиком Никифорова. Я верил? Верил в то, что смогу удержать его: пусть пока не сексом, о котором уже читал и, чего уж врать, представлял себе в разных красках, а душевной связью; и, когда узнал, что он изменил мне с Поповичем, снова простил. «Я ещё возьму реванш у каждого долбоёба, который понравится моему Виктору, только бы повзрослеть поскорее». Потом был Кацуки: и имя такое дурацкое, и морда, и жирный живот с пупком. И его поросячье повизгивание, и слюна до пола, и его блядское «Ви-к-то-ри»! Как тут не врезать с вертушки, левой ногой да в солнечное сплетение, чтобы, сука, заткнулся? С чего я так завожусь, он же очередная подстилка Никифорова; тот наиграется и вернётся ко мне, купит сотню красных роз, как было в случае с Поповичем, бутылку дорогого шампанского, мы разопьём её на пару и будем смеяться над очередным увлечением, которое закончилось одним животным трахом… Они вместе уже полгода, даже кольца купили, готовятся к свадьбе. Значит, не видать мне роз, не пить шампанского. Мне лежать, вытянувшись на супер-пупер-удобной брюссельской постели, слушать гнусавого француза-санитара и проклинать свою жизнь. Раствор в капельнице кончился. Неужели прошло двенадцать часов? Меня отсоединили от катетеров, переложили на каталку и медленно повезли по стерильным переходам. Я ехал и слушал, как шуршат маленькие колёсики по вычищенному до блеска кафелю, как постукивают на стыках и дребезжит металлическая ручка. Виктор! Почему я всё ещё люблю тебя?!