Кровь на льду не стынет.

На второй день выпали волосы. Проснувшись, я обнаружил их на подушке: сначала немного бывшей растительности головы, словно сбритой подчистую, а затем, в довесок, в виде коротких волосинок за шиворотом пижамы, которые, заразы, ещё и чесались. Андре, усмехнувшись украдкой (мне так показалось), подал зеркало, чтобы я мог разглядеть во всей красе голую черепушку. Ничего, это было не самое страшное. К вечеру зашатались зубы и отнялись ноги. Доктор — ах нет, «профессор» — обнадёжил, что это временное явление и мне не стоит так волноваться. На вопрос, как я буду срать ходить, прислал супернавороченную инвалидную коляску, с кнопками и звуковым сигналом. Я хотел так, для интереса, узнать, зачем гудок, но не стал. Зассал, наверное. И хорошо сделал: хотя бы ещё одну ночь проспал спокойно, потому что на следующий день моя нижняя челюсть отвалилась — не совсем, конечно, а так, — и я стал, как дохлый паралитик, слюнями истекать. Каково?! В те дни я молил Бога только об одном — чтобы он оставил мне живыми руки; ну не призывать же Андре гудком всякий раз, когда мне захочется утереться. Бодрячок-врачишка только лапки потирал: — Все идёт просто замечательно, мсье Плисецкий. Вы на пути к выздоровлению. Ага, сидя в кресле, с мордой, поддерживаемой только подголовником, слюнями до пуза и дебильным взглядом, я прямо супершагами мчался к победе. Андре исправно возил меня на процедуры и обратно, частенько оставлял в крытой стеклянной галерее на последнем этаже здания, чтобы я мог лицезреть, как за окнами проходит жизнь нормальных людей, как гуляют по парку парочки, радуются ранней весне. Да лучше я бы своей блевотиной захлебнулся, чем беспомощно сидеть и глазеть только потому, что я не могу самостоятельно повернуть мою грёбаную голову. Потом приехал Виктор, как раз на четырнадцатое февраля. Андре всё утро был какой-то чумной, носился с расчёсками и кремами, прямо-таки пыжился выскочить из больничных серых брюк. Мне лично было похер: я сбился со счёта и не знал, какой сейчас день, понедельник или суббота, замечал только, что распустились почки на больничных деревьях и по ним скачут воробьи. Вот в такой день Андре едва ли не галопом помчал меня в зал встреч — так называли круглый как банка, сплошь из прозрачного пластика каземат, куда на потеху здоровых болванов изредка вывозили таких уродов, как я: наверное, чтобы те, кто за прозрачной стеной, порадовались, что они только посетители. Короче, вывез меня санитар, коляску на тормоз поставил и повернул голову, чтобы я мог видеть. Виктор был все в том же тонком коротком пальто и без шапки. Лицо выражало злобу. Смешно; а мне абсолютно насрать на то, что он скажет или не скажет. Да покажи он мне голую задницу, я все равно бы остался сидеть как дундук, и скалиться отпавшей челюстью. — Кирилл умер от СПИДа. Ты заразил?! Впервые я обрадовался параличу лица — наблюдая, как бесится Никифоров, не дрогнул ни одной мышцей. — Как ты мог, Юра? Что он сделал тебе плохого? Слюна кап-кап, мутные потоки стекают на стерильную рубашку. — Это месть, Плисецкий? Месть мне? Кап-кап, мокреет рубашка, всё темнее от жидкости ткань. — Ты где-то подцепил болезнь и, зная это, лёг под него! Ты убил моего брата! Не радуйся, скоро ты отправишься за ним, так и знай. После второй химии в живых остаётся только пятьдесят процентов. Желаю тебе оказаться в трагической половине. Виктор ушёл. Кап-кап, холодеют щёки, надо крикнуть Андре, надо попросить платок, надо вытереться, надо… надо… надо… Ночью смотрю в потолок, днём разглядываю стену; хочу попросить у Андре бумагу, хочу спросить, как правильно написать «эвтаназия», а он не понимает, тупой. Мне приводят психолога, стареющего дядьку в весёленьком свитере явно пидарской расцветки, с вывязанными на груди оленями. Тот берёт меня за руку, улыбается. Натянуть бы ему эту улыбку на жопу. Вздохнув, я закрываю глаза. — Мсье Плисецкий, вы сегодня замечательно выглядите. Щаз я начну умиляться, сопли распускать вдобавок к слюням. Психолог пытается растормошить меня, но, потерпев неудачу, говорит с Андре по-французски. Они выходят, чтобы я не подслушал. Отлично, ну наконец-то оставили в покое. Руками поворачиваю себе голову вправо и вижу окно, оно приоткрыто. Решение приходит внезапно: непослушными руками толкаю колёса, забыв про электропривод, быстрее, ещё быстрее, уже близко. Подоконник! Теперь перевалиться, цепляясь пальцами, подтянуть проклятое беспомощное тело. Третий этаж, ну какая жалость, я надеялся хотя бы на пятый; ну да хер с ним, главное — вывалиться. Там внизу — что там? Асфальт и немного грязной прошлогодней травы, заебись. Давай, Плисецкий, ты ещё никогда так не желал чего-либо, руки не держат — зубами хватайся. В голове вспыхивают и тухнут звёздочки, тишина взрывается птичьими голосами, несущимися с улицы, я хочу туда, я хочу вырваться из провонявшего стерильностью карцера и, упав, встретиться с дедом. Прямо сейчас мне надо ещё немного времени, усилия, тишины. Андре хватает и втаскивает обратно. Специальный врач обрабатывает содранные до крови локти и пальцы, а я смотрю в спасительное окно, понимая, как бездарно продул единственный шанс. В тот же день меня перевели в другое отделение. Палата в принципе такая же, только решётки на окнах и везде кнопки сигнализации, и обязательные занятия в группе реабилитации. Как только челюсть встала на место и я начал немного обрастать, меня выставили как нового урода в цирке старых уродов. Были там такие же, их тоже возили в креслах. Первый раз я появился аккурат на днюхе одного из них, все типа хлопали в ладоши и пели, и жрали, каждый своё. Меня поставили с краю, дескать, и у параши посидишь; я ничего, облизался. Смотрю на их долбоёбский концерт и думаю: всё равно половина из них сдохнет, так уж не всё ли равно — от химии или от СПИДа. И тут лицо знакомое мелькнуло, ну чёрт меня за ногу — Гончаров: лысый, губы серые, а туда же, хлопает. Я схватился за колёса, пытаясь уйти, Андре придержал тележку: — Останьтесь, мсье Плисецкий, здесь же так весело. — Увези, — прошипел я, ещё до конца не восстановив нижнюю челюсть. — Вы будете жалеть, сейчас придут клоуны. — Я придушу тебя, как только смогу, если ты сейчас же не уберёшь эту чёртову телегу. — Какой вы грубый, мсье Плисецкий. — Я не шучу, мне всё равно подыхать. Андре испуганно поёжился, видимо, мой тон заставил его задуматься; потоптавшись, отвёз назад. Наконец-то у меня появилась цель. Дедушка подождёт, он добрый, поймёт, что у внука есть неоплаченные долги. Жаль, невозможно достать нож, но, на счастье, мои зубы ещё при мне, пошатались да остались на месте. Потрогав языком острые края, наверное, впервые за полгода я улыбнулся и радостный откинулся на больничные подушки. С того дня я начал восстанавливаться: послушно ел с ложечки лечебные каши, отвечал на вопросы и даже занимался с психологом его идиотскими тестами. Я был счастлив, если это можно было назвать счастьем; учась ездить на коляске, замучил вопросами, когда смогу ходить, и сам, вечерами, оставшись один, держась руками за кровать, сползал на пол, нагружая ноги для достижения самой главной цели — справедливой мести. Хотел ли я смерти Гончарова? Хотел, и, наверное, так же сильно, как Виктор желал смерти мне. Виктор… единственный человек, которого я любил и люблю вопреки здравому смыслу. Я считал каждый день, фиксировал каждое движение на тренировке, я ещё никогда не был так сосредоточен, как здесь, в палате смертников. Я ходил, спустя месяц мог пройти от одной стены до другой; сжав зубы, чтобы не выть от отчаянья, двигал больные конечности. Я знал, зачем. Профессор Демашин приписывал себе все изменения, сиял как начищенный медяк, псих вместе с ним и Андре. Сволочи, сволочи! Ненавижу их! Мне бы доползти до Гончарова, не на каталке, а самому, и уж тогда пусть все черти ада помогают ему — не отступлю. Временами вспоминаю Беку, особенно вечерами, когда становится особенно скучно и Андре клюёт носом над очередным французским романом. — Хочу… дай посмотреть чемпионат… да… по… катанию. Санитар отрывается от чтения: — Мсье Плисецкий желает запись или прямую трансляцию? — Гран-при не разыгран? — Именно сегодня финал! Будете смотреть? Я кивнул: в конце концов, раз уж я собираюсь ещё немного пожить, можно и развлечься. Андре защёлкал пультом, выбирая спортивный канал, замелькали пёстрые кадры, и вскоре знаковый голос диктора бодро выразил надежду на некого совершенно незнакомого мне итальянского фигуриста по имени Розарио. Мелькнуло имя Виктора, тренера из Японии — я усмехнулся: что ж, того следовало ждать, кацудон расстарался привязать к себе талантливого русского, девственность задорого продал. За предательство. Вышел на лёд Джей-Джей, какой-то потрёпанный, рожа небритая, худой. Откатал так себе, на скамье сидел точно на углях, всё порывался смыться. Видать, хуёво ему. Был таец, ничего, шустрый, зубоскалил со всеми; пара китаёзов, их сам чёрт не разберет, с одинаковыми именами; американец, середнячок; чех; а я всё ждал свинорыла — и дождался. — Победитель международного кубка Ниццы и звезда первой величины из Японии, Юри Кацуки, с короткой программой, хореография Виктора Никифорова, прыжки — Яков Фельцман. Приветствуем! Ну, я поднял руку, сложив известную комбинацию из трёх пальцев, чем не приветствие. И держал, сколько мог, пока, обессилев, рука не упала на одеяло. Композиция была охуительная — видимо, Виктор вкладывал япошке не только в зад, но и в голову. Цепочка шагов вызвала овации на трибунах, а четверной сальхов и сразу за ним тройной тулуп сорвали крики восторга. Волчок без ошибок и так свободно, — казалось, он совершенно не устал к середине программы, — и снова вращение, уже на полусогнутой ноге, вытянув другую вперёд и низко к ней склонившись. Красиво вошёл в спираль и красиво вышел, почти как я когда-то. Щёки защипало от солёной водички. Кусая губы, я сжался, слушая комментарии диктора, осознавая, как они правдивы и как от них мне больно, почти так же, когда протыкали вены катетерами. — Не смей, — заорал я на Андре, который, заметив слёзы, решил выключить телевизор. Француз удивлённо смотрел на меня. — Мсье Плисецкому плохо? Позвать психолога? — Пошёл на хер со своим психологом, мне хорошо, даже очень. Сразу за Кацуки выступал Крис, тоже неплохо вроде бы, я почти не видел экрана из-за слёзной плёнки на глазах. Андре стоял рядом, держа влажную салфетку, умолял принять успокоительное. Я больше не ругался — мертвецам слова не дают, кого интересуют мои дела, я за бортиком. — Жаль, что мы не видим на Гран-при Юрия Плисецкого, прошлогоднего чемпиона. Получив травму на тренировке, он сейчас восстанавливается в одной из клиник Брюсселя. Надеемся, что в следующем году русский ледяной тигр составит конкуренцию восходящей звезде мужского одиночного катания — Розарио Вендичи. Кто он такой, этот Розарио, неужели не покажут? Положив сто хуёв на Витьку и свинорыла, я завозился на кровати, устраиваясь поудобнее. Без интереса просмотрел последних выступающих и был готов разочарованно щёлкнуть пультом, когда, наконец, прозвучало: «Розарио». — Молодой фигурист, ворвавшийся в десятку мировых лидеров столь успешным дебютом на чемпионате Европы, что все заговорили о нём как о новом чемпионе мира! Шестнадцать лет — и такой успех! Возможно, сегодня он побьёт рекорд другого молодого гения — Юрия Плисецкого. Какая жалость, что они не встретились на сегодняшнем чемпионате, это было бы захватывающее зрелище. Итак, встречайте Розарио, и этим сказано всё. Я был раздавлен — пожалуй, это единственное определение, ну, кроме матерных, которое подходило для подобного случая. Следя за движениями Розарио, мысленно простился с титулом и короной, и только думал: ну, дёрнул же меня чёрт включить телек. Не дождавшись окончания выступления, крикнул Андре, веля унести экран из палаты — и никогда, ты слышишь, никогда не заносить. Хватит, насмотрелся. Француз сел на кровать, жалостливо вздыхая. — Вы ещё выйдете на лёд, мсье Плисецкий, не сдавайтесь… — Ты знал? — У вас это написано в карточке, и Виктор тоже просил за вами приглядывать. — Понятно. Значит, снова он, куда я ни пойду, везде Виктор. Ты с ним знаком? — Немного. Вы понимаете, о чём я. — Ага, чего уж тут не понимать. Кажется, я тебя даже помню. Растравлять себя мыслью об изменах уже не имело смысла. Виктор никогда не был моим, это я себе навоображал сдуру. — Он женился на Кацуки? — Да, этой осенью. Сразу после получения японского гражданства. — Кто же за Россию? — Теперь никто, нет никого за Россию в одиночном катании, отсеялись на предварительных. Яков разругался с руководством федерации и уехал в Японию к Виктору. Из них получился отличный тандем. Андре замолчал. Шмыгая носом, спросил, не надо ли меня укрыть вторым одеялом, а то ночи холодные. — А что случилось с казахским фигуристом, Отабеком Алтыном, почему его не было? — Он ушёл в парное катание, держится в первой десятке спортивных танцев. С вашей соотечественницей Милой, говорят, у них роман. — Понятно. Ладно, ты иди, я буду спать, завтра у меня физиотерапия и лечебная гимнастика, надо быть в форме. И, как только за французом закрылась дверь, я живо сбросил ноги с кровати. Ровно пятнадцать шагов до двери, прислушался, в коридоре тихо — значит, можно. Без тапочек, ступая босыми ногами по холодному кафелю, двинулся на поиски. Безликие двери, у каждой кармашек с информацией о пациенте; я жадно читаю незнакомые имена и фамилии. На сколько хватит сил? На сколько дверей? Смогу ли когда-нибудь ещё совершить побег? Где ты, гад, Гончаров? Слышишь ли, как тебя ищет смерть? Двадцать, двадцать дверей, больше не могу; сев на пол, жду, когда пройдёт слабость и вдруг, подняв взгляд, вижу на двадцать первой знакомую фамилию. Вот и всё, пришёл, теперь бы не облажаться; злость придаёт сил, и я почти твёрдой рукой нажимаю на дверную ручку — открыто. В темноте слышится дыхание, приближаюсь, наклоняюсь над спящим, хочу в последний раз убедиться в правильности выбора, кладу руки ему на горло. Гончаров вскрикивает, и это последнее, что ему удаётся — я наваливаюсь сверху, перекрывая кислород, давлю. Не размениваюсь на пафосные речи, молча, остервенело, сцепляю пальцы, чувствуя, как бьётся кровеносный сосуд под большим пальцем. — Сдохни, мразь! Гончаров хрипит, при всей массе, почти втрое превышающей меня, ничего не может сделать, он так же слаб, как и его убийца. Два мертвеца, две дохлых твари сцепляются в последней схватке, в темноте, в тишине больничной комнаты. Мгновения становятся часами, и, кажется, Гончаров давно мёртв, значит, пора и мне. Дав слабину, падаю ему на грудь, задыхаясь от усталости. В висках стучит кровь: Кирюху не вернуть, мне не поправиться, мы медленно уходим один за другим. В злости. В отчаянии. Этого ли хотел дедушка? Кто я теперь? Убийца?! Я попаду в ад и никогда не увижу дедушку! Что я наделал?! Надо позвать врачей, может, ещё не поздно. Опёршись руками о Гончарова, пытаюсь встать и слышу его стон. Вот такой я слабак, и всё-таки рад, что не вышло из меня грёбаного мстителя. Помню, как на четвереньках полз назад, тупо считая пороги, как головой открыл свою дверь, как полчаса лез на кровать. «После второго курса выживает только половина!» Гончарову повезло, он смог; значит, так распорядились наверху, кому жить, кому умирать, и не мне вмешиваться в чужие дела. С утра Андре какой-то присмиревший, прыгает вокруг меня, а сам трясётся: наверное, я попал на камеры и сейчас будут разборки, но проходит время — и ничего. Я спрашиваю, кто взял Гран-при, и слышу — Розарио Вендичи. — А на втором? — Кацуки Юри с минимальным разрывом, Крис — бронзовый призёр. — Верни телевизор, хочу досмотреть. — Вы опять будете волноваться, вредно для здоровья. — Заткнись и выполняй, тебе за это платят! С мрачным видом вторично просматриваю запись. Гончаров умер спустя три месяца, я стоял в стеклянной галерее и смотрел вниз. Раннее утро, ещё нет привычных парочек, холодно и по-европейски неуютно-промозгло. Выносят узкий длинный ящик — даже не гроб, а именно ящик с намалёванной чёрным маркером фамилией. Суетятся рабочие, запихивают Гончарова в кузов небольшого грузовичка. За спиной маячит Андре, моя тень; в последнее время он как-то неуловимо изменился, перестал верещать по каждому поводу и без. — Кто-то из русских приехал? — Яков Фельцман. — Скажи, хочу его видеть. Андре понимающе кивнул. И вот я уже сижу в смотровой, пытаясь сформулировать в голове одну-единственную мысль, желая доходчивее объяснить в двух словах, и боюсь облажаться перед старым другом и тренером. Наконец дверь открывается и Яков входит, появляясь за стеклом, как существо из иного мира, в чёрном траурном костюме с гвоздикой на лацкане. Я глазами указываю ему на кнопку переговорного устройства и слышу: — Привет, Юрка, хорошо выглядишь. — Ага, как Гончаров. Только пока ещё дышу. Яков, опустив взгляд, стискивает толстые пальцы в крепкий замок — признак смущения. — Ты знаешь? — У нас не делают тайн из смерти. — Это была трагическая случайность, аллергическая реакция на новое лекарство. Кривая усмешка исказила моё лицо, хотя я старался не подавать вида. Повторил: — Случайность? Брось, Яков, я скоро тоже «случайно» скопычусь. Хочу быть похороненным в России, рядом с дедом, я там и место себе забил. Прошу, отвези меня домой. Чувствуя, как рыдания подступают к горлу, я махнул рукой: — Короче, всё! Иди! — Юра, ты сильный. — А ты дурак! Дураком был, дураком и остался! Вздохнув, я нажимаю на кнопку, отключая переговорное устройство, как вдруг тренер хватает лежащие с той стороны чистые листы бумаги и что-то быстро на них пишет. «Один человек хочет увидеть тебя», читаю я через прозрачную перегородку. Ясно как день: Виктор не всё сказал, хочет добавить, обвинив меня и во второй смерти. — Пусть войдёт. Если раньше, переваривая в мозгах его слова по множеству раз и ища оправдательный ответ, я знал, что скажу, увидев бывшего друга, то теперь понял всю ненужность защиты. Наверное, просто захотел видеть Виктора и даже вздрогнул и приподнялся на сиденье, когда вместо Никифорова из темноты вынырнул Отабек. Возник точно призрак, резко, словно с разбега уткнулся в разделяющую нас пластиковую границу. Я застыл в неудобном положении, как последний идиот рассматривая всклоченные чёрные вихры на макушке и бритые по западной моде виски. Спустился взглядом к бровям. Хмурые. Глубокая вертикальная морщинка на лбу. Раньше её не было, выходит, Бека стал ещё мрачнее, постоянно хмурится. Сухие бесцветные губы кривятся. Он что-то мне кричит, а я сижу и туплю, не протягивая руки к переговорной кнопке. Не хочу слышать, хочу смотреть. И тогда Отабек хватает бумагу, специально лежащую для таких случаев, и пишет на ней два слова. Пихает в стерильный бокс. И отправляет мне, конечно, после просвечивания спецлучами. «Люблю тебя!» И я реву как девка. — Зачем?! Почему ты меня любишь?! Зная, как сильно я люблю другого?! Отабек печально улыбается. «У тебя глаза солдата», — сказал он мне однажды. Нет, Бека, это ты солдат, ты, проиграв битву, всё никак не уйдёшь с поля боя! Бека! Не будь таким упёртым! Вскочив, я бросаюсь к перегородке и начинаю бить в неё кулаками, я ору через немую преграду так, словно буду услышан: — Бека! У меня завтра химия! Я боюсь! И слышу в ответ, реально прямо в голове звенит голос казаха: — Ты выживешь, я никому тебя не отдам, даже смерти. Здесь ко мне подскакивает встревоженный Андре и начинает тащить вглубь комнаты, лопоча по-французски что-то успокоительное. Дерусь, лягаюсь, боюсь потерять Беку из вида. Его с той стороны тоже тянут на выход. Тогда, пересиливая Андре, я вырываюсь, хватаю со стола клочок бумаги и, спрятав в кулак, прижимаю к сердцу. За прозрачной границей идёт настоящее побоище.