Кровь на льду не стынет.

Два дня я жил как во сне, запрещал себе подходить к компу, даже телефон отключил. Лилия заметила и спросила за ужином, с чего бы я такой дёрганый последнее время. Я промолчал. Буркнул что-то невразумительное, дескать, «замучили вы меня своей заботой, погулять даже некогда». — Отчего же? Давай завтра устроим тебе выходной. Сходим в Русский музей или в Эрмитаж. — И чего я там не видел — голых девок в рамках? — Мы могли бы просто посидеть в кафе на набережной. Покормить чаек. — Не хочу, отстань. Буду спать! А сам, как только щёлкнул крошечный дверной замочек, бросился к компу, запустил и молюсь — хоть бы там ничего не было. И действительно ничего: почтовый ящик пуст, на форумах всё те же подколы и разговоры о прошедших соревнованиях. Выходит… а я дурак… вот уж действительно дурак. И с чего бы я решил, что Бека каждую минуту просматривает личную страничку? А если и просматривает, то с чего бы ему отвечать мне, он ведь теперь женатый и любит вертлявую казашку. Отчаявшись, я принялся рассматривать прикольные картинки, пытаясь заглушить сосущее чувство разочарования. Лёг спать поздно, всё надеялся — а вдруг, именно сейчас Бека видит моё послание и раскаивается. Но нет. Тогда, забив на всё, я удалил контакт, удалил свой аккаунт и вообще, найдя у балерины ножницы, перерезал провода, чтобы и возможности больше не было. Утром вышел на лёд, проигнорировав выходной, и катался до посинения. Частенько Барановская брала меня в Мариинку, в которой продолжала служить, подкидывала в соседний класс, где тренировались «балеруны» — так я называл танцовщиков. Их тренер, тьфу, хореограф, поначалу относился ко мне как к дерьму, потом типа что-то разглядел и взялся за палку. Ну да, за такую длинную бамбуковую палку, и тогда я понял: прыгалки Барановской были дружеским похлопыванием, не более. Теперь меня лупили беспощадно, по ногам, рукам и спине. К синякам, полученным на льду, присоединились отметки иного сорта. Пару раз со мной пытались познакомиться заинтересованные лица, я посылал всех. Надоело страдать, и так доставалось не хило; потому в одну из репетиций, когда основной состав расслабленно тусовался на полу, а я сидел отдельно, вдруг встал и подошёл к танцовщикам. — Всем, кто не понял: у меня СПИД. Сказав, я гордо удалился в свой угол. В последнее время мне надоело делать тайну из болезни, и подчас я с удовольствием наблюдал, как люди шарахались в сторону, как искажались гримасой брезгливости лица; я внутренне хохотал, наслаждаясь их страхом. Временами это казалось классной шуткой. Рассматривая себя в зеркале, подмечал, как заостряется подбородок — видимо, слишком часто держу его высоко, как время от времени дёргается левое веко, особенно когда Туманов начинает демагогию. Дескать, мне нечего делать на отборочных, я слаб и вообще лучше бы сдох к его великой радости. Жоржик имел с ним разговор, после чего Туманов заткнулся, хотя и ненадолго. Повёз меня в Москву, как своего ученика, не забыв впихнуть в одну путёвку ещё и парочку собственных выродков; ничего, как я уже говорил — я не гордый. Стерпел, сейчас главное — откатать квалификацию хотя бы шестым, ниже нельзя — не возьмут на приз. Семнадцать обязательных фигур: круг, параграф, тройка, двукратная тройка, петля, скобка, крюк, выкрюк, восьмёрка, параграф с тройками, параграф с двукратными тройками, параграф с петлями, параграф со скобками, восьмёрка с тройкой, восьмёрка с двукратной тройкой, восьмёрка с петлями, восьмёрка со скобкой и ещё чёрт знает сколько вывертов. Просматривая выданную программу, я сидел в кресле, в холле гостиницы, а мимо шли всё новые и новые участники. Интересно, хоть кто-нибудь узнал бы меня, будь я без маски на лице? Профессорские пилюли подходили к концу, значит, сразу после Москвы надо будет показаться в клинику. Вздохнув, я сложил бумажку и расслабленно откинулся на широкую спинку кожаного дивана. Группа «В», смешно: я ни разу не выступал в такой низкой категории — вот что значит начать всё сначала, подняться даже не с земли, а из ямы выползти; ладно, надо идти в номер и лечь спать, завтра, всё завтра. У лифта я заметил несколько знакомых лиц. Димка Сёмин, бывший юниор, серебряный призёр Всероссийских зимних игр, стоял с сумкой за плечами, соображая какую нажать кнопку. — Мне седьмой, — не выдержал я и первый протянул руку, ткнул нужную. — Мне пятый, — обречённо вздохнул Димка. — Но мы ведь уже поехали? — Можешь спуститься по лестнице, очень полезно для развития ног. Сёмин спокойно посмотрел на меня: — Голос знакомый, а узнать не могу. Ты из наших? — Из каких «ваших»? Я сам по себе! Тут лифт остановился и со скрипом раздвинул створки. — И всё-таки ты мне знаком, — задумчиво протянул Димка перед тем, как нажать на свой этаж, — не могу припомнить. Встретимся завтра на квалификации. «Очень ты мне нужен», — фыркнул я себе под нос, а в душе обрадовался: хоть один бывший попался! Можно подумать, сто лет прошло, и я типа проснувшаяся красавица. В номере Туманов давал последние указания любимчикам, заметив мой приход, замолк и только коротко сообщил: — Твой номер — тринадцатый. Надеюсь, ты не суеверный? — И что это изменит? Завтра я откатаю квалификацию лучше вас всех, а потому выметайтесь, у меня режим, спать пора. Туманов сложил из верхней губы и носа скорбную мину — дескать, подчиняюсь, и, свистнув своих шавок, пошёл проводить инструктаж вниз. Мне, конечно, спать не хотелось, хотелось побыть одному, поиграть в телефон, поваляться на кровати. В гостинице какой-никакой вай-фай; подключившись, принялся просматривать новости, интересуясь составом фигуристов на завтра. В первый день выступали лузеры, неудачники и прочий сброд; жаль, но и я был причислен к таким. Ладно, проехали. Во второй — уже опытные, не хватающие звёзд с неба, но туда-сюда: Макарацкий, например, идиот полнейший, не выигравший даже бронзу ни на одном из чемпионатов, держащийся в десятке только благодаря деньгам папаши олигарха. После обеда идёт уже основной состав. И здесь лидировал Попович, жлоб, однажды получивший от меня люлей за приставание к Виктору. Сегодняшний Сёмин — парень ничего, но тормоз, катается ровно, словно отрабатывает на льду скучнейшую программу; Варевич — ничтожество, у которого тройной сальхов — предел мечтаний; Данилов — его знаю плохо, но уверен — полное дерьмо. Полностью раскритиковав всех, с чувством выполненного долга уже хотел выключить телефон, и передумал. Новости вокруг соревнования захватили меня: списки гостей, судейство. Мелькнула фамилия Якова Фельцмана, и я едва ли не выронил трубку. Неужели завтра в составе судей будет он? Может, ещё есть время отказаться? Спрыгнув с кровати, я бросился к двери, чтобы разыскать Туманова, и остановился. Они всё равно узнают, а мне пропустить сезон из-за трусости, обиды? Да никогда! Пусть меня боится всякий, кто посмеет встать на пути к мировому золоту. Приняв очередную таблетку из полупустого флакона, я снова лёг. Успокаивая себя, вскорости забылся и не слышал, как пришли соседи по номеру, разобрались и так же быстро шмыгнули под казённые одеяла. Чёрная майка, как на тренировке, и узкие чёрные форменные брюки. Сам зашнуровал коньки, как учили в розовом детстве, и, встав, немного потоптался на коврике. Согласно тайной примете, это приносило удачу. Пора выходить, пройти метров пятьдесят до катка: как же, оказывается, тяжело! Сняв одноразовую маску, отложил в сторону — я должен встретить врагов с открытым лицом. Время пряток прошло. Глубоко вдохнув, я сделал шаг вперед. Через полчаса всё было кончено, прокат вышел на отлично. Отработав обязательные элементы и ничего от себя не добавив, я выполнил четыре средненьких прыжка, не раскрывая потенциала, и заработал самые высокие очки в группе. Туманов дал мне тычок в спину, отправляя на скамейку для отдыха, а сам побежал выводить на лёд любимчиков. Я сидел в одиночестве, сцепив руки в замок, чтобы никто не видел, как мне плохо. Никто не подал куртку, чтобы укрыть взмокшее тело, не спросил, не ободрил. Похер! Я ни в ком не нуждаюсь! Немного обождав в одиночестве, вернулся в раздевалку, вздохнув, спрятал лицо. Вся бравада слезла как фальшивая амальгама, и я вдруг очень захотел, чтобы Яков пришёл, по обычаю покрыл матом, проорал свои «ёшки-матрёшки», а потом обнял тёплыми руками, притиснул к груди и громко выдохнул на ухо: «Молодец». Найдя в сумке маленькую бутылку воды, сделал несколько глотков. Завтра меня переведут в группу «А», и там я тоже должен победить, поэтому нельзя раскисать. Кое-как побросав вещи, переобулся, и, ни с кем не прощаясь, отправился в гостиницу. В номере успел только принять душ, как в дверь нетерпеливо забарабанили. Решив, что это Туманов, в одном полотенце вокруг бёдер я пошёл открывать. Никифоров и Фельцман, постаревшие, я бы даже сказал — потасканные, застыли у порога. Сориентировавшись быстрее, я хлопнул дверью перед их носами и для верности запер её на единственный замок. Быстро прошёл в комнату, надевая наушники и врубая музон на всю мощь. Не знаю, как долго они стояли перед закрытой дверью, я не слышал и не хотел слышать. Я лежал на кровати, отгородившись от всего, и рассматривал белый потолок, почти так же, как три года в клинике. Туманову пришлось сломать дверь. Раздражённый, он не посмел меня упрекать, только сухо сообщил, что стоимость замка вычтет из моих призовых, и коротко озвучил условия завтрашних соревнований. Я перевернулся на бок и намотал на голову тонкое покрывало; хотелось есть, но, пересиливая голод, продолжил лежачую забастовку. Нажрался только на следующее утро. Вытряс из почти пустого флакона таблетку, долго держал её на ладони, раздумывая, как получше растянуть оставшееся лекарство. Паника при виде Виктора понемногу улеглась; наворачивая горячие тосты, пусть и запрещённые тренером, запивая сладко-масляные бутерброды горячим кофе, я был готов к новой встрече. И даже если бы они выскочили из-под соседнего столика с криком: «Сюрприз!» — и тогда бы не слажал. На удивление, одинокий ранний завтрак никто не нарушил, и утренняя арена оказалась пустой. Разминаясь, я проехал пару кругов, разогревая мышцы, приметил несколько таких же ранних пташек и вернулся к бортику. У входа на трибуны стоял Генка в коричневой старой куртке, сверля каждого рыбьим голубым глазом. — Приехал поболеть? — Старуха прислала. — Мог бы сойти за тренера. — Заткнись. Генка зевнул и предложил немного посидеть. — Читал новости? — Не было времени. — Ты на первых полосах всех газет. Вчерашнее выступление наделало много шума, будь готов к последствиям. Не наделай глупостей. — Ну, теперь понятно, зачем ты здесь. Не говорить же, что на самом деле я очень рад Генке, и могу теперь им, как щитом, закрыться от пугающих меня личностей. На пару мы пошатались по Ледовому дворцу, поглазели на собирающийся народ и, угадав со временем, явились точно к жеребьёвке группы «А». Туманов принёс квиточек с цифрой четыре, торжественно вручил, желая удачи. Пресса так же не дремала, постоянно слышались щелчки затворов фотоаппаратов. В погоне за сенсационными репортажами за нами установилась тайная охота, и всем пришлось в ней участвовать. Вот я иду с тренером в раздевалку, он даёт мне напутствия, здесь мы расходимся, Генка поправляет на мне куртку, я отдаю ему маску. — Ты бледен, Юр, ты хорошо себя чувствуешь? — Паршиво. Вчера на ночь не принимал таблетки. У меня их осталось всего две, а впереди короткая и произвольные программы. — Тогда, может, стоит прервать? — Нет, пойду до конца. Опустив ладонь на плечо, Генка слегка сжал пальцы: — Многих видел, такого впервые. Ладно, иди катайся. Никакой жалости, притворного сочувствия, никакой тумановской фальши в коротких словах. Генка как никто другой понимал меня, и его немое присутствие сотворило чудо: я откатал и вторую, и даже, спустя пять часов, третью квалификацию, дающую право соревноваться с сильнейшими. Никто не видел, как Генка нёс меня в гостиницу, по тёмной улице, в час ночи, дождавшись, когда все разойдутся. Только за дверью, услышав о допуске к завтрашней короткой программе, я едва смог сдержаться от стона. — Ты погоди отчаиваться, — прошептал Генка, — у меня есть кое-что. Это, конечно, не таблетки твоего бельгийского профессора, но вещь стоящая. С ней ты сможешь продержаться два дня. Потом будет отходняк, обещаю организовать самое лучшее обслуживание в медицинском плане. — Наркотик? — У вас говорят — допинг. — Безопасный? — Чрезвычайно опасный, зато он выявит все твои возможности. Наши иногда применяли его, больше не спрашивай, не скажу. — Когда принять? — Завтра за час до короткой программы, и помни: никто и никогда не должен знать о нашей маленькой тайне. Ночь прошла кошмарно: меня крутило, разрывало на части, я покрывался поминутно то холодным потом, то, напротив, падал в обжигающую жаром пропасть. Утром едва ли не вырвал из рук Генки спасительное средство в виде серого порошка, проглотил, запивая кофе. Полегчало как-то сразу, боли прекратились, а тело вдруг стало необычайно пластичным, сверхчувствительным, что ли. Похохатывая, Генка помог переодеться, даже сам собрал мои волосы в хвост упругой резинкой. Звуки музыки, ритм мелодий — всё казалось иным, не таким, как на тренировке; я даже улыбнулся Туманову, чем поверг тренера в шок. Смеясь, отдал ему чехлы от коньков: — Держи крепче, Туманов, а то я упаду. Ты же не хочешь, чтобы твой ученик проиграл, а, Туманов? У бортика я глубоко вздохнул. Выступавший передо мною участник проехал мимо, держа в руках цветы. Интересно, мне тоже подарят? Только бы не тюльпаны, ненавижу тюльпаны. — Пора, — тихо сообщил Генка. — Ага, — ему в тон спокойно ответил я и под гром аплодисментов выехал на лёд. Меня приветствовали все трибуны, шум, крики, звуки пищалок; можно было подумать, гладиатор вышел на арену древнего цирка. «Идущие на смерть приветствуют Цезаря». Некстати вспомнились слова из какого-то сериала, и, выкатившись на середину, я замер, согнувшись в талии, подняв изящно согнутые руки-крылья над головой. В последний момент Барановская для завершения образа ворона припёрла из Мариинки оголовье чёрного лебедя, велела одеть его на дебют. Эта зараза из проволоки, перьев и атласа здорово чесалась, но я всё-таки напялил ненужное украшение в память о потраченных тысячах балерины для моего восстановления. Пусть смотрит и умиляется, «старуха»! И как только надрывные басы разорвали тишину дворца, я резким упругим движением раскинул крылья и полетел на большой круг; не снижая скорости, выпрыгнул в первую связку — тройной сальхов, одинарный лутц и тройной тулуп. Коронная связка — раньше я всегда начинал с неё, не пренебрёг традицией и сейчас, а дальше пошло как по маслу: вращение в либеле, для придания сложности — с раскачкой по вертикали, и, без перехода, — противоположный волчок; и снова либела, на этот раз строгая, как на параде. Диагональ и перемена ног, и скользящий шаг с заходом на первый квад! Как давно я хотел этого! Не чувствуется усталость, нет привычной одышки; я мчусь точно ожившая птица и не замечаю, как выполняю сложную комбинацию из двух четверных, разбавленных одним дешёвеньким флипом. Минуты бегут, надо уложиться , надо успеть. Не снижая скорости, врываюсь в новые квады и выполняю их блестяще, выезды у меня просто замечательные: глядя на мои ноги, даже Барановская осталась бы довольна. Радость захватывает, но, не поддаваясь эйфории, продолжаю серию пируэтов и в завершение повергаю зал в неистовство, когда, сильно оттолкнувшись зубцами носка, делаю перемену ног в прыжке и после разворота выполняю свой знаменитый бильман. Да-да, тот самый: высоко подняв ногу над головой, вцепившись одной рукой в конёк, а другую вытянув вперёд, несусь к середине арены, точно ангел смерти, и застываю, упав на одно колено. Кричат, кричат так, что, кажется, сейчас сорвёт крышу; несут цветы — розы, хризантемы, ромашки с разноцветными лепестками. Деревенеющими пальцами я с трудом удерживаю внезапно ставшие тяжёлыми букеты и скорее по наитию определяю, где дверка у бортика. Мне что-то говорят, но я не слышу; Туманов, склоняясь, одевает на коньки пластиковые чехлы и ведёт к скамейке прессы. Темно, почему-то враз становится очень темно, неужели во всем дворце выключили свет, или же это я слепну? И снова алые тюльпаны врезаются в измученный мозг: тюльпаны везде, тюльпаны повсюду, прямо-таки море из кровавых цветов, живых, собранных в один букет. Букет, который держит человек. Во мраке наступившей ночи я вижу только его, он словно рождает свет и звук, шорох его шагов, он всё ближе, ближе. Я хочу кричать — и не могу; я хочу бежать, но ноги сводит судорогой; я хочу оттолкнуть его, хочу позвать на помощь, а вместо этого медленно оседаю в руки Туманова, вдыхая противный питерский одеколон. И голос Беки раскалывает созданный мною мир отчуждения: — Юрка!