Кровь на льду не стынет.

Последняя таблетка, последнее выступление. Держа на ладони лекарство, я смотрел на неё, словно химия брюссельского профессора могла что-то изменить. Без стука вошла Лилия, сказала, пора гримироваться. — Я соберу тебе волосы, — и громко вздохнула, скрывая волнение. — Вот и колпак принесла. Смешной дурацкий колпак Петрушки, красный с жёлтыми вставками, с парой бутафорских бубенцов. Через час выступление, Туманов с Жоржиком-Генкой сайгачат по коридору, не допуская посторонних. Я усаживаюсь перед зеркалом; за стеклом возникает худой пацан со впалыми щеками, глаза тусклые, непонятно — серые или зелёные. — Побольше румян, пожалуйста, — прошу я Лилию. Она, кивнув, размазывает кисточкой алый кармин, рисуя аляпистые клоунские узоры. Обводит глаза чёрным: густо, грубо, точно ребёнок, губя фломастер, со всей дури ведёт толстую линию. Белым закрашивает те места, что остались свободными. Нарисованная улыбка скалится далеко не весело — скорее, обречённо; но я доволен. Встряхнув расчёсанными на ровный пробор волосами, водружаю колпак. — Ты сможешь, — неловко подбадривает Лилия, — сегодня твой день, Юрочка! Они выстраиваются, точно обслуга в цирке: тренер, хореограф, менеджер Генка-рыбий глаз — и ждут выхода зверя. А сижу перед зеркалом, смотрю в своё искусственно-смеющееся отражение и боюсь, как мальчишка, трушу показать нос из родной клетки. — Пора, — твёрдо заявляет Барановская, — пора на сцену. — Не могу! Облажаюсь! — Юра! — И её голос изменился, Лилия присела на корточки передо мною и взяла пальцы в сухие холодноватые ладони. Взглянула в глаза: — Юрий Плисецкий, если ты сейчас отступишь, то будешь жалеть всю жизнь. — Они ждут меня?! — Кто? Яков? Этот старый маразматик? Его ты боишься? — Нет, цветы, которые держит в руках один человек. Алые тюльпаны… По лицу балерины скользнула неприкрытая паника: очевидно, она решила, будто я сошёл с ума. Уговаривая как ребёнка, задушевно переспросила: — Ты боишься? Цветов? Или человека? Улыбнувшись гротескному Петрушке напротив, я успокоил: — Проехали, забудь. Я напугал тебя? Идём. Не хватало ещё того, чтобы я как последний трус сидел и дрожал; тоже мне солдат называется — обделался при первых звуках атаки. Проверив дурацкий колпак на предмет надёжного закрепления, глубоко вдохнув, вышел. Туманов уже нервно мерил шагами коридор, Генка, напротив, безмятежно улыбался. — Всё? Дурь прошла? Кататься можешь? Молча я пихнул Генку в плечо ладонью и криво усмехнулся: — Да уж получше тебя буду, иди вперёд. Маленькая процессия двинулась к арене. Туманов бежал чуть ли не вприпрыжку, потому что мы сильно опаздывали и предыдущий участник, закончив выступление, давно покинул скамейку прессы. Распорядитель, подбежав, спросил причину задержки. — Зассал пацанёнок, — коротко объяснил Генка. — Объявлять выступление? Юрий в состоянии?.. — В состоянии, в состоянии, прошу! Я не смотрел по сторонам, только вперёд — туда, где, открыв дверцу бортика, стоял тренер. На минуту мне показалось, Туманов даже переживает, настолько вдруг затравленным стал его взгляд. Неужели за полгода нашего общения я пропустил нечто в этом человеке, видя только свою боль?  — Выиграю, не впервой.  — Не рвись на шестом кваде, заходи по широкой дуге, и никаких поднятых рук, ты и так значительно опережаешь всех участников. Приняв пластиковые чехлы от коньков, он крепко сжал их в ладони; я проследил взглядом и улыбнулся. Ну ведь действительно переживает — за такого мудилу, как я. — Встретимся через восемь минут. — Удачи! В наступившей тишине я выехал на середину ледяного поля и, сложив руки на груди крест-накрест, замер. Русская плясовая, стремительная, разухабистая, грянула без прелюдии, ворвалась без разрешения в уши всех находящихся в зале, взорвала торжественную тишину хохотом бубенцов, визгом рожков и волынок, пиликаньем простуженных скрипок. Ярмарка приехала! А вот и я — её главный шут, тряпичная кукла, созданная на потеху. Как часто я проживал этот момент — в палате, в самолёте, дома, — как много придумывал движений; какие-то пришлось выбросить за явным несоответствием правилам фигурного катания, какие-то — напротив, после долгих споров с Барановской удалось не только отстоять, но даже дополнить: например, знаменитый прыжок Петрушки в самом начале, для которого пришлось нехило разогнаться и, повернувшись боком в едином порыве, оторвать ото льда обе ноги, выскочить вверх, касаясь кончиками коньков вытянутых вперёд рук. Прыжок, столь эффектный в балете, как столь же опасный для фигуристов, и за него мне даже могут снизить баллы. Ну не удержался! Захотелось покрасоваться, тем более что сразу ушёл в спираль, бешено вращаясь на одной ноге, подтянув другую обеими руками к затылку. Раздались запоздалые аплодисменты, приглушённые громкой музыкой. А я уже вовсю нёсся на первый квад, руки вразлёт немного помогают держать равновесие; и вот он — четверной сальхов, одинарный лутц и тройной риттбергер! Да! Чисто! Скольжение назад, длинная дорожка шагов. Четверной тулуп, тройной аксель. Чисто! И снова хореографическая связка, Петрушка неуклюже передразнивает живых людей: ходит подбоченясь; раскланивается, низко, почти касаясь носом земли; размахивает руками, точно ведёт сам с собой немой диалог, и вдруг — шутливо падает на лёд и кружится на попе, уморительно дрыгая ногами. Музыка меняет направленность, постепенно она становится зловещей; я изображаю страх перед непонятным миром, успевая выпрыгнуть два четверных риттбергера и флип, но от прежнего веселья нет и следа. Крупно вздрагивая плечами, прохожу большую диагональ, выполняю обязательные пируэты; схватившись за голову, начинаю комбинацию вращений, меняю ноги на волчке, присаживаясь, и поднимаюсь, складывая руки в умоляющем жесте, словно прошу пожалеть меня. Либела, изящная и строгая в «Вороне», становится дурацкой карикатурой; сгибая обе ноги, и опорную и вращательную, кривляюсь, изображая боль брошенной игрушки. Впереди ещё три квада, оставленные «на потом», как имеющие наибольшую ценность. О нет! Я забыл принять таблетку, я оставил её на столике, где гримировался! Сейчас собьётся дыхание, ослабнут ноги! И только потому, что у меня кончились таблетки! Четверной квад, Плисецкий: сдохни, но выжми! Четверной флип, аксель, двойной сальхов! — Тройной! Нам нужен тройной! — кричит воспалённый мозг, а тело рыдает — не могу. Сложное скольжение на ребре лезвия, если смогу закончить — получу много баллов! Эффектный баланс с поднятой строго вертикально ногой! Глаза застилает пот, горячие импульсы боли разливаются от груди до пяток. Квад! Без передышки — ещё один! Четверной лутц. Чисто! Двойной тулуп! Четверной риттбергер! Петрушка умирает, последние судорожные движения изломанной куклы — как они сейчас подходят мне: можно не притворяться, широко разевать рот, мельтешить ногами, изображая бег, взламывать лёд шипами коньков. Последнее препятствие, если преодолею — выиграл! Четверной аксель! Один, всего один прыжок! Попадаю коньком в невидимую трещинку на ледяном покрытии арены, взмах ногой слегка смазывается, амплитуда становится недостаточной для четвёртого вращения — а мне похер! Я хочу золото! И получаю мордой в лёд. Прямо-таки всем фейсом впечатываюсь на трёх с половиной оборотах, в горячке вскакиваю, не замечая, как кровь пропитывает смазанный грим. Выполняю заключительные две восьмёрки и уже с наслаждением падаю во второй раз, дёргаюсь в агонии. Затихает звук брошенного бубна. Всё! Петрушка умер! Молчат?! Почему все молчат?! Не слышу аплодисментов! Я лежу, уткнувшись в лёд, пачкая его кровью, которая капает с разбитой губы. А рядом ложатся цветы — много цветов, прямо море цветов. — Ледяной тигр России, с триумфальным возвращением! — надрывно орёт комментатор, а я переворачиваюсь на спину, хватаюсь за виски и громко, отчаянно смеюсь. — Дураки! Дураки те, кто думают, что кровь на лице бутафорская! Они ничего и не поняли! За бортиком волнуются, Туманов, забыв протокол, выскакивает на лёд; а я нагло валяюсь, погребённый цветочным восторгом зрителей, не переставая смеяться. По результатам двух выступлений занял первое место, что было вполне предсказуемо; под злобным взглядом Поповича с чувством расцеловался с Тумановым, вручив ему наградной букет. Радуясь относительному спокойствию, в одиночестве вымылся, бросив медаль на верхнюю полочку шкафа, расчесал мокрые волосы и был готов к выходу, как вдруг в мужскую раздевалку влетела Барановская. Увидев меня, сгребла в объятья, прижав к тощей груди. — Ээээ… — Подожди, там такое творится! Яков, будь он неладен, дерётся с Тумановым! — Даже так? Почему-то стало смешно, и я полез из плена худых рук на волю, посмотреть на историческую потасовку. — Умоляю, не ходи! — И пропустить такое зрелище? Я не дурак! В конце коридора действительно шла настоящая драка: с ругательствами, с треском раздираемых курток и футболок. Дрались трое, хотя… сразу посчитать число участников побоища было бы сложновато, не знай я каждого в лицо. Туманов, интеллигентно повизгивая, бегал кругами, время от времени вставая между двумя топчущимися краснорожими буйволами, вцепившимися друг другу в плечи. Яков и Генка пинками отгоняли третьего и несомненно лишнего, стараясь одновременно подсечь ногу противника и, свалив его, уже с выгодной позиции расписать красными соплями морду. Со стороны коридора слышались крики «полиция», громкие увещевания прекратить безобразие; я же, напротив, давно не испытывал подобного наслаждения. Усевшись на выступающий парапет так, чтобы во всех красках рассмотреть поединок, я принялся подбадривать то одного, то другого: — Давай, Генка, врежь ему! Яков, не сдавайся! Генка, справа обходи! Жаль, но веселье прервали в самом разгаре. По моему мнению, Яков последние минуты лидировал, о чём говорил заплывающий глаз у Генки и невъебенная истерика Туманова. Вызванные охранники растащили драчунов, напинав им обоим для успокоения, хотели отволочь на отдых в обезьянник, а тут Яков завопил на весь Ледовый дворец: — Юрка — мой ученик! Отдай его, Жоржик. Не знаю, возможно, подпольное имя Генки произвело впечатление на мусоров, и потому они, бросив выделываться, резко отступили. Яков, как ни в чём ни бывало, вытер полные губы и, подняв голову, встретился со мною взглядом. — Сволочь! Сказал только одно слово — и столько в нём было неприкрытой вражды, что я чуть с парапета не грохнулся. — Мерзавец и эгоист! Я даже застыл в ахуе, ожидая, что ещё скажет бывший тренер; он же медленно приблизился, схватил за ногу и стащил вниз. Здесь я заметил, как вырос: если раньше едва ли доставал Якову до груди, то теперь последний был лишь на полголовы меня выше. Размышляя о росте, я упустил причину, по которой был снят; звонкая пощёчина, ладонь буквально врезалась в лицо, и я завопил как резаный. — Хуеплёт грёбаный! Сзади Генка сделал попытку снова броситься на Якова, но не мог же я упустить данный судьбой шанс; и, взвыв от наслаждения, обоими пятернями вцепился тренеру в дряблые щёки: — Козёл вонючий, урод — в жопе ноги! Вторая драка вышла слишком короткой, потому что в момент, когда я уже был готов разодрать Якову морду, я увидел Виктора, стоящего поодаль и смотрящего на меня, как на дерьмо. Бросив Фельцмана, направился к тому, кем грезил много лет. Подогревая в себе злобу, встал напротив, уперев руки в боки, по-блядски выгнувшись слегка вперёд, и так противно-противно запел: — Глядите-ка, явился, любитель золотых мальчиков! Ах, извините, оговорился — серебряных! Увы, с золотом у Виктора напряжёнка — ну не выигрывают его пассивы золото, ну хоть ты тресни! Ай-ай, как обидно! Что? Пришёл просить прикоснуться к моей золотой медали? Ну, проси, Витька, проси как следует! Меня колбасило не по-детски, рот пересох, и я едва ли мог выплёвывать злобные фразы. И тогда Виктор сделал немыслимое — он опустился на колени. Бухнулся со всей дури. Я опешил, не понимая как реагировать: ну, если бы он орал и махал кулаками, я бы понял, или стал оправдываться, или загнул речь типа «прости меня, Юрочка, за то, что пожелал тебе сдохнуть, а ты не сдох»! Короче, находясь в ступоре, глазея на коленопреклонённого Виктора, я пыжился произнести «нечто»: — А-а… б-б… Э-э! — Я всё знаю. — Чё? — Я разбирал вещи одного человека после смерти и нашёл там… пожалуйста, не могли бы вы нас оставить? Виктор вдруг перескочил с жалкого тона на сухо-деловой и обратился ко всем столпившимся в коридоре зрителям. Те, поняв, что мордобой отменяется, медленно разошлись. Генка предупредил: будет подслушивать за углом, и мне стоит только крикнуть. Я кивнул, понимая — кричать не буду, ни при каких обстоятельствах. — Я выучил наизусть последнюю запись в блокноте Гончарова, наверное потому, что постоянно повторял её себе. «Сегодня Плисецкий приходил убивать меня. Я слышал, как он полз по больничному проходу. Я мог десять раз нажать кнопку тревоги, но не сделал этого. Я ждал его — наверно, так приговорённый к казни ждёт палача, с тупым облегчением. Уверен, не переживу третью химию, слишком слаб. Юрка — другой: он борется как никто из нас, он выздоровеет. Кто знает, может, мне зачтётся, что не продам его сегодня, скрою синюю удавку на шее, похороню в себе его отчаянный плач от бессилия отомстить. Мы же просто хотели наказать. Я, Кира. Мы тогда ещё не знали о болезни, а даже если бы и понимали, наверное, не остановились бы. Он умолял не открывать его позор, обещая сохранить в тайне наши имена, и выполнил клятву. Чего же мне ещё желать? Только себе смерти, ему жизни». Виктор замолчал и поднял глаза: столько читалось боли в сероватом, потемневшем с годами взгляде. Когда-то я любил эти глаза, не мог от них оторваться; сейчас же смотрел спокойно, может быть, даже слишком. — И что с того, что ты узнал правду? Нас больше нет, Виктор. Нет знаменитой парочки Никифоров-Плисецкий — есть только два чужих человека. Возвращайся в Японию и живи там, а я как-нибудь в России перекантуюсь. — Я подал документы на возвращение мне гражданства. Закатив глаза, я состроил презрительную гримасу, хотя внутри поднапрягся. — Решил вернуться на лёд? — Нет, конечно. Наверное, перейду на тренерскую работу, наберу группу пацанят — глядишь, мой спортивный диплом и пригодится. — А как же знаменитые пидорские замашки? Кто тебе доверит детей? Уж об ориентации твоей не сказал только немой. — Завязал, уже как два года. Сразу после разрыва с Кацуки. — Ну да, так я и поверил! У вас же был незабываемый роман! Неземная любовь! Виктор застонал и закрыл лицо руками. — Не надо, прошу. Юри ни в чём не виноват, он и так сделал для меня больше чем кто-то, он понял меня. — Ага, насколько я помню, раньше тебя «понимали» Попович, бедолага Андре и ещё два-три десятка парней. Утрись, Виктор, мне надоело выслушивать твой бред. Чао! — Юра, — он схватил мою руку и прижал к губам, целуя каждый палец по отдельности, — Юра, ты можешь издеваться надо мною сколько угодно, я всё вынесу! Об одном прошу — не будь так же жесток к Отабеку. Чувствуя, как инстинктивно сжалась моя ладонь при упоминании дорогого имени, он задержал руку, не давая ей свободы. — Ему очень плохо, особенно сейчас. В день похорон Бек сам выкопал могилу; наверное, это был единственный раз, когда ему пришлось отдать урну мне — до этого он никому не позволял к себе приблизиться. Он установил памятник твоему дедушке… Перехватило горло; пытаясь сдержать подкатывающие к горлу рыдания, я закрылся левой рукой от Виктора, но продолжил выслушивать. — Он позаботился обо всём, столько денег раздал по храмам, наши православным, его даже хотели записать в благотворители. А ещё говорил: не могу молиться вашему Богу, пусть хоть другие помогут Юрке, — а сам всё равно молился, все ночи напролёт. Сразу после похорон вдруг исчез; думая нехорошее, я прождал его весь день и всю ночь, а утром он заявился — в руках старые, мокрые вырезки из журналов с твоим изображением… — Дедушка коллекционировал… — Бек принёс их из разорённого гаража, спрятав на груди от дождя, и долго сушил в номере. Именно тогда, зная правду из записи Гончарова, я рассказал ему. «Я бы убил Киру», — сказал он серьёзно, глядя куда-то мимо меня на пустую гостиничную стенку. «Прости, Виктор, он был твоим братом». — «Ничего, я бы сам его пристукнул, зная, но теперь поздно». На пару мы распили бутылку водки без закуски: думаю, это были самые искренние поминки, без речей и грустных лиц, когда, морщась, мы пили по очереди из горла отвратительное пойло и говорили о тебе. Бек собирался уехать навсегда в Казахстан, бросить фигурное катание и помогать матери управляться с хозяйством. Я его отговаривал, он стоял на своём; и, когда через месяц увидел его среди участников кубка, обомлел. Найдя среди гостей, излишне резко высказался — знаешь, так бывает, когда я слишком «заложу за воротник»… — А он? — Он? Обыкновенно. Промолчал. Выиграл золотую медаль для Казахстана и смылся. Поговаривают, что его брак вынужденный: дескать, оба искали определённых выгод; правда это или нет — не знаю. Долгий разговор, начавшийся враждебно, завершился скорее задушевно-грустно. Виктор встал с колен, со вздохом выпустил мои пальцы и жалобно улыбнулся: — Ну, я хотя бы не побоялся подойти. — Угу, — неопределённо буркнул я, — чего уж там. Кстати, тебе понравилось моё выступление? Осторожно, словно нащупывая зыбкую почву в болоте, Виктор начал разбирать короткую программу, и мы так увлеклись, что не заметили, как проболтали до вечера. И только Генка, вывалившись из соседнего коридора, напомнил о необходимости возвращения в гостиницу. — Передавай привет родному городу, скажи, скоро мы будем вместе, — прощаясь, горько вздохнул Никифоров. И тихо спросил: — Можно тебя обнять? Уткнувшись ему в плечо, я со сладкой болью в груди вновь почувствовал себя пятнадцатилетним мальчишкой: яростным, амбициозным, смелым и невероятно чистым. — Ты будешь тренировать меня? Не испугаешься Якова и Туманова? — Я боюсь только одного человека, Отабека Алтына. Ты ведь любишь его? — Уже не знаю, разберусь после, сейчас не до этого. Мне надо выиграть у Розарио — вот кто меня занимает сейчас более всего! Вывернувшись из объятий, я бросился к ждущей нашего расставания свите и, будучи довольно далеко, не удержавшись, обернулся. Виктор понял и, подняв руку в перчатке, запоздало помахал мне: — До встречи, Юрий! Домой возвращались радостные; начав празднество ещё в раздевалке, основательно продолжили в гостинице. От избытка чувств Барановская умяла три куска торта, купленного Тумановым по давней традиции для меня, золотого призёра, и наутро её сильно мутило, и душевно и физически. Действие порошка Жоржика заканчивалось, и мы, точно два торчка без дозы, страдали каждый в своём номере, мотая нервы всем остальным, желавшим поскорее съехать. Только спустя два дня, с трудом очухавшись, как после долгой попойки, я разглядел стоящую на столе новенькую упаковку таблеток, со слишком хорошо знакомым содержимым. — Откуда? — даже не спросил, только подумал, тотчас закидывая в рот спасительную химию, запивая водой из-под крана. — Достал один человек, — пояснил Туманов, — странный какой-то, всё спрашивал, что может сделать для тебя. Геннадий не подумал и брякнул, дескать, привези из Бельгии его лекарство. И ведь привёз, даже денег не взял, об одном попросил — посмотреть на тебя спящего. Целый час сидел в изголовье, да изредка вот так легонько по голове гладил. — Алтын? — Я не запомнил его имя… — Это фамилия; а впрочем, наплевать! Скажи нашим, сегодня же возвращаемся в Питер, и если этот самый Алтын покажется на горизонте… то гоните его в шею, не нужна мне его забота. А за таблетки, так и быть, спасибо.