Кровь на льду не стынет.

Операционный блок встретил тишиной и холодом. Как и в первый раз, меня довезли с комфортом на медицинской каталке, переложили в удобное кресло, подстелив под спину и зад одноразовую пелёнку. Голову закрепили в мягких пазах. Анестезиолог, скотина, задерживался, медики заметно нервничали, Андре дважды мелькнул на фоне стены. — Мсье Плисецкий, — вдруг раздался его шёпот над ухом, — там внизу ваш вчерашний монгол молится. Сидит на коврике и шепчет что-то на своём языке. — Он казах, — с трудом ворочая языком, прошептал я. И стало почему-то радостно. Впервые после смерти дедушки я вдруг ощутил присутствие кого-то ещё в моей жизни. Боль была, но не так чтобы, терпеть можно. Иглы и катетеры пронзили тело, делая его подобием ёжика; булькнув, из пластикового пузырька пошёл раствор. Я лежал, закрыв глаза, думая о Беке, представляя, как он бьёт поклоны своему богу, вымаливая мне жизнь. Мой самоотверженный Бека там внизу, стоит на коленях, а я здесь, лежу на «пыточном кресле», нас разделяют коридоры и палаты, процедурные, аптечные и всякие иные закоулки, а мы всё равно вместе, сердцем, душой. Сбоку послышалось хриплое немецкое ругательство — это опоздавший анестезиолог выговаривал обслуге, начавшей химию без него. И как вспышка озарения разорвалась в мозгах: они же делают мне вливания без обезболивания! Бека! Ты услышан, твой бог взял мою боль! А потом долгие двенадцать часов. В окне, частично закрытом экраном, наступают сумерки. В блоке включают свет, врач говорит, что осталось немного, проверяет мои показатели на мониторах. — Отлично держитесь, мсье Плисецкий, у вас сильное сердце. «Старый маразматик», — обзываю я доктора про себя, хотя совершенно не сержусь, и уже шёпотом прошу: — Скажите Отабеку… я ничего… пусть отдохнёт. И снова волосы на подушке, отнявшиеся ноги и морда набок. Бека уехал утром, я рад, что он не видит моего уродства. Андре взахлёб причитает, как он даже по окончании химии не поднялся с коврика, а ещё до самого утра простоял на молитве. Всплескивая длинными пальцами с остриженными вычищенными ногтями, расписывал мне обстановку в комнате для посетителей, пересказывая впечатления коллег, ошеломлённых долгой молитвой казаха. Да. На Беку ходили смотреть даже из соседнего корпуса. — Он твой парень? — Вроде как. — Счастливый, — завистливо протянул француз, — вот бы меня так кто полюбил. Вы обязательно будете вместе… Да, совсем забыл, он же передал тебе подарок. Он быстро сунул под одеяло плоский продолговатый предмет, нагретый в кармане, и загадочно улыбнулся: — Только профессору не показывай, отберёт. Телефон. Новый, в защитной плёнке. Волнуясь, я нажал кнопку включения, и на экране тотчас отобразилась смс-ка. «Здравствуй, котёнок. Прости, уехал, не повидав тебя. Знаю, ты победил, горжусь. Люблю». Я улыбнулся, быстро набрал ответ: «Всё в порядке». Найдя вбитые в меню номера Якова и Никифорова, не глядя, сразу же стёр. А зачем? Я для них покойник, только Бека не сдаётся, говорит — любит. Меня любит, а я? Уж сколько раз пытался найти в душе отклик на его чувство: радость — да, дружеское расположение — сколько угодно, даже некая тоска, а вот любовь — увы. Ну не могу полюбить его, боюсь боли, полученной ранее от одного человека. Виктор. Идеал, кумир, чемпион по жизни и самый обаятельный парень в мире, пинком под зад выбросил меня и занят теперь любимым делом и любимым человеком. Больно. Очень. Отабек другой — он надёжен, немногословен, частенько мрачноват, но, повторюсь, надёжен. И губы у него вечно сухие, наверное, целоваться с ним будет неприятно. Со вздохом я перевернулся на другой бок. В тусклом свете ночника отсвечивала одинокая капельница, стоящая в углу. «Желаю тебе оказаться в трагической половине!» До сих пор звенит в ушах. Виктор никогда не узнает правды, Кирюха и Гончаров мертвы, я на подходе. К чему оправдания, не лучше ли последние дни покайфовать всласть? Взяв телефон, отправил вторую смс-ку: «Бека, я тебя люблю». И испугался — вдруг он примет её серьёзно. Спешно набрал вслед: «Ну, ты понимаешь, о чём я?» Звякнув рингтоном, ответ пришёл даже слишком быстро. «Ты думаешь о Никифорове?» «Он предатель! Ненавижу!» Не желая собачиться с Бекой, отключил телефон и спрятал его под подушку. Бека знает о моей любви, зачем тогда всё это? Играть в чувства назло Виктору? Тот даже ревновать не будет, наоборот, притворно обрадуется, дескать, вот и нашему полку прибыло — Плисецкий тоже в пидорасы заделался. Казах уж его обработает, по высшему разряду. Бесит! И с чего он решил, будто я приму его помощь, разнюнюсь, в благодарность ножки раздвину, будто я баба. Я мужик, если кто забыл, то напомню. Пошарив рукой под подушкой, достал телефон, посмотрев на тёмный экран, вздохнул и с размаху бросил его о кафельный пол. Брызнули в стороны мелкие детальки, разлетелся чехол с амурским тигром. Я не стал звать Андре, чтобы убрать явный беспорядок; так и остался лежать, глядя, как блестят навороченные внутренности того, что минуту назад было моей запредельной радостью. Дни тянулись очень медленно, с грустной мордой я ездил на процедуры, отдыхая всё в той же стеклянной галерее, наблюдая, как принимают новых мучеников и как вывозят старых, в ящиках. Профессор колол мне успокоительное, и потому много времени я спал, без снов — просто отрубался, проваливаясь в тёмную бездну. Андре пытался мне читать, я посылал его трёхэтажным матом. Короче, прошло лето, и осень, к зиме я начал самостоятельно выползать на прогулку. Ноги едва держали, и потому я больше сидел, в безразмерной пижаме и маленькой шапочке на лысой черепушке. Иногда мимо проходили врачи, иногда провозили чуваков после химии. Я смотрел, как первый снег, смешиваясь с землёй, становится грязью, и молчал. Я вообще в последнее время мог целыми днями не разговаривать, даже на обязательных реабилитационных занятиях предпочитал отсиживаться с тупой рожей. Меня не трогали, считали помешанным, раз я не хотел собрать их дебильные паззлы. Иногда смотрел телек — так, разные комедии, разрешённые к просмотру. Приближалось Рождество, единственный день в году, когда нам разрешалось выйти из стерильной зоны и вживую, без стекла, встретиться с близкими. Меня тоже спросили, кого бы я хотел увидеть на праздник. — Никого. У меня никого нет. — Ошибаетесь, мсье Плисецкий. На ваш счёт внесены значительные суммы, значит, кому-то вы очень дороги. — Федерации, черт её за ногу. Эти придурки рассчитывают, что я смогу выйти на каток и заработать им медали. Кирпичом им в рыло. Если кто приедет, так и передайте — пошли на хуй. Профессор записал в своей книжечке «на хуй» и улыбнулся. Сказать-то сказал, а потом пожалел, подумал, а вдруг. Вдруг Виктор захочет узнать, как я? Может, он разругался с кацудоном и типа того, хочет, но боится. Жаль раскуроченного телефона — и почему я сперва херачу, а потом думаю? И от Беки нет известий: небось, катается со своей Милой, деньги зарабатывает на счастливую семейную жизнь, Андре говорил, что у них роман. Ладно, не ссы, Плисецкий, ты прошёл два этапа, остался последний, и если выдержишь третью химию, то… то что? А кому я нужен? У меня нет дома, нет родных, нет денег и нет ума. — Андре, — этот тупица так и не научился русскому, зато я теперь болтаю по-французски, как Наполеон, — кто-то, типа, после третьей, выживал? — Ах, мсье Плисецкий, конечно! Я сам видел счастливых пациентов! — Небось врёшь, лягушатник, ваша клиника — это машина по выкачиванию денег и медленному уморению нас, доверчивых лохов. Скажи, сколько тебе платят и кто? — Это конфиденциальная информация, простите, не могу сказать. — Ну тогда заткнись. — Вы первый спросили, зачем грубить. Время от времени переругиваясь с Андре, я пытался обмануть себя, говоря, будто бы не жду Рождества, единственный день, в который случаются чудеса. Разве я, готовый сдохнуть, не прожил целый год, даже больше года? Херово, но прожил. Вот готовлюсь к третьему этапу. Профессор обещал в феврале, потом год реабилитация, выкачивание из организма того, что закачают за полдня; и вперёд, Плисецкий, долги отрабатывать. О том, что я верну все деньги, решил давно. Единственным способом — буду кататься до старости. А потому, находясь в идиотском благодушии, начал готовиться к Рождеству, забыв, что в эти дни разыгрываются самые престижные призы в фигурном катании; и, когда праздник всё-таки наступил, упросил Андре вывести меня к посетителям, не в пижаме, а в костюме. На бумаге, как смог, нарисовал чувака с бородой и мешком, типа Дед Мороз. Типа такая открытка! Долго думал, как подписать. «Тем, для кого я жив». И вот, сжимая заготовленную открытку, поддерживаемый Андре под локти, я самостоятельно дополз до зала встреч, места, где год назад меня принимали в клинику. Остановившись перед порогом, взглянул на санитара. — Смелее, мсье Плисецкий, сегодня вам обязательно повезёт! — Ага. Сглотнув комок в горле, пересиливая себя, шагнул за ограждение. Народу было немного, точнее, совсем никого. Ещё точнее, с десяток незнакомых мужиков, обряженных в стерильные халаты и шапочки. — Не мои. Андре довёл до кресла. — Подождите, я уверен, сейчас придут. Будьте терпеливы. Я расправил на колене разрисованную шариковой ручкой открытку, погладил шероховатую поверхность бумаги. Интересно, кто будет первый? Виктор? Яков? Может, Барановская? Или Бека? Интересно, а нам можно, хоть один раз в году, получать подарки? Профессор боится любого предмета с воли, вдруг сегодня сделает исключение? Дверь открывалась и закрывалась, новые посетители толпились в вестибюле, находя своих, рассаживались за маленькие столики, выкладывали домашние вкусности. Выходит, в этот день можно есть нестерильную еду, обниматься. Я забыл, как это — обниматься, объятья Андре не в счёт, он весь пропах антисептиком и делает это за деньги. И немалые, если верить профессору. Болтают, смотрят фотки и видео, кто-то ревёт, а кто-то хохочет. Я сижу один, с дурацкой открыткой на коленке, точно бомжара с трёх вокзалов, и всё ещё жду, хотя понимаю — не придут. Сидящая невдалеке женщина, встав, протягивает мне леденец, ну такой рождественский, гнутый в бело-красной обёртке. Беру, говорю, спасибо, а чего не взять! Нищим же подают, те ничё, не брезгуют, вот и я… в одной руке открытка, в другой леденец, Рождество, ёпт твою за ногу! А тут радио включили с западными гимнами, все давай подпевать, свечи зажгли, точно на похоронах, огни бенгальские. Я ничё, сижу, в одной руке открытка, в другой леденец. Открыли шампанское, бокалы зазвенели. Разнеся умопомрачительный аромат копчёного бекона, апельсины покатились по столу, запрыгали по полу, как упругие мячики. Кто-то притащил мини-ёлку, водрузив её на столик. Ну не пахнет брюссельская ёлка хвоей, хоть ты убейся! И к лучшему, тогда бы я, наверное, точно разревелся, а так — всё окей. Открытка и леденец — жри, Плисецкий, не обляпайся. Рождество! Домой шёл один, не стал ждать часа подарков, да и Андре куда-то свалил, наверное, на вечеринку. Правильно, намучился он со мной за год, пора отдохнуть. Скажи мне ухаживать за таким типом, да я за всё золото мира не согласился бы. Короче, завернул леденец в открытку и попёрся обратно, в пустую палату; там, разорвав рисунок, сожрал конфету, от злости не заметил, что прямо с обёрткой, и лёг спать. Ну, в принципе, значит, напраздновался. На Новый год снова начал подумывать о суициде: всё-таки лучше сдохнуть, чем платить такие долги, хотя можно попробовать сбежать, но тогда прощай, лёд, а я больше ничего и делать не умею. Короче, настроение у меня было стопроцентно паршивое. А в один из вечеров, уже засыпая, вдруг расслышал странный звук, как будто кто-то стучал в окно с стороны двора. Ну было пару раз, птицы ударяли клювом. Но на это раз звук был сильнее, и уж точно стучали кулаком. Встав, в одной длинной ночной рубашке, босиком подобрался к подоконнику, и, закричав, отшатнулся, отчётливо разглядев пару ладоней, вцепившихся в решётку. Снаружи кто-то висел на железных прутьях, пытаясь подтянуться. И его усилия были вознаграждены. — Бека?! Казах сделал мне знак открыть окно, и я тотчас распахнул створку со своей стороны. Холодный ветер ворвался в палату. На Отабека было смешно смотреть — вися на решётках, он сжимал в зубах маленькую коробочку, перевязанную зелёной ленточкой. — Бека?! Ты как?! — У… у… у… — Ой, подожди. Вытянув руку, я ухватил подарок и рванул к себе. — С Рождеством, Юрка! — Ты опоздал немного. — Ничего не опоздал, сегодня седьмое января, ваше русское Рождество. — И правда. Расчувствовавшись, я забыл, что Бека висит довольно высоко — хотя и первый этаж, а всё-таки фасад здания огромен. Тотчас начал смотреть подарок. Размотав ленточку, с замиранием сердца открыл и… на бархатной подушечке лежал золотой крестик на длинной цепочке. — Я подумал, тебе пригодится. …совсем такой, как был у дедушки… — Ну, я не знал, что вы дарите на Рождество, и подумал… — Мне очень нравится. Спасибо. Отабек улыбнулся, и я поразился, какой он красивый, когда улыбается. Желая немедленно надеть подарок, торопясь, расстегнул крохотный замочек; скинул рубашку через голову, чтобы не мешала. — Бека, ты замёрз, что ли? У тебя щёки красные. — Юр, тут другое дело. Ты бы того, прикрылся. У меня проблемы. Теперь очередь краснеть перешла ко мне. — Я же просто примерить хотел. — И тебе очень идёт, только рубашку накинь, всё-таки зима на улице. Кое-как найдя рукава и просунув голову в ворот, я снова прилип к окну. — Я разбил твой телефон, прости. — Ничего, куплю другой. И тут мы оба замолчали, наверное, просто не могли найти тем для разговора. И тогда Бека, быстро подтянувшись, вдруг оказался на одном уровне со мною, и нас разделяла только решётка. Его глаза стали безумными; дотянувшись, он поцеловал меня в губы и, спрыгнув, скрылся из вида. А я стоял перед открытым окном и не мог закрыть его всю ночь, слушая, как падает снег, и думая только об одном: нет, я был не прав — целоваться с Бекой очень даже приятно. Утром у меня поднялась температура. Начиналось воспаление лёгких.