Кровь на льду не стынет.

— Лилия? А ты откуда знаешь?! — изумился Генка, даже присвистнул сквозь щербатый зуб. — Было у нас одно дело, давно, ещё до болезни. Вот что, Геннадий: иди один, а я здесь в парадном покараулю. Сказал, а сам подумал: «Сбегу, и как можно быстрее!» Тот раскусил нехитрый план и, взяв меня за шиворот, поволок по лестнице. Можно было, конечно, вырваться, в конце концов — укусить за руку; но такая напала на меня апатия, что брось Генка посреди подъезда, так бы и остался валяться. Обречённо считая этажи, я послушно тащился наверх. Знакомая дверь, что ничуть не изменилась, звонок резкий, дребезжащий и шаги: по шагам я бы завсегда определил Барановскую, потому что так подскакивать к двери могла только она. — Типа приветик! — Жоржик? А ты с кем? Генка удивлённо обернулся на меня, взметнув брови ко лбу, дескать — а чего врал? Я только пожал плечами и по обыкновению нагло попёрся в прихожую. — Плисецкий я, Юрка. Лилия встала как непреодолимый бастион по пути в квартиру, загородив дорогу суховатым станом балерины. — Пошёл вон! Наглец! Жоржик, твой новый протеже — глухой? Генка засопел и опустил руку мне на плечо. — Ты того, не наглей. Сказано же: не лезь первым, дай нам поговорить. — Ага, — злость накатила внезапно, и я, наконец, отмахнулся от друга как хотел — резко, точно от врага. — Валяй, разводи слюни! А я пошёл, в гробу видел вас всех, с надписью черным маркером на крышке. Действительно, и почему я вдруг решил, что мне нужна помощь, да ещё от бывших друзей? Пробьюсь один, тем более, я всё рассчитал за одну бессонную ночь. Натянув привычно капюшон на лоб, засунул в карманы руки и рысью бросился вниз. — Стой! — раздался истошный вопль Генки и звук, будто что-то упало. Когда Барановская пришла в себя, она долго водила по моему лицу холодными пальцами, точно пыталась найти нечто родное. Губы шептали: «Быть не может!» А сама гладила по макушке, перебирала короткие волосы, взгляд беспокойно метался по рукам, плечам, груди, вздымавшейся от участившегося дыхания. Я тоже был взволнован и потому молчал, позволяя тормошить себя точно потерянного и найденного щенка. — Юрочка, мы же тебя похоронили. А ты здесь, ты живой, вот Отабек обрадуется, он же едва не помер от горя. Виктор с Яковом, им тоже надо обязательно позвонить. Едва дыша, балерина шептала слабо, держась за меня, точно я мог исчезнуть лёгкой дымкой. — Не надо, не хочу с ними встречаться. — Как же так? Ты им так дорог! — Был дорог, когда зарабатывал золото, теперь я никто, больной инвалид. Если бы не Генка, я бы и сюда не пришёл. — О чём говоришь, Юрочка, не понимаю, — тянула Лилия заунывную песню, — ты такой худенький, маленький. Губы синие — замёрз? — Вот ещё, это из-за таблеток. Напричитавшись точно баба деревенская, Барановская, наконец, отпустила меня и, приподнявшись на подушках, по-новому взглянула на Генку. — Жоржик, а ты откуда появился? Ты же эмигрировал десять лет назад. Как твой контракт с Гранд-Опера? — Закончен. Потому решил вернуться, так сказать, в родные пенаты, на милые сердцу подмостки Мариинки. Ностальгия, знаешь ли. — У него просто денег не было на обратную дорогу, — хмуро пояснил я, — вот и прицепился. — Эй, полегче, мелюзга! Если подбросил по дружбе до Питера, теперь я тебе должен до смерти? — Кажется, нам всем надо выпить, — наконец, первая умная мысль пришла Генкиной «старухе». А потом мы сидели, хлестали водку: Генка из кружки, Лилия предпочитала гранёную рюмку, я налегал на сладкий горячий чай, потому что таблетки и алкоголь не совместимы. Видя, как, краснея, проясняются их лица, в сотый раз убеждался — третий лишний, и оба только и ждут, когда я вылезу из-за стола, чтобы предаться воспоминаниям, плавно переходящим в секс. Сказавшись естественной потребностью, я слинял, натянул в прихожей через голову старую толстовку и, проходя мимо зеркала, остановился. Из тусклой мглы на меня глянул живой мертвец: и губы, действительно, мерзкого синюшного оттенка, и морда бледная, и даже глаза выцвели, словно кто-то выпил все краски, оставив мне пустой, безрадостный фон. Я попытался улыбнуться и чуть не выругался — теперь лицо приобрело уже совсем пришибленный вид; тогда, вздохнув, я достал из кармана одноразовую маску. Генка пришёл ночью. Я уже спал, свернувшись калачиком, положив ладони под щёку. На столе одиноко отсвечивал чёрствый батон, ровно половина. Не спрашивая, Генка схомячил дармовое угощение и, не найдя второго матраса, завалился спать в углу, подняв воротник, пряча в него длинный нос. В федерации отшили с ходу: как я ни доказывал своих прав, как ни клялся выиграть в следующем сезоне золото, никто слушать не стал, просто указали на дверь. Моё имя, на которое возлагалось столько надежд, оказалось бесполезно. — В России миллионы Плисецких, и уж поверьте, среди них есть Юрии. Чем докажете, что вы тот самый? — Выпустите на лёд! Докажу! Конечно, никто и не подумал проверять; действительно, за три года подросло новое поколение, и меня давно списали в расход. Проходя мимо искусственного катка, я остановился ненадолго, рассматривая, как тренируются пятнадцатилетние парни, и горько вздохнул. Три года — это слишком много для любого спорта. Особенно для фигурного катания, где век чемпионов короток — от одной олимпиады до другой. Страх, что не смогу, не прыгну больше тройной аксель, застрял комом в горле; я вцепился в бортик, кашляя, стремясь продышаться. Неужели моя последняя мечта так и останется только мечтой, неужели я никогда более не смогу слышать восторженные крики с трибун? Тогда зачем я живу? Сняв со спины подаренные коньки, прямо у бортика переобулся, и как был, только скинув куртку, выехал к разминающимся парням. Меня заметили, удивлённо проводили взглядами. Пусть, сейчас было неважно никакое мнение, я хотел доказать лишь себе, что смогу. Разогнавшись, привычно вытолкнул тело вверх, прижимая обе руки к груди, закрутился и упал. Не сильно, на колени. Ничего, бывает. Снова ушёл на диагональ и снова, взметая ледяные брызги, бросился во вращение. Как результат — удар о бортик спиной и немного боком. Ещё и ещё, плевать на смех, на подколы, плевать на всех и даже на себя — я докручу этот чёртов аксель! А если… нет? «Нет» для слабаков, для цыпочек, вроде тех, что сейчас столпились на периферии и смотрят, как я борюсь с собственным телом. Телом, ставшим преступно слабым, неуклюжим; с ногами, которые раз за разом пропускают момент наивысшего толчка; с руками, трясущимися, холодеющими и непослушными; с разумом, который кричит: «Хватит! Тебе уже не быть чемпионом!» Глупый разум, ты не понимаешь, не чувствуешь, как работает моё сильное сердце! Оно — не руки и не ноги, и уж конечно, не голова, оно — лишь насос, задающий ритм, и сейчас только оно работает в прежнем режиме и даже ещё мощнее. И потому я поднимаюсь после очередного падения, стираю кровь с лица и ладоней и возвращаюсь на исходную позицию. Пятый, десятый, двадцатый… — Малыш, остынь, ты тут всех распугал. Передо мною возник мужик, в спортивной майке с завязанной на талии олимпийкой. — Мне надо! — Понятно, что надо, другим тоже, знаешь ли, хочется тренироваться. Кто твой тренер? — Я одиночка. — А хочешь в команду? — Нет, я же сказал — катаюсь один! — Плохо, кстати, — заметил мужик и, отъехав, принялся наблюдать. Ну, я в принципе не гордый, принципиальный скорее, и потому продолжил череду падений, отбивая не только бока, спину и колени, но даже язык прикусил в довершение всех бед. Измочаленный, добившись своего, разрешил себе отдых. Дотошный незнакомец лавировал кругами: наверное, размышлял, с какой стороны я податливее. — Если хочешь стать моим тренером, так и скажи, — крикнул ему я, немного отдышавшись, — мой потенциал ты видел. Мудак медленно приблизился, его насмешливая ухмылка до ушей мне не понравилась. — Потенциал? Ты о чём говоришь, юноша? У тебя нет потенциала! Я видел лишь безумца, рвущего себе мышцы и связки непонятно зачем. Учить бешеного сумасшедшего не в моей практике, а потому спешу откланяться. Опустив голову на бортик, я сжал зубы, чувствуя, как дрожат плечи от ярости. — Пожалуйста, мне очень нужен тренер! Я стану таким, каким надо, только пожалуйста, пожалуйста… — Сколько тебе лет? — Весной восемнадцать исполнилось. — Видишь ли, малыш, у меня в команде все ребята моложе будут, а у них за плечами юниорские победы. Не работаю я со старичками. Тебе бы попроситься к кому другому. Дай-ка вытру! Вынув платок, он хотел промокнуть кровь у меня на губе. — Не прикасайся, я ВИЧ-положительный. Сам не знаю, как вылетело, но сказанного не воротишь. Закрывшись рукавом, я отвернулся. Мужик медленно приблизился и повесил платок на край бортика. — Уходи, с «такими» тем более не работаю. — А за пятьдесят тысяч в месяц? Взметнув голову, я ошалело уставился на Барановскую, появившуюся неподалёку и подслушивающую внаглую наш разговор. — Вы покупаете меня, мадам? — Именно. В рублях или долларах или евро, сами выбирайте валюту. — Это довольно сложный выбор, тем более, у меня есть обязанности перед другими учениками… — Сто тысяч. С шести утра и до четырёх дня вы занимаетесь с Юрием, и только с ним. — Но… федерация… — Пошли её на хер, Туманов. Ты ведь Туманов, правильно? Это тебя мне рекомендовали как самого талантливого? — Я… прямо в недоумении, кто вы такая? — Она — Лилия Барановская, прима Большого, ведущий хореограф Мариинского и постановщик танцевальной программы Юрия Плисецкого. Генка нарисовался за спиною Лилии и успел вставить пару фраз, думая, что нам нужна помощь. После добавил: — Соглашайся, Туманов, по-хорошему, а то ведь можно и по-другому. Я Жоржик. Агась, тот самый! Не знаю, что сыграло решающую роль: огромная сумма, предложенная балериной, или немигающий стеклянный взгляд Генки, именующим себя «Жоржик»; короче, сговорились — со следующего дня Туманов начнёт меня натаскивать на чемпионат. Довольная Лилия пригласила всех на чашку кофе и уже дома заявила, что приготовила мне комнату, а чтобы особо не артачился, купила комп и телефон. Короче, продался я с потрохами за эти прибамбасы, послав к чёрту странного Жоржика с одиноким матрасом в покинутой коммуналке, и переехал в комфортабельное жилище. Генка тоже попытался устроиться на чужой территории и был изгнан твёрдой рукой хозяйки, поймавшей его за шкибон на воровстве конфет на кухне. Ворча, Генка свалил домой, не забыв оставить мне свой номер. — Значит, так: будут проблемы — звони. Кем был на самом деле Генка? Жоржик? Или кто-то вообще посторонний? Некоторое время я терялся в догадках, а потом махнул рукой — главное, у меня было любимое дело, горячая еда трижды в день и интернет. Утром, отработав с Тумановым основные элементы, я обедал в раздевалке заготовками Барановской, просматривая одновременно в ленте сообщений рейтинг ведущих фигуристов, отмечая победы и поражения. Сезон катился к завершению, все престижные призы были разыграны; оставаясь на льду, опытные игроки скорее оттягивались ради собственного удовольствия, чем действительно соревновались. Мелькало имя Вендичи, нынешнего чемпиона мира, бывшего старше меня ровно на год; китаец Чан Ли Мень набирал обороты; Пхичит Чуланонт с трудновыговариваемым именем тоже не отставал от лидеров. Рассматривая их фотки, я уже не бесился, скорее, холодный злобный расчёт зрел в мозгах: так, наверное, ведёт себя тигр, часами выслеживая добычу, готовый сидеть в тростнике, точно сжатая пружина, ради усыпления бдительности жертвы. Полчаса на отдых заканчивались слишком быстро, и я снова появлялся на катке, арендованном только для одного. Как это получилось у Лилии и сколько это стоило, я предпочитал не спрашивать. Отрабатывал на все сто потраченные деньги балерины, а порой и более. Туманов меня люто ненавидел: оторванный от учеников, обречённый заниматься только моей особой, он говорил мало, отрывисто, всем видом показывал, что занимается, как раб. Раб денег?! А только мне посрать как-то — и я не щадил ни себя, ни его; раз за разом мы проходили один и тот же отрывок, добиваясь идеального проката. Под конец тренировки Туманов едва ли мог передвигаться, проклиная собственную жадность, с трудом держал чашку горячего чая в трясущихся руках. Я скрипел зубами, растягивая болевшие мышцы; многими часами зависая в сухом зале, скакал точно вошь на батуте, акробатничал на жёстком полу, качал пресс, отжимался; я делал всё, чтобы забыть главное — мою любовь, выстраданную, вынянченную слабой надеждой и жестоко вырванную из тёплого тела, как во время аборта рвут холодные щипцы хирургов нерождённых детей, оставляя кровоточащую пустоту. Опустошённый душевно, я направлял все силы на одно — стать лучшим, вернуться и блистать! Так я думал днём, а ночью, точно вор, дождавшись, пока Лилия уснёт, врубал комп и шарил по соцсетям, выискивая подробности жизни двух людей, причинивших мне боль гораздо более сильную, чем три года химиотерапии. Страдал ли я мазохизмом? Нет, скорее, я пытался найти намёк на страдание, хотел удовлетвориться их отчаянием. Отабек о себе ничего не писал, только несколько официальных постеров да расписание выступлений. Мрачный, умудряющийся даже на награждении выглядеть словно на похоронах. А Виктор сдал: судя по комментариям, уже два года как расстался с японцем, но продолжал жить и работать в Токио. Тренировал новое поколение кацудончиков. Говорили, будто бы причиной разрыва послужила длительная депрессия русского и как следствие — непрекращающийся запой; Кацуки терпел, терпел, не выдержал. Отжав у Виктора приличную сумму в виде компенсации «морального вреда за аморальный образ жизни», вскоре нашёл утешение в одном из соотечественников, владельце сети прачечных и химчисток. Бросил спорт, разъезжает по миру с лекциями о пользе здорового образа жизни, участвует в благотворительных акциях. Ничего, хорошо устроился, даже растолстел: видимо, его новому партнёру нравятся мужчины в теле. О Якове вообще ничего не слышно, странички заброшены. Жаль, всё-таки за много лет я привык к нему. В одну из таких ночей, мучаясь болью в спине, зашёл на форум Отабека. Среди запоздалых поздравлений и девкиных ахов и охов по поводу обручения завидного жениха, среди предложений о сотрудничестве сумасбродно вставил: «Бека, ты счастлив?» И сразу вышел, боясь, а может, злясь на изменника, а может… *** Яков вошёл какой-то торжественно-обеспокоенный, сжимая плечо невысокого темноволосого мальчика со смуглым цветом кожи, то ли туркмена, то ли узбека. «Вот, познакомьтесь, с сегодняшнего дня Отабек Алтын из Казахстана, будет заниматься с вами. Он переведён из старшей группы к нам, ёшки-матрёшки, так сказать, на щадящий режим тренировок». Я стоял у опоры, выполняя упражнение на баланс, и, хотя оно требовало предельной сосредоточенности, всё же скосил взгляд в сторону. Мальчишка не смущался: признанный неперспективным, не комплексуя, приступил к указанному заданию так, словно в зале, кроме него и тренера, никого не находилось. Являясь неглавным боссом группки юниоров, я пошёл выяснять отношения, желая с ходу запугать новичка и подмять под себя, как делал со всеми вновь приходящими. «Слышь ты, пацанчик, ты бы шёл отсюда. Здесь серьёзные ребята тренируются». «Как твоё имя?» «А не твоё дело, ублюдок, собирай шмотки и вали». Парень оказался не из пугливых, прищурив один глаз, серьёзно спросил: «Тебя здесь обижают?» «Чё? Чё за херня?» «Расслабься, смотри, ты такой напряжённый, постоянно встряхиваешь плечами, как жеребец перед случкой». «Наблюдательный, значит!» Казах молниеносно блокировал удар левой, одновременно взяв в захват мою правую руку, резко так её вывернул, что аж кости затрещали. Я истошно заорал и сильно лягнул его в пах, чем за пару мгновений освободил руку из плена, которую тотчас применил по назначению, разбив наглецу губу острым кулаком. Тот слегка опешил от подлости и потому пропустил второй удар, на этот раз в челюсть, а вот в третий раз мне не подфартило. Лёжа на животе, придавленный к матам всем телом, яростно кусающий их кожаные бока, я безуспешно извивался, пытаясь сбросить сидящего на себе соперника, пыхтящего, заламывающего обе руки назад. «Сука, дрянь! Отпусти!» «Сначала попроси прощения». «Никогда, дебил». «Тогда жуй пыль под матами». «Хером тебе в рыло!» Потом нас, конечно, разняли; я поднялся, мятый, красный от злости, с голым пузом, из-за того что штаны съехали, а футболка, напротив, сильно задралась. Темноволосый, вытерев кровь с губы, протянул руку: «Мир?» «Ага, щаз, катись ко всем чертям». В презрении я даже сплюнул на пол, желая попасть на ноги врага. Новенький усмехнулся и вдруг потрепал меня по спутанным потным волосам. «Меня зовут Отабек Алтын, для друзей — Бек, приятно познакомиться». «Юрка Плисецкий, и я здесь типа пахан». Сказал, а сам подумал: «Ну и дурак». Не желая сморозить ещё большую глупость, предложил: «У меня шкафчик рядом пустует, можешь занять». С того первого дня Бека незаметно занял не только мой шкафчик, и даже не место рядом на скамейке, и не полотенце, взятое якобы по ошибке, — он стал мне другом. Кирюха, конечно, ревновал: тот вообще ревновал меня ко всякому мужику, даже к Якову, чем здорово смешил, и на этой почве имел с Бекой несколько стычек, словесных, без мордобоя, пока однажды не случилось следующее. У меня пропал постер с Виктором — огромный такой плакатище в полный рост, где кумир был заснят в момент триумфального выступления на Гран-При. В ту пору у Виктора ещё были длинные волосы, на которые я молился и видел в первых эротических снах. Короче, постер кто-то стянул со стены в нашей общей спальне. Взбесившись, покрыв матом всех и каждого, я бросился искать собственное сокровище, которое вскоре было найдено в туалете, разорванное в мелкие клочки. Я не поленился, вытряс все мусорки, едва ли не рыдая, принялся складывать на грязном полу образ любимого, думал даже склеить. Кирюха всячески отговаривал, клялся достать ещё один плакат с изображением фигуриста, лишь бы я не позорился, не ползал на коленях в туалете, разыскивая завалившийся клочок бумаги. «Уйди! — сквозь злые слезы кричал я на Кирюху, — ты ничего не понимаешь! Это Виктор! Виктор!» Отабек, войдя, не стал вмешиваться в наш спор; облюбовав дальнюю раковину, принялся с фырканьем мыть шею холодной водой. «Хватит, Юрка, — не переставая, бранился Кира, — твоё слепое обожание просто смешно! Виктора любят миллионы, кто ты для него? Один из миллиона, он даже не заметит тебя, если встретитесь». «Неправда, я лучший, я самый лучший среди вас всех! Я единственный, кто достоин его! Я выиграю все золотые медали в мире, я стану самым знаменитым, я добьюсь Виктора, даже если придётся вытянуть из себя все жилы и связать их в морской узел». Сколько бы я ещё, унижаясь, ползал на коленях, собирая рваный постер, не знаю — наверное, вечность, если бы Кирюха вдруг не признался: «Это сделал я, нарочно. Тошно смотреть, как ты пускаешь слюну каждый вечер! Может, хватит глупостей? Виктор никогда тебя не полюбит, у него есть близкий друг и другого ему не надо». «Я стану ещё ближе, я всё могу!» Не желая уговаривать психованного типа, Кирюха поддал ногой несколько фрагментов постера, да так, что они полетели по скользкому кафелю в разные стороны, и уже хотел, развернувшись, уйти, как неожиданно наткнулся на кулак Отабека — хорошо так наткнулся, аккурат носом. Замерев, я мог только наблюдать Беку во всей красе, медленно понимая, что наша первая стычка была дружеским шутливым поединком. На этот раз казах бил чётко, точно молотком отбойным работал: не давая Кириллу упасть, держа его одной рукой, другой наносил точечные прицельные удары в область лица, молча, без излишнего пафоса. Поставив ровно десять кровоподтёков, разжал пальцы, позволяя Кире бухнуться на пол. А затем спокойно пошёл мыть руки. Вечером Яков сказал, что казаха исключили из школы и завтра он едет домой. Найдя его в раздевалке, где Отабек складывал сумку, я сел на скамейку, грустно наблюдая процесс сбора. «Зачем ты избил Кирюху? Мы бы поорали друг на друга и помирились». «Он оскорбил тебя». «Подумаешь. Кира и до этого говорил мне всякие гадости». «Почему ты так несерьёзен, Юра? Любовь — не то чувство, которое можно позволять топтать ногами. Если взаправду любишь — сражайся, не давай слабины, не рыдай над разорванной картинкой, а завоюй того, кто на ней изображён». «По-твоему, я слабак?» «Нет, ты как никто честен и открыт, и это мне очень нравится. И твои глаза — глаза солдата, идущего в бой, просто завораживают». Поняв, что сболтнул лишнего, Отабек замолчал и ещё ниже склонился над расстёгнутой сумкой. «Бека, — тихо позвал я. — Можно, я буду звать тебя „Бека“, а не как все остальные, „Бек“?» Остановившись, казах недолго обдумывал предложение, а потом кивнул. «Зови, и если когда-нибудь я услышу это имя, буду знать — его произнесли твои губы». Густо покраснев, он схватил расстёгнутую сумку и рванул к выходу. «Бека, — закричал я вслед, — мы ещё встретимся!» *** Припомнив данное обещание, зная последствия, я тем не менее бездумно набрал: «Бека, ты счастлив?» Аааааа!!!… Будь что будет!