Кровь на льду не стынет.

еперь жизнь перестала быть для меня тягостной ношей. Утром, выполнив нуднейшие процедуры, я с неизменным Андре бодро отправлялся на каток, по пути захаживая в местную кафешку. Под причитания француза заправлялся знаменитыми брюссельскими бисквитами на сливках; деньги брал всё у того же страдающего приступами жадности сопровождающего, который, если быть честным, не очень-то меня и сопровождал. Всё-таки весна, май. Оставив меня одного на катке, Андре сваливал в неизвестном направлении, а когда возвращался, был неизменно под хмельком и весь в помаде. Зато я быстро сошёлся с Генкой, единственным русским, хотя его стеклянный взгляд иногда пугал. Я всё же предпочитал вести с ним короткие, задушевные беседы, лопоча по-французски, но иногда вставлял в лексикон и русские выражения, особенно если Генка переходил границы пристойности и надо было его как-то заткнуть. Однажды, после часового бесцельного катания, друг, усевшись на лавочку для передыха, спросил: — Ты фигурист? Профессионал? — Заметно? — Яснее ясного, чего здесь делаешь? — Лечусь в клинике. — У Демашина? — Агась. — Значит — пидарок? Генка визгливо засмеялся. Мы сидели на передней трибуне у самой кромки льда, отдыхая, лениво расслаблялись. Генка курил. Делал он это тайно, в кулак, изредка сплёвывая себе под ноги. Рыбий глаз при этом светился как недремлющий страж, зорко высматривая сурового охранника. — А что ты здесь забыл? Учить жирных баб и их толстопузых отпрысков — розовая мечта совкового детства? — Что забыл — то моё, не лезь в душу. Иди катайся. Вот и поговорили. Встав, я хотел пройти мимо, чтобы вернуться на лёд, как вдруг Генка схватил меня за рукав тонкой куртки. — Не обижайся, я не со зла. Мне похрен твоя ориентация, я за пять лет, может, впервые по-русски говорю с кем-то. — И я тоже, — вздохнув, я осторожно похлопал Генку по руке и испугался, что он вот сейчас выдернет её, как другие, и сразу побежит мыть с асептическим мылом. Генка руки не отнял, напротив, сжал пальцы, словно боялся потерять. — Если надумаешь в Россию, возьми с собой. Вспоминая этот разговор, я уже несколько дней перебирал в мозгах планы побега. Память, так подводившая первые недели, постепенно возвращалась — порой короткими фрагментами, порой целыми огромными кусками, заставая врасплох, причём в любое время дня и ночи. Многое не хотелось вспоминать, от многого хотелось избавиться; картинки прошлого, всплывая из подсознания, заново терзали сердце застарелой болью, и я ночами плакал. Тайно, молча, как плачут люди, действительно познавшие невосполнимое горе, зажав обеими ладонями рот, тупо мыча в подушку. Андре о чём-то догадывался: переговорив с профессором, купил мне планшет с подключённым трафиком, но не торопил — планшет так и лежал на прикроватной тумбочке, пока однажды я не набрался смелости. Два с половиной года, как я выпал из жизни, словно в преисподнюю провалился. Хочу узнать, сильно ли изменился наш грёбаный мир без меня. Засветилась кнопка пуска. Волнуясь, я даже задержал дыхание, и вот он — экран, яркий, глянцево-переливающийся. Доступ в интернет как бы намекает: типа, давай, Плисецкий, не ссы, посмотри, как эти мерзавцы живут без тебя. Открываю значит, несколько ссылок со своим именем — а там одни некрологи, короче, «ах какой хороший был мальчик и как же позорно он сдох». От воспаления лёгких. В клинике профессора Демашина, который лечит только гомиков! Ясно же — от СПИДа и окочурился. Сволочи! Ну там девчачий вой, слёзки во весь экран. Закрыл, надоело. Нашёл сайт союза конькобежцев России, все старые рожи как на подбор: Попович, Сёмин, дурак Макарацкий. И ни одного золота за три года! Да они что, все там сговорились лажать? Тренера сидят, морды тусклые. Ну понятно, Фельцман смылся, поработайте теперь, суки, без него! Нет Никифорова! А кстати, где он? Открыл его личную страничку, офонареть — вся в иероглифах. Точно самурай грёбаный, в кимоно, с веером, стоит враскоряку и лыбится, козёл вонючий. Вот он на фоне Фудзиямы, вот в священном озере по грудь, а тут палочки ароматные зажигает в храме, дрянь. Дрянь! Дрянь и предатель! Рекламирует местное пойло на дохлых сверчках. Взасос лижется с Кацуки. Так, снова мнёт кацудончику бока, а тут чой-то приуныл. На лацкане пиджака траурная ленточка — Маккачин, что ли, испустил собачий дух? Пора бы! А? Увы, нет — это, оказывается, по мне! Смотри-ка, какой грустный хер, сам, небось… да ладно, Плисецкий, не заводись, было и прошло. Тем более дальше пошли фотки без японца, кстати, совсем мало! Может, надоело выкладывать? Виктор одиноко сидит на набережной, кутается в знакомое короткое пальтишко, шарф навёрнут по самый нос. Не желая травить душу, перехожу на официальную таблицу призёров, ну, тут все предсказуемо: Розарио — шустрый итальяшка, неувядающий Кристоф — старичок-бодрячок, таец, короче — все наши. Сердце пропускает удар, когда я не нахожу фамилии Алтын, в какой-то момент мне становится страшно; припоминая слова Андре, я лихорадочно ищу Беку и… нахожу. Дважды чемпион мира в парном катании, категория спортивные танцы: Отабек Алтын из Казахстана. Катается в паре с соотечественницей Айгуль Алимовой. Смотрю, в приложении есть видео их выступлений. Ничего, я не гордый, посмотрю на досуге, и вдруг решаю: нет, сейчас. В принципе, хорошо катаются, слаженно. Бека так и эдак вертит свою черномазую казашку, хватает её за всякие там места. Над головой поднимает, словно Ленин бревно. Ладно, чего уж, положено. Не ревнуй, Плисецкий, скоро твой казах узнает главную новость, и тогда посмотрим, кого он будет лапать у всех на виду. Полный радужных надежд, решаю немедленно послать ему сообщение. Вот здорово: он спит в своей Канаде, одинокий такой, грустный, а тут на телефон приходит: «Привет, я живой!» Только бы не рехнулся от счастья. Едва ли не повизгивая от нетерпения, перехожу на его личную страничку. Стоп!!! Это что? Подстава? «Пятнадцатого мая, в Монреале, на знаменитом катке, было совершено бракосочетание казахского спортсмена, чемпиона мира по фигурному катанию Отабека Алтына и его партнёрши по танцам Айгуль…» Хер знает какой!!! «Счастливых молодожёнов поздравил мэр города и вручил им небольшие презенты. Жених и невеста в свадебных нарядах совершили круг почёта и под аплодисменты зрителей исполнили несколько танцевальных па. Торжество продолжилось в ресторане». Да быть не может! Бека, немедленно скажи мне, что всё не так! Почему я все ещё держу проклятый планшет? Почему мои плечи трясутся, почему я хриплю и задыхаюсь, словно опять падаю в болезнь? Что со мною? Наугад тыкаю пальцем в фотографии, словно это что-то изменит. Счастливые лица! Бека в чёрном костюме, строгом галстуке, держит под руку красавицу-невесту. Вот они расписываются в книге, вот он несёт девку на руках к украшенной цветами машине, за столиками ресторана все пьют шампанское, и он её целует! Выключаю планшет и откладываю на тумбочку, а потом ложусь на спину и смотрю в потолок. Утром Андре пытается добудиться меня, хлопает по щекам мокрыми ладонями, вопит на весь корпус: — Мсье Плисецкий, пожалуйста, очнитесь! Я тупо смотрю на Андре, отмечая то, чего раньше не видел. Глаза — добрые, сероватые с зелёными крапинками; курносый нос, круглые смешные скулы. И волосы топорщатся, выбиваются тугими чёрными кудрями из-под маленькой форменной шапочки. Переживает, даже побледнел. — Не кричи. Желая успокоить, провёл пальцем по мокрой щеке Андре, силясь улыбнуться. Представляю, какая жалкая лыба в итоге получилась, но французу понравилось. Всхлипнув, он вдруг припал губами к моей ладони, судорожно сжимая пальцы. — Ах, мсье Плисецкий, я так испугался. — Не бойся, я в порядке. — Но вы лежите как мёртвый, даже не шевелитесь! — Этой ночью я придумал себе программу будущих выступлений, Андре. Там, на потолке, я увидел их обе: короткую — точно бездна, чёрную; произвольную — алую, золотую, бирюзовую. Я слушал музыку — она рвала в клочья все каноны, взвинчивала чувства, и я понял, как сильно хочу кататься. — Но вы больны, мсье Плисецкий, не время говорить о фигурном катании. — Я мёртв, Андре, и поэтому мне всё можно. Скажи профессору, что сегодня я покидаю клинику, а если будет гоношиться — уйду голым, в больничных тапочках. — Почему вы так беспощадны к себе? Русские оставили свой взнос, даже не потребовали компенсации, на их средства вы могли бы завершить лечение. И выйти отсюда уже здоровым. Андре суетился, не зная, как меня удержать, а я всё решил. Короткую откатаю под рок, тема «Ворон»! Когда человек умирает, ворон относит его душу в страну мёртвых. Впрочем, случаются и у провидения сбои, особенно если душа несёт в себе страшную боль и не может обрести покой; и тогда ворон может вернуть душу обратно, чтобы исправить причинённое зло. Я взлечу над зрительным залом эдаким погребальным вороном, прокричу птичьим корявым голосом своё горе, я заставлю страдать каждого из них, похоронивших меня заживо! Виктор, Отабек, Яков, Лилия, Кирилл — живые или мёртвые, они не будут знать покоя. А произвольная — и тут я ухмыльнулся — ай да Плисецкий, ай да сукин сын! Придумать такое можешь только ты! Впрочем, о приятном потом; и пока я, расхаживая по палате, добавлял последние штрихи к будущим выступлениям, вбежал растрёпанный профессор на пару с психом, и давай возмущаться. То же что и Андре: типа я безответственный мудак, они мне и свободу предоставили, и коньки купили, и планшет, а я типа такой неблагодарный, не хочу им до конца жизни ручки целовать за спасение. Короче, паспорт я получил, одежду тоже, даже таблетки выдали — типа пей три раза в день и будешь как новый, направление в московскую клинику на четвёртую химию. — А деньги?! Демашин начал снова орать, сбегал за чеками, давай тыкать мне в рожу свои выкладки. Типа двести тысяч долларов в меня вложил! Охренеть! Но вида не подал, заорал в ответ: — Верни остаток! Смотрю — мнётся, жалко куркулю с деньгой расставаться. Андре тут не подвёл: в Страсбургский суд, если что, подадим. Короче, деньги мы отжали. Не так чтобы много — уверен, профессор прикарманил больше половины — но всё же с документами и наличностью спустя час я стоял на заветной остановке. За плечами коньки, сумочка с одноразовыми намордниками и десяток пузырьков пилюль в ней. И тут я вспомнил про Генку. Плюнув на подъезжающий автобус, рысью попёрся на каток. — Слышь, мудозвон, я того — съезжаю от Демашина. — Когда?! Генка, бросив очередного неудачника-ученика, врезался в бортик животом. — Сейчас! Ты со мной?! — Спрашиваешь! А деньги есть? — На билеты в один конец хватит, двоим. — Тогда за мною хата. И полный респект. В местном аэропорту взяли места на чартер до Питера: там, по словам Генки, жила его «старуха». — Классная баба, — причмокивая, сообщил он, разглядывая рекламу авиалиний, — дерьмо, конечно, но классная. Если сумеем с ней договориться — считай, оба в шоколаде. Ты только сразу не лезь в наши отношения, ага? — Надо больно, сам со своей шлюхой разбирайся! — Эй, полегче, она того не заслужила. — Извини, нервничаю, наверное. Всё-таки домой летим… — И тебя там никто не ждёт? — Совсем никто. Грустно, правда? Холодный нескончаемый дождь, пронизывающий ветер и огромные лужи, через которые мы скакали как олени, явил северный город, естественно, во всём многообразии форм и оттенков. Мгновенно вымокнув до нитки, мы прошвырнулись по Невскому, свернули на набережную и в районе Литейного углубились в чудом уцелевшие дореволюционные постройки, в которых, по заверениям Генки, он проживал ранее. Было утро: серое, злобное, очень похожее на нас, разве что только матом не крыло на каждом повороте. И была коммуналка, за коричневой дверью, обитой клеёнкой. — Не отвечают, — после десятиминутного трезвона озвучил я результат усилий. Генка почесал мокрый нос, а потом подал идею. — Значит, придётся выбивать, посторонись! Хлипкое плечо жалобно крякнуло, впечатывая тщедушного сотоварища в дубовый косяк, а дверь, тем не менее, осталась в прежнем ракурсе. — И чего стоим, точно девка на выданье? Твоя очередь! Ну я и вжарил, ногой с разворота, по замку. Не зря Андре кормил меня протеиновыми кашами, потому что в следующее мгновение дверь оказалась открыта. Поддав ногой вышибленный замок, так, чтобы летел красиво по длинному переходу, мы ввалились в квартиру. — Ого, а чё? Никого нет? Пустые комнаты зияли полуоткрытыми дверями, в разбитое окно сквозил питерский влажный туман, и внезапно, словно почувствовав ужасающую безнадёгу, я обнял себя руками, стремясь уйти от страшного зрелища покинутого давно жилища. — Ты сколько в Брюсселе проторчал? — Ну, если с Варшавой и Гданьском, шесть лет наберётся. Ладно, выше нос, мой голубой друг, занимай любую из комнат, располагайся на отдых, так сказать. К обеду к старухе двинем, ненавязчиво напросимся на жратву. Я выбрал себе самую дальнюю комнату: там хотя бы не так сильно воняло клопами и лежал на полу матрас. Вид его мог отпугнуть самого небрезгливого бомжа… но я не стал заморачиваться, а, положа сумку под голову, улёгся. Слушая, как Генка, бормоча, ходит по коридору, мечтательно улыбнулся. Моя произвольная будет прекрасна. В отличие от короткой программы, она сверкающим фейерверком ворвётся в ледовый дворец. Стравинский, балет «Петрушка», история балаганной игрушки, созданной на потеху. Голова из берёзы, тело вообще соломенное — и что он может, кроме как смешить публику, быть предметом издевательств и насмешек? Но происходит чудо, и кукла оживает. Нежный, любящий Петрушка, пылающий страстью к холодной балерине, которой на хер не нужен, он борется! И как смешны его благородные порывы: он же шут, безделица, он… Набравшись смелости, он признаётся в своих чувствах и хочет если не любви, то хотя бы понимания, жалости. Он готов принять хоть что-то, что даст ему дура-балерина, а она трахается с черножопым мавром и короче… тут всё, пафос испарился, и я закончил мысль банально: короче, получил перо под рёбра. Если я возьму две сцены и соединю лирическую часть первой и оглушающий барабанный бой второй, то чёрт меня за ногу, если не порву всех пидарасов! — Эй, просыпайся! — Генка, не теряя времени даром, прихорошившись перед разбитым зеркалом и пригладив сальные волосы, толкнул меня ногой. — Пора нанести, так сказать, визит вежливости. И ещё раз прошу не драться, уяснил?! Сам разрулю! — Отстань, мне пора в федерацию! — Федерация подождёт, а старуха ждать не будет, она и так намаялась без меня семь лет! — Ты же говорил, шесть? — Ну, где шесть, там и семь, чего к словам цепляться. И вот стоим мы, значит, перед парадной одного из питерских домов, и меня одолевает нехорошее предчувствие. Уж слишком знакомый дом и двор и вообще всё! — Слышь ты, мудила, а «старуху» не Лилия зовут?