Кровь на льду не стынет.

С некоторого времени стало появляться смутное и неприятное чувство, будто бы кто-то следит за мною. В октябре, перед началом мирового сезона, я тренировался в Ванкувере — эдакой Мекке фигуристов-одиночников. В скупой мужской компании неизменного Туманова, под присмотром рыбьего глаза Генки накручивал круги на здешнем льду и прямо-таки спиной чуял незнакомый, сверлящий интересом взгляд. Поначалу я предположил, что это возможный соперник: может быть, сам Розарио или иной долбоёб, — но, бросив украдкой взгляд через плечо, убедился в явном несоответствии наблюдателя моим предположениям. Это была негритоска! Самая настоящая черномазая бабища, с пятым размером груди и тугими дредами, на затылке кое-как собранными в лохматый хвост. Сидит, значит, эдакая тёлка на заднем ряду и всю тренировку на меня пялится; и ладно бы подошла, попросила автограф — нет же, только и делает, что глазами пуляет, того и гляди, пришибёт. Ну, я приметил раз, потом другой, думаю, подойду и спрошу напрямик — дескать, чего пялишься? Влюбилась, чо ли? Короче, решился, а она возьми и смойся! Ну реально! Сдёрнула, как только заметила! Я успокоился и ещё неделю катал программу, тут смотрю: опять нарисовалась, и уже с подругой. Та — тощая жердина, лицом смуглая, и всё носину свою трёт и морщежопится интеллигентно, типа смущается — ага, видал я таких фанаток! Немного раздражённый их вниманием, я отпрыгал назначенные Тумановым тройные, приложился к бутылке минералки, остатки воды вылил себе на потную голову и уже хотел приступить к сложным элементам, как вдруг тренер позвал к себе. — Отдохни сегодня. — С какого перепугу? Я только разогрелся. — Есть сведения, что сегодня на лёд выйдет Розарио Вендичи, твой основной соперник. Незачем раскрывать ему наши карты. — Так всё равно же на Первенстве четырёх континентов свидимся! — И всё же лучше пока оставаться в тени. — Напридумывали себе загадок! Точно дети в песочнице! Ладно, пойду посижу на трибуне. Решив заодно прощупать черномазую с её шавкой, я двинулся по устланному жёсткими ковриками проходу, глухо постукивая лезвиями в новых пластиковых чехлах. Громкий возглас явно итальянского произношения остановил намерение: — О, бон джорно, синьор, — говоривший непринуждённо мешал английские и итальянские слова, создавая из них эдакий лингвистический винегрет. — Вы новичок?! — Пошёл на хер! — О, это неподражаемый славян! Шикарный русский слог, Толстой, Тургенев… я знаю, я читал! — Слышь ты, мудозвон, сдрисни! — Новые русские слова, — я хочу знать, что означает «сдрисни»! Синьор, у вас найдётся минутка для чемпиона мира?! И тут меня нехило, значит, проняло: я сразу забыл о черножопой на трибуне. Развернувшись лицом к итальяшке, замурлыкал на низких нотах, точно кот, подбирающийся к хозяйской колбасе: — Смойся, съебись, утекай, сгинь в туман, утухни, прикинься ветошью, понятно объясняю? Чемпион?! Дерьмо ты, вот кто! Розарио ненадолго отключился, переваривая многооттенковый русский сленг, и только спустя минуту ошарашенно спросил: — Плисецкий? — Не-а, папа римский, а вон там тусуются мои кардиналы, — кивнул я на Туманова с обслугой. — Вы очаровательны! Смеясь, он отошёл и заговорил с Крисом, возвращающимся со льда. Я немного сдулся, вспомнив, куда шёл, плюнул на цель и бухнулся на скамейку в первом ряду, злобно бросая косые взгляды на итальяшку. Обаянию Розарио оказались подвержены все: как только он приближался, каждый начинал дебильно лыбиться; ничего не значащий трёп, пара фраз, и вскоре Вендичи под радостные аплодисменты принялся выделывать фигуры высшего класса, так, словно обращался только ко мне: «Ну чего, Плисецкий, съел? А я ещё и не так могу! Тоже мне, бывший чемпион, — смотри на чемпиона нынешнего и завидуй». А завидовать было чему; и, пока я растравлял в себе чувство собственной неполноценности, кикимора с пятым размером и дредами уселась рядом. Зыркнула на меня, словно я ей денег должен, и на чистом русском заговорила: — Ты любишь Отабека? Во дура! Стоило ехать в Канаду, готовясь к чемпионату мира, чтобы здесь встретить русскоговорящую негритоску с самым неожиданным вопросом. — А тебе какое дело? — Ты должен с ним встретиться. — С какого хуя? — Ему очень плохо. — Насрать! — Грубиян, ты даже не понимаешь, какой он хороший человек! И как он страдает! Он хотел подойти к тебе ещё в России, скупил все тюльпаны в Москве, ждал! А ты прошёл мимо, даже не взглянув на него! Потом Бек сорвался в Бельгию за таблетками! Отдал огромные деньги за них, между прочим, и всё это ради нескольких минут рядом, а ты — спал! Я говорила: «Разбуди, пусть хоть спасибо скажет», а он только волос твоих коснулся кончиками пальцев. «Большего не достоин», — ответил, и так грустно он это сказал, что я едва ли не разревелась. Хватит мучать Бека, скажи ему, что тоже любишь и хочешь встречи. — Агась, «здравствуй, Отабек, ничего, если я стану твоей второй женой»?! Или, — я подозрительно осмотрел чертовку, — третьей? У мусульман положено до четырёх, ты можешь на досуге и ещё одну — или одного — присмотреть, а чё. Гарем, ёпт твою за ногу! — Дурак! Нет у него никого… и не было! — Он женат! — На моей девушке! Айгуль — моя любимая! Бек лишь помог ей бежать из Казахстана, заключив фиктивный брак ради канадского гражданства, где мы хотим остаться. — Так я и поверил! — Поговори с ней, с ним, — со мной, в конце концов! — Вам надо, вы и говорите, живите счастливой шведской семьёй, а меня оставьте в покое! Пусть пришлёт чек, я оплачу лекарства, но большего не получите! Не хочу вникать в ваши извращения. Всё! Достали! Раздражённый донельзя, я подскочил на скамейке, не глядя на катающегося Вендичи, бросился на выход. Они возникают, как картинки из прошлого — Виктор, Отабек; словно забытые кадры, снова и снова появляются на экране памяти, а я? Я уже не чувствую к ним интереса! Болезнь измотала меня, выскребла из души всю радость; я устал мучиться, хочу просто, просто жить! У бортика, опёршись локтями на деревянный кордон, задержался: — Слышь, Вендичи. Айда сегодня в кафе вечером, посидим, поболтаем! Расскажешь, что я пропустил за три года! Розарио словно ждал этих слов, аж весь засветился, с размаху вмазал передком лезвий в бортик, отчего гул пошёл по всему стадиону: — О, с преогромным удовольствием! Я всегда восхищался вами, синьор Плисецкий, ледяной тигр России! Только я предлагаю ресторан и выбор оставляю за собой! В пять, у гостиницы! Узнав о предполагаемой встрече, Туманов озаботился не на шутку, стал учить, как разговаривать с ушлым итальянцем, а Генка только хмыкнул: — Ты давай поосторожнее с этим типом, поговаривают, у него есть связи в мафии. — Разве ты меня не защитишь? Разве не для этого таскаешься за нами на все сборы? Рыбий глаз сердито фыркнул на меня: — Взрослеешь, Плисецкий, и потому учись держать язык за зубами, окей?! Короче, свита, рассредоточившись на местности, вышла в полном составе провожать меня на свидание. Заметив выходящего из дорогой машины Вендичи в строгом смокинге и с белой орхидеей на лацкане, я как-то неуютно почувствовал себя в пошитом в спорткомитете костюме, причём на размер больше. — Я хотел купить цветы, но подумал, они излишни, — тон Розарио сменился и сейчас звучал душевно. Я исподлобья глянул на его холёную морду и неуверенно улыбнулся в ответ. — Действительно, излишни. Обменявшись ничего не значащими фразами, мы залезли на заднее сиденье. В последний момент я заметил знакомый силуэт негритянки, дежурившей возле киоска с видом типа покупающей газету. И подумал: а пусть передаст казаху, будет знать, как жениться — и громко хлопнул дверцей. Собственно, Розарио оказался не таким мудаком, как мне показалось с первого раза: привезя в действительно шикарный ресторан, он обставил свидание с ненавязчивой роскошью, предложив для начала чашечку кофе. — Я всегда восхищался вами, синьор Плисецкий. А можно я буду обращаться к вам по имени — Юрий? — Валяй! — Юрий! В пятнадцать выигравший мировой первенство — потрясающий, выдающийся факт! Пришлось скромно опустить ресницы: всё-таки с восхвалениями итальянец немного переигрывал, видимо, считал, что сможет поймать меня на лести. Но не тут-то было. — А ты — в шестнадцать! Разница всего в год. — О, если бы не твоя досадная травма, Юра, не видать мне золота! Я так сильно хотел познакомиться! Жаждал тебя увидеть, но прошло целых три года! — Мне жаль. Я взял чашку со стола, поднёс к губам. От кофе пахло какой-то пряностью — сильно так несло приятной горечью. Передумав пить, я поставил кофе обратно. — Всё в прошлом! И сейчас я счастлив, сидя с тобой рядом, — Розарио шустро подвинул свой стул и оказался на расстоянии вытянутой руки, я отпрянул. Не понимаю, но почему-то как высокочастотный ток прошёлся по нервам от головы до ног. Подняв голову, я разглядел покачивающуюся под потолком тусклую лампу в круглом абажуре. Такую же, как в почти забытом кошмаре. В России, в другом ночном клубе. — Мне надо выйти! Я бежал. Ну да, я как идиот подорвался в туалет, и там меня вырвало прямиком в раковину, до унитаза не успел. Страх! Ужас, казалось бы, давнишний, забытый, проснулся в сердце, дыхание перехватило. Смывая грязные потёки, я не понимал, что со мною происходит. Почему любой намёк на симпатию отныне вызывает стойкий рвотный рефлекс? Тщательно прополоскав рот, отдыхая, повернулся спиной к умывальнику и встретился с Вендичи глазами. Теперь он стоял ещё ближе, почти вплотную. В туалете были только мы, дверь, закрывавшаяся слишком плотно, не пропускала звуков, и даже если я буду орать — вряд ли кто услышит. — Тебе плохо? — Нет, уйди! — Смотри, у тебя пятнышко на пиджаке, вот здесь. И я как последний лох повёлся, расслабился, опустил глаза и почувствовал, как Розарио, крепко схватив за локти, прижал к себе, шепча на ухо: — Я уничтожу тебя, Плисецкий! Раздавлю как блоху, если посмеешь приехать на чемпионат! Убирайся, откуда вылез, и сиди там тихо! Задохнувшись от услышанных слов, я попытался вырваться, шипя, заёрзал в сильных руках итальяшки: — Бабушку свою пугай, мерзавец! А тут он вдруг рассмеялся, мгновенно изменясь в лице, так, словно и не было тихих угроз; а всё потому, что скрипнула дверь кабинки, и из неё показался вдрызг пьяный Рыбий глаз. Широко зевая и отдуваясь, сунул руки под струю воды у соседнего умывальника: — Не стесняйтесь, ребятки, считайте, меня тута нет, — сказал на английском совсем без акцента. Розарио злобно ухмыльнулся: — Дрессировщик! Поздравляю, Плисецкий, ты даже в туалет ходишь в сопровождении. Чувствуя, как всё во мне закипает, я процедил сквозь зубы: — Генка, выйди! — Ну уж нет, тогда одного из вас отсюда вынесут! Зачем нашим странам международный скандал? Мы сейчас разойдёмся мирно; кстати, молодой человек, это ваши там два бугая у портье в ногах отдыхают? Уж извините, я их немного приложил, да не рассчитал удара. Вендичи вздрогнул — видимо, очень рассчитывал на поддержку — и пулей вылетел вон. — Я же предупреждал: осторожнее с итальянцем, — мирно заключил Генка. — На рожон не лезь! Мы здесь, чтобы тренироваться, вот и тренируйся, а остальное оставь мне! — «Остальное» — это что? — А не твоё дело, выиграй золото стране, тогда и спрашивай. Переругиваясь, мы вышли из ресторана; я спросил, был ли в кофе яд или что-то иное. — Да не, всё чисто. Больше мы не говорили о Розарио и нашей встрече: тот на следующий день уехал из Ванкувера, а я продолжил занятия. И всё-таки последствия той встречи не замедлили явиться. Хотя Генка и утверждал, что мне нечего бояться, но теперь я подмечал всякие несущественные детали, удивительным образом появляющиеся и исчезающие, как по мановению волшебной палочки. Я заметил, что воду пью только из рук Туманова, ем за отдельным столиком и всегда в одиночестве, даже одежду мою стирают в номере, не доверяя местной прачечной. Раньше всего этого я не замечал, а теперь… буквально каждый из приехавших выполняет строго свою часть работы под неусыпным взглядом Жоржика. Порой мне становилось страшно: казалось, он даже во сне следит за мною, при этом его прозрачный глаз светится наподобие морского маяка. Не знаю, скольких бед я избежал благодаря его патронажу, предполагаю, немало; но однажды и он прокололся. В тот день я, откатав пять часов без перерыва квалификационные упражнения, без сил рухнул на скамейку, даже не сняв коньков, и хотел только долгого, желательно спокойного, отдыха. Тяжело дыша, уставился в пол и в этот момент почувствовал на губах чью-то руку: кто-то, подошедший сзади, резко сунул мне в рот тряпичный кляп, запихивая глубоко, как только мог. Лишённый знаменитого «плисецкого ора», я взмахнул руками, пытаясь освободиться, и — ослеп: реально перестал видеть, потому что на голову надели плотный мешок и, завязав у горла, потащили прочь. Не скажу, чтобы я не сопротивлялся — лягался я будь здоров, но силы оказались неравны. Мой похититель волок добычу, словно паук муху, невзирая на отчаянные попытки вырваться. — Вендичи, гад! Убью!!! — мычал я сквозь засунутую меж зубов тряпку. Чувствуя, как меня бросили на пол, и слыша, как хлопнула запираемая дверь, принялся по-быстрому разматывать завязки. — Чёрт, чёрт, чёрт… В комнате, слабо освещённой единственной голой лампочкой, не было ничего, что можно было бы использовать как оружие. Памятуя о недюжинной силе похитителя, я скоренько допетрил: в рукопашной не выстою, значит, надо придумывать нечто иное. С трудом поднявшись на ноги, побрёл в угол и, слыша звон коньков, понял: снять их и, зажав один в руке острозаточенным лезвием наружу, встать у двери. Тем более стена в этом месте имела выдающийся каменный парапет и, взобравшись на него, я получал небольшое преимущество в росте. План был прост до дебилизма: смазать по морде первого входящего и со всей дури рвануть отсюда. Последствия и проценты успеха были не по моей части; потому, плюнув на них, я застыл у двери, отведя руку и держа на весу довольно тяжёлый конёк. Потянулись минуты, каждое мгновение я ждал звука ключа, ждал и трясся: нет, не от испуга — от злости; и, когда, наконец, послышались шаги, понял — время пришло. Как перед выступлением, громко вдохнул, задержал воздух в лёгких и, только показалось плечо незнакомца, отбросил всякую жалость. Я ударил его со всего размаху, со всей дури, так, как мог только загнанный в угол тигр, смертоносной лапой с лезвиями-когтями. Конёк серебряной молнией рассёк пространство и располосовал лицо входящего, глубоко входя в кожу, выпуская фонтанами кровь. Удар был великолепен! Человек, всхрапнув, упал на колени, инстинктивно зажимая страшные раны смуглой знакомой рукой. Привалился к косяку, слепо пытаясь защититься, сжался. А я? Я думал: вот оно, спасение; метался как мышь в незнакомых закоулках, радуясь отсутствию преследования, слыша за собой крики: «Полиция! Врача!» Видимо, похититель был не один, и сейчас его дружбаны пытались спасти то, что осталось от его покерфейса. Найдя укромный угол и в сотый раз убедившись в одиночестве, присел, переводя дыхание, и озарение вспыхнуло горьким сожалением в мозгах: — Мои коньки! Они остались там! Лучшие из лучших, сшитые по специальной мерке, любовно носимые и вычищаемые после каждой тренировки — остались там, рядом с телом! Значит, мой арест — дело времени! Что ж ты недоглядел, Генка-Жоржик-Рыбий глаз! Пойду ему рожу, что ли, намою!