Кровь на льду не стынет.

Ночью я долго не мог уснуть, жалея коньки. Даже хотел вернуться: а вдруг они там лежат никому не нужные; но, понимая всю абсурдность затеи, оставался в комнате. Генка молчал, он вообще отгородился от меня, потому было даже немного обидно. В конце концов, именно он проворонил похитителя, теперь, значит, и разговаривать не хочет. Маясь бессонницей, я вышел на балкон; было зверски холодно и по-зимнему темно. Укутавшись в меховую куртку, повязав на шею пушистый шарф, сел в пластиковое кресло, оставшееся здесь с летних времён. Дул стылый ветер, где-то лаяла собака. И это — жизнь, к которой я стремился в клинике? Увы, я по-прежнему страшно одинок: казалось бы, получивший признание, имеющий возможность свободно кататься, я не перестал быть никому не нужным. Некстати вспомнилась поездка в родной город, к деду. Только-только подсобрал деньжат, хотел типа памятник с оградкой, как обещал, и уже видел в розовых мечтах наш совместный портрет с дедом (все равно же скопычусь, а так выйдет экономия), так вот, приезжаю, и… бац! Уже стоит! Эдакая каменная махина с чёрным крестом на верхушке, с фотографией деда, и даты выбиты. Нет, ну не западло ли, всё за меня сделали, даже могилу украсили! Смотрю — цветы лежат. Ленточкой перевязанные, с надписью: «От любящего внука». Блин! И кто вместо меня здесь хозяйничает?! Служитель кладбища сознался, что это он носит цветы, и ещё год носить будет каждый день, дескать, ему за это заплатили. И за порядком следит, и вообще — считает внука Юрочку самым замечательным внуком на свете. Короче, ушёл я с кладбища, обворованный чужой заботой. Ясно как день: Отабек деньгами сорит направо и налево; лучше бы семье посылал, чем выставлять меня полным дерьмом, который не может деду даже цветов купить! Или девку свою пусть обихаживает, всякого барахла ей покупает. И чего я завёлся? Действительно, надо сходить один раз и всё прояснить, на месте! Моя жизнь — это моя жизнь, и мой дед — это только мой дед! И вообще!.. Начиная замерзать, я пожалел, что так и не привык курить — сейчас было бы в самый раз подымить горькой сигаретой; потому, вздохнув, поплотнее завернулся в широкий шарф и продолжил унылые посиделки наедине сам с собой. Днём все прошло гладко: найдя запасные коньки, я откатал программу, получив от Туманова пару кислых комплиментов, и смылся. Переодевшись, лихо вылез в узкую форточку спортивной раздевалки. Найти гостиницу, где засели казахские фигуристы, не представлялось труда: ещё накануне изучил интернет и, выбрав верный путь, поскакал выяснять отношения с Алтыном. Примерно знал, что ему сказать, типа: хватит меня унижать, я не маленький, ну и про дедушку; короче, придумал пафосную речь и даже со стороны полюбовался на обличающего самого себя, как вдруг известие о том, что Отабек в больнице, разрушило тщательно разработанный образ. — Да ладно?! Простыл? — Травму получил! — Угу, и надолго зависнет? — Надолго, говорят, надо пластику лица делать! — Это ж надо так наебнуться! Я присвистнул, оглядывая полупустой вестибюль гостиницы. Парень, с которым я разговаривал, горько вздохнул: — Пропустит чемпионат, а он так к нему готовился… Ой, смотри: Айгуль, его жена, — видно, из больницы, давай её спросим! И чего я попёрся? Ну почему я вечно выбираю самый проигрышный вариант?! Увидев меня, казашка отшатнулась как от врага. Я заметил только её красные заплаканные глаза и искусанные сухие губы. Желая быть вежливым, спросил: — Ну как в общем? Жить будет? Девка едва держалась на ногах, озиралась, видимо, в поисках поддержки и медленно так, бочком-бочком отступала к лифту. — Я, кажется, спросил, как здоровье Отабека? — Ему лучше. Еле слышно прошептала, думая, как бы сдёрнуть от моей настырности. — Слышь! Дело у меня к нему, колись, где твой муженёк бока отлёживает! — Нет! Нет, только не сейчас, только не ты! — Совсем, что ли, тронулась? Не бить же я его собрался, деньги передать хочу… ну и типа перетереть пару моментов. — Никогда! Всё понятно, ревнует! Смех разобрал меня; куражась, наклонился почти к самому лицу девки, растягивая слова, подленько пропел: — И ничего-то ты не сделаешь, он меня любит! Ну чмо, да и только! Это я про себя, ведь знаю — ничего у меня с казахом не будет, а эту дуру сейчас утоплю. Айгуль вдруг выпрямилась, глаза сверкнули злостью: — Да! Любит! Даже после всего, что произошло, винит только себя! Он самый лучший человек на свете! Ты же кизяк! И… я замер с открытым ртом: во-первых, не знал, что означает последнее слово, хотя, судя по злости, с которой оно было произнесено… А, ладно, меня и не так именовали! Проехали! А во-вторых… Ой! Неизвестно откуда выскочила черномазая и, вереща, попыталась вцепиться в рожу. — Подлый, гадкий крысёныш! Ого, а по части ругани она могла бы давать уроки! Пытаясь отбиться, я отступил, защищая лицо, выставил руки вперёд. — Мерзавец, — она лупила меня злобно сжатыми кулачками, точно молотильная установка. — Хватит, Бабетта, мало нам неприятностей?! Жена Беки пришла на помощь, со слезами в голосе принялась отталкивать от меня негритоску, а та всё не унималась: — Плохой! Самый плохой, за что ты Бека ударил?! — Да не трогал я его! Отвяжись, дура! — А кто ему лицо изуродовал?! Скажешь, не ты?! — Я? Я и пальцем… Ого! Стоп, ребята, давайте по порядку! Ты меня украла? — И сказала Отабеку, что его ждёт один человек. Думала, ты как друг с ним наконец встретишься, поговоришь! А ты оказался выродком! — Меня похитили! Я подам в суд! Я защищался! — Ты даже не взглянул на него, убийца! — А чего там смотреть! О чём я вообще мог думать! Мне одевают мешок и насильно тащат не пойми куда! Я чуть не обосрался от страха! — Перестаньте, вы оба! — Мы одновременно заткнулись и посмотрели на зарёванную Айгуль. — Сейчас не время выяснять отношения. Да, Бабетта виновата и ответит. Ты, Юрий, тоже: не разобравшись, напал на Бека! В общем, виноваты мы все, а страдает только он! — Во дела! Я уже и не знал, что сказать. Не найдя ничего лучшего, поинтересовался судьбой коньков. — Успели их спрятать до прихода полиции, Бек очень просил. Сказал, сам упал на острый косяк двери. Злость как-то сошла на нет, и я почувствовал даже некое раскаяние. — Ну, теперь-то могу узнать, где больница, и типа… передачу принести?! Девки переглянулись, точно решая, насколько я опасен для их обожаемого Бека, и нехотя согласились. Закупившись апельсинами, не без волнения заявился и, назвав фамилию Отабека, был готов к тому, что откажут и я со спокойной совестью, в одиночку, сожру пять здоровенных апельсинов прямо на крыльце приёмного покоя. Но нет! Бабка-регистраторша только злобно зыркнула на меня и пропустила. Запах йода и грязных бинтов ударил в нос, знакомый, слишком знакомый воздух клиники защекотал нервные окончания. Скоро мне ложиться на четвёртую химию — почему-то страшно, как никогда. Ведь раньше я почти смирился с окончанием карьеры, и смерть стала обыденным делом, даже порой желанным итогом, а сейчас всё иначе: я вновь почувствовал вкус борьбы, я вдруг перестал быть ожившим покойником, снова поверил в жизнь, я захотел жить! И если не перенесу химию, будет страшно обидно. Весь в мыслях о собственной персоне, я не заметил, как очутился перед палатой с названным номером. Остановился, успокоил дыхание. Сейчас я увижу Беку, и главное здесь — не раскисать, сказать твёрдо: отстань! Сунуть деньги, любовно припрятанные на груди, собранные за полгода призовые суммы, и свалить. Таков план! Плисецкий, не просри задание, не дай себя втянуть в жалость! Настроившись и внутренне как-то сжавшись, я шагнул вперёд, выставив, как жертвенного ягнёнка, пять огромных оранжевых апельсинов. В палате оказалось шесть человек. Ну, я, конечно, не рассчитывал на такое количество зрителей… а, в конце концов, даже лучше, буду в тонусе. И вот засада: у всех лица перевязанные, ну, поди найди среди них своего. — Бека! — неуверенно, тихонько позвал я, — Бека, ты где? Сидящий на кровати у самой двери мужик с интересом посмотрел на меня, на плохом английском спросил, кого ищу. — Отабек? Крайний у окна, у него сегодня уже побывали друзья. Ты немного опоздал. Ровно десять шагов! Не забывай про апельсины! Я мучительно долго преодолевал разделяющее нас пространство, готовый в любой момент сбежать. — Бека! Это я! Он даже не пошевелился, так и остался сидеть, низко опустив голову, сжав пальцы в замок. Запальчиво насупившись, я фыркнул: — Не хочешь на меня посмотреть?! Ну и ладно! Я вот тут шёл мимо, гляжу: апельсины продают; ну, думаю, надо тебя витаминами подкормить, а то, небось, совсем отощал на больничных харчах. И снова каменное молчание. Ну понятно! Я ему по херу! Тогда, может, деньги? — Вот, возьми! Не зная, что ещё сказать, бросил на кровать тугую пачку долларов: — Можешь пересчитать, здесь ровно тысяча! Это за таблетки и памятник! Последний, кстати, дрянь! Я другой сделаю! Нет, ну не скотина ли? Я стою перед ним, дёргаюсь как шут, а он типа: знать тебя не хочу, иди гуляй! — Короче, всё! Скажи своей негритянке: в суд подавать не собираюсь, пусть вернёт мои коньки и разойдёмся с миром. Уф, кажется, все вопросы прояснил! Или нет? Ну почему он молчит! Ну сказал бы, ну я не знаю, чего! Ну почему Виктор смог, а Бека не может, или не хочет, или я для него кучка дерьма, как сказала та баба — «кизяк»?! — Я, между прочим, национальное первенство выиграл. Придурок, он знает! — У меня лучшая и самая сложная программа! Мой тренер получает самый большой гонорар за всю историю российского катания. Мои костюмы шили в мастерских Мариинки… — Я счастлив… Задохнувшись на перечислении собственных успехов, я почти не расслышал глухой ответ. А когда понял, что блокада прорвана, заткнулся, не зная, как продолжать. Бека пришёл на помощь: — Ты спрашивал, счастлив ли я? Да, счастлив, оттого что сломал твой памятник. — И чё в этом прикольного? — Ты жив, и большего счастья мне не надо. — Ну да, расскажи ещё, как рыдал! Врёшь! Я никому не верю, все предатели! — Ты помирился с Виктором? — Ну, туда-сюда. — Это хорошо. Ему нужна поддержка. — Конечно, у тебя же она есть, даже целых две! Надувшись, я отвернулся с обидой, разглядывая в окно стену соседнего корпуса.  — Я люблю тебя. И как он это сказал! Так тихо, так… уууу… нежно! Я едва не дал слабину, чуть было не присел на кончик его кровати. Вовремя спохватился, сделай я такое — и пиши пропало, а потому, собравшись, выдал: — Ты женат и обязан любить жену. — Айгуль мне не жена, и никогда ею не была. К тому же, полгода, как мы развелись. — Ага, так и поверил! — Спроси у неё. Щаз! Хотя, оно, конечно, неплохо, если бы на самом деле, но кто знает… — А живёте, значит, вместе? — Не совсем. У неё есть любимая девушка. — Жирная негритоска? — Не надо так говорить о Бабетте. Она импульсивна, но очень добра. И… всё-таки я присел, чё-то ноги ослабли и враз захотелось: блин, чего мне захотелось, в приличном обществе тщательно скрывают. — Да ладно, а я типа наивный чукотский мальчик? — Прости меня, прости за жизнь. — Чё? Ты чего такое говоришь? Если бы ты помер, то кому бы я апельсины таскал?  — Красивые, — наконец развернувшись ко мне, Бека смог посмотреть в лицо. Ровно половину его фейса занимали бинты, из-под них виднелся только один глаз, здоровая щека и половинка рта, грустно сжатая. — Я… типа… и завтра приду, а чё? Не всё же время тренироваться! Ты давай ешь цитрусы, чтобы за вечер всё умял! Обратно летел как на крыльях, проскочил мимо зевающего Генки, озорно ему подмигнул. — Похоже, дела идут на лад? — Похоже, кто-то лезет не в своё дело! Засмеялся, и чуть ли не закрутился по вестибюлю. Вечером поел с аппетитом, Туманов заметил перемену, сказал, дескать, я прямо-таки расцвёл; вместо привычной грубости отсалютовал ему стаканом с соком. В номере меня уже ждал ещё один сюрприз — упакованные в незаметную серую бумагу коньки. Разглядывая их, обнаружил на одном лезвии следы крови: видимо, второпях лишь ополоснули стоящие не менее пятидесяти тысяч евро стальные подошвы, а может, им было не до того? А может, больно смотреть, неужели они любят Беку? Нет! Он сам сказал, ничего нет! И я хочу в это верить, потому что, если это не так, зачем жить?! Неужели я… Да ну! Нет! Быть не может! Пять яблок и бутылка минеральной воды! Надев выходную леопардовую безрукавку и вычистив по случаю кроссовки, двинул по знакомой дорожке, на повороте помахав рукой Генкиному шпиону, прокричал: — Я иду к Беке! И побежал, вот не вру! Скакал как конь, по замёрзшим лужам, подмигивал прохожим, те улыбались мне в ответ, даже солнце в тот день выглянуло из туч! — Отабек Алтын! — распевал я, тряся покупками, в приёмном покое, дожидаясь сварливую бабку, сверяющую в регистрационном журнале имена, разрешённые для посещения. — Сорри, вы исключены! Вчера ваше имя было вычеркнуто из списка. Ну ни хрена себе засада!  — Кто посмел? — Это конфиденциальная информация. Ага! Знала бы, с кем говорит, старая клюшка, с кем имеет дело, вряд ли бы решилась меня останавливать! С обворожительной улыбкой, упаковав в рюкзак бутылку минералки и яблоки, вторично форсировал неприступную границу. — Охрана, подойдите на пост! — Расступись! Русские идут! С кличем воинственных предков я сиганул через загораживающий вход металлический заборчик, перелетев одним прыжком непреодолимое для слабаков европейцев препятствие, оставляя далеко позади службу охраны в виде двух толстомясых бугаёв. Те, не привыкшие ловить юрких шкодливых мальчишек, выдохлись уже после первых десяти минут погони и, остановившись у щита безопасности, принялись жать на все кнопки, вызывая подкрепление. Имея небольшую фору, я вломился в палату, с шумом захлопнув за собой дверь. Кровать Отабека пустовала. — На перевязке, — подсказал сосед. — Слышь, друган, там типа меня ищут! Ты же не сука, не выдашь? Слыша шаги за дверью, на карачках уполз под кровать Беки, забиваясь там в самый тёмный угол. Мимо протопали ноги в серых больничных тапочках, послышался тихий разговор на английском, а затем в пыльное убежище всунулась перевязанная физиономия казаха, улыбающаяся одним уголком рта — другой был недоступен. — Юра! Ты почему здесь? — Дык… ведь ищут! Типа мне запрещено с тобой видеться? — Почему? — Сам не знаю! Не стой, лезь сюда! Смотри, я тебе яблочка приволок! Больше ни о чём не допытываясь, казах влез за мною под кровать и, едва разместившись, придвинулся почти вплотную. Меня бросило в жар, но виду не подал; обтерев о безрукавку яблоко, с хрустом надкусил и протянул казаху: — Сладкое, жуть! Смущаясь, он попытался откусить совсем маленький кусочек, и я заметил, как стерильный белый бинт окрасился выступившей кровью. — Прости, — запоздало сообразив, что Беку, очевидно, кормят по-другому, извинился; он же, несмотря на боль, постарался раскрыть немного рот и попытался укусить — получилось скорее поцеловать плод. — Мы с тобой прямо в раю! — радостно зашептал я, вытягивая ноги в пыльном подкроватье и располагаясь со всевозможным комфортом. И почувствовал прикосновение кончиков пальцев к подбородку: Бека медленно очертил большим и указательным пальцем нижнюю челюсть и слегка потянул на себя. Я подумал немного, а затем подался вперёд, сокращая и без того минимальное расстояние. Мой первый — ан нет, второй — поцелуй с Бекой вышел каким-то смазанным, отдающим стрептомициновой мазью и пропахший каким-то антисептиком. Корявый бинт постоянно мешал, почему-то я попадал губами именно в него, мы тыкались друг в друга как слепые щенки и замирали от счастья. — Прости за смерть, — запоздало прошептал я, — прости раз и навсегда, как я тебя прощаю за жизнь.